Главная Обратная связь

Дисциплины:






Вступление во власть 3 страница



Седьмого января бояре отклонили кандидатуру М.Ф. Романова, предложенную казаками, и высказались в пользу Карла Филиппа, шведского королевича. Оказывается, казаки, помимо молодого Романова, имели в виду еще двух кандидатов – князей Д.Т. Трубецкого и Д.М. Черкасского. Но голосовались кандидатуры В.В. Голицына, И.М. Воротынского. «Повесть о Земском соборе 1613 года» приводит в связи с этим также имена бояр Ф.И. Мстиславского, главы «семибоярщины», Ф.И. Шереметева, И.Н. Романова, И.Б. Черкасского. Наконец, всплывали и имена князя Д.М. Пожарского, одного из руководителей Второго ополчения, князя П.И. Пронского.

Некоторые из кандидатов, по сообщениям источников, вели в свою пользу агитацию (в том числе Романовы), тратили немалые деньги на угощения. Например, Пожарский – до двадцати тысяч рублей, по утверждению дворянина Л. Сумина, прозвучавшему, правда, двенадцать лет спустя, да еще в пылу ссоры с князем В. Ромодановским Большим. Д.Т. Трубецкой целых полтора месяца устраивал пиры для казаков, которых в ту пору собралось в Москве немало, десять тысяч человек.

Самым подходящим по знатности (потомок Гедиминаса, великого князя литовского!), уму, способностям считался князь Василий Васильевич Голицын. Но его, как и Филарета, держали в плену предусмотрительные поляки. Остальные кандидаты – люди способностей отнюдь не выдающихся. «Московское государство, – пишет Ключевский, – выходило из страшной Смуты без героев; его выводили из беды добрые, но посредственные люди. Князь Пожарский был не Борис Годунов, а Михаил Романов – не князь Скопин‑Шуйский. При недостатке настоящих сил дело решалось предрассудком и интригой».

После всех споров, волнений и несогласий победила кандидатура шестнадцатилетнего Романова. Однажды, по рассказу одного хронографа, какой‑то галичский дворянин подал на соборе письменное мнение о Романове: он – де ближе всех по родству с прежними царями. Среди делегатов говорили и о том, что будто бы сын Грозного, умирая, завещал престол Федору Никитичу Романову, отцу Михаила, теперь монаху и польскому пленнику; что патриарх называл Михаила как возможного преемника царя Шуйского менее двух лет тому назад.

Из среды депутатов раздались возгласы:

– Кто принес такую грамоту? Кто? Откуда?

К столу, за которым сидел Пожарский, подошел донской атаман. Тоже протянул письменное мнение. Князь Дмитрий Михайлович спросил его:

– Что это ты подал, атаман?

– О природном царе Михаиле Федоровиче.

Нужно сказать, что подобные «писания» в пользу Михаила еще накануне подавали группы дворян, богатых купцов, казаков, жителей Северской земли. В литературе распространено мнение, что решение собора в пользу Романова предопределила позиция казаков. Конечно, она сыграла свою роль.



«Повесть о Земском соборе 1613 года», составленная, вероятно, по свежим следам событий, сообщает данные, свидетельствующие в пользу мнения о большой, если не решающей роли казаков в царском избрании. Она, между прочим, описывает «столы честныя и пиры многия на казаков», которые давал Трубецкой, мечтавший, как и некоторые другие вельможи, о царской короне. Но те, кого он с надеждой угощал, всерьез на него как на возможного кандидата не смотрели: «казаки же, честь от него принимающе, ядяще, и пиюще, и хваляще его лестию, а прочь от него отходяще в свои полки браняще его и смеющеся его безумию такову».

Бояре тянули время на соборе, стремясь решить вопрос о царе «втаи» от казаков и дожидаясь их выезда из Москвы. Но те не только не уезжали, но вели себя активней. Однажды, посоветовавшись «всем казацким воинством», они послали до пятисот человек к Крутицкому митрополиту. Насильно, выломав ворота, ворвались к нему во двор и «грубными словесы» потребовали:

– Дай нам, митрополит, царя государя на Росию, кому нам поклонитися и служити и у ково жалованья просити, до чево нам гладною смертию измирати!

Испуганный митрополит, «бежа через хоромы тайными пути к бояром», сообщил им:

– Казаки хотят мя жива разторгнути, а прошают на Росию царя.

Бояре и дворяне спешно созвали депутатов на собор. Пригласили казаков, и их атаманы повторили казацкое требование о скорейшем избрании царя. Бояре пытались лавировать:

– Царские роды минушася, но на Бога упование возложим и по вашей мысли, атаманы, и все войско казачье, кому быти подобает царем: но толико из вельмож боярских.

Далее следует перечень названных выше восьми бояр.

– Толико ли, – спрашивали казаки, – ис тех вельмож по вашему умышлению изобран будет?

– Да, ис тех изберем и жеребьем, да кому Бог подаст.

– Князи и боляра и все московские вельможи! – возражал на соборе казачий атаман. – Не по Божий воли, но по самовластию и по своей воли вы избираете самодержавного. Но по Божий воли и по благословению благовернаго, и благочестиваго, и христолюбиваго царя государя и великого князя Федора Ивановича всея Руси при блаженной его памяти, кому он, государь, благослови посох свой царской и державствовать на Росии князю Федору Никитичу Романову. И тот ныне в Литве полонен. И от благодобраго корене и отрасль добрая и честь – сын его князь Михайло Федорович. Да подобает по Божий воли на царствующем граде Москве и всея Русии да будет царь государь и великий князь Михайло Федорович всея Русии.

Бояре, по словам автора повести, «все страхом одержими и трепетни трясущеся, и лица их кровию пременяющеся». Все молчали, только И.Н. Романов возразил:

– Тот князь Михайло Федорович еще млад и не в полнеем разуме. Кому державствовати?

– Но ты, Иван Никитич, – услышал ответ он, – стар, в полне разуме, а ему, государю, ты по плоти дядюшка прироженный; и ты ему крепкий потпор будеши.

Настойчивость казаков возымела действие. Но дело не только в ней. Кандидатура Михаила в конце концов устроила большинство депутатов собора. Действительно, сыграли свою роль родство с династией Рюриковичей‑Калитовичей, хотя бы и по женской линии; имя отца Филарета, митрополита, по решению первого самозванца, патриарха – по воле второго (а среди депутатов, тех же бояр, дворян, казаков, немало было «перелетов», сторонников обоих «воров»). В Михаиле многие, прежде всего представители низов, увидели «доброго» царя, имея в виду нрав, сходный с тем, которым судьба наделила его двоюродного дядю, царя Федора Ивановича.

Окончательный приговор о царе состоялся 21 февраля, ровно полтора месяца спустя после первого заседания собора. До избрания по стране ездили посланные собором представители, выясняя по городам и уездам мнение народа о намеченном кандидате. К назначенному дню приехали в Москву и они, и отставшие выборные депутаты собора, в том числе князь Ф.И. Мстиславский и иные бояре, из членов «семибоярщины», приверженцев поляков и самозванцев. Народ, по сообщениям представителей, с радостью приветствует кандидатуру Романова.

Итак, в первое воскресенье Великого поста, 21 февраля, Земский собор провел последнее заседание. Представители всех чинов подали письменные мнения. Сошлись в едином: царем быть Михаилу Федоровичу Романову. После этого от собора на Лобное место Красной площади, заполненной от края до края народом, вышли Феодорит, рязанский архиепископ (патриарший престол пустовал – бесстрашного Гермогена поляки уморили голодом в тюрьме), келарь Авраамий Палицын, Новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Василий Петрович Морозов. Спросили:

– Кого вы хотите в цари?

– Михаила Федоровича Романова!

Вопрос был решен – царем провозгласили молодого Романова, в котором все «видели, – по словам Ключевского, – не соборного избранника, а племянника царя Федора, природного, наследственного царя». Как говорит один хронограф, Михаила избрали «сродственного его ради соуза царских искр». А. Палицын считает нового царя «избранным от Бога прежде его рождения». Другой его современник, И. Тимофеев, ставит Михаила в один ряд с другими наследственными царями – Федором Ивановичем и его предшественниками, игнорируя при этом Годунова, Шуйского, не говоря уже о самозванцах.

Ф.И. Шереметев, родственник Романовых, один из кандидатов в цари на соборе 1613 года, писал в связи с избранием Михаила князю Б.В. Голицыну в Польшу: «Миша Романов молод, разумом не дошел и нам будет поваден». Боярин говорил то, что и царский дядя Иван Никитич Романов, – о молодости и разуме Михаила. Бояре, как видно, надеялись, что при таком царе всеми делами в государстве будут заправлять они, как это было, хотя и в другой обстановке, при царе Федоре Ивановиче. Они «хотели выбрать не способнейшего, а удобнейшего» (В.О. Ключевский).

Во всяком случае, с избранием царя установится, как полагали россияне, прежний наряд, то есть управление государством, как было заведено при прежних властителях России. Сохранилось известие о том, что царь Романов, как и Шуйский в свое время, дал боярам крестоцеловальную запись: «Не осудя истинным судом с боярами своими, никого смерти не предать и вместе с преступником не наказывать его родственников». Согласно другому свидетельству, царь Михаил дал обещание наказывать вельмож не смертью, а заточением. Трудно сказать, соответствуют ли истине оба эти сообщения. С одной стороны, как будто нет: казнь боярина Шеина, отца и сына Измайловых, после капитуляции их войска под Смоленском в 1634 году противоречит им. Но с другой стороны – лет двенадцать спустя после избрания царь Михаил Федорович сообщал воеводам: «По нашему указу сделана наша печать новая, больше прежней, для того, что на прежней печати наше государское титло описано было несполна. А ныне прибавлено на печати в подписи: самодержец (стало быть, раньше этого слова, очень важного в титулатуре российского государя, не было. – В.Б.). А что у прежней нашей печати были промеж глав Орловых слова (какие неизвестно. – В.Б.), и ныне у новой печати слов нет, а над главами у орла корона». Может быть, такая запись, ограничивающая власть новоизбранного царя, поначалу имелась? И только позднее от нее монарх избавился?

…Въезд в Москву царя с матушкой состоялся 2 мая. Москвичи, от мала до велика, встречали их за городом. Затем был совершен молебен в Успенском соборе Московского Кремля. Все присутствующие подходили к царской ручке, целовали ее, поздравляли юношу монарха с великим торжеством. Два месяца с лишним спустя (11 июля) Михаил Федорович венчался на царство в том же соборе. А перед тем в Золотой подписной палате пожаловал в бояре стольника князя И.Б. Черкасского, своего родственника, и стольника же князя Д.М. Пожарского, освободителя Москвы, одного из кандидатов на престол во время недавней выборной кампании на Земском соборе.

Венчал его царским венцом казанский митрополит Ефрем. На следующий день, на память святого Михаила Малеина, в день своих именин, царь Михаил пожаловал Кузьму Минина, еще одного из освободителей Отечества, из нижегородских «говядарей» (торговцев мясом), чином думного дворянина – третьим в тогдашней иерархии (после боярина и окольничего).

Мягкость и доброта нового царя, отмечаемая источниками того времени, подавали простым людям надежду, производили на них хорошее впечатление. Тяготы и лишения, долго еще продолжавшиеся после «великого литовского разорения», они связывали отнюдь не с его именем. Всю вину перекладывали на его окружение, «недобрых» бояр‑советников. В избрании царя Михаила присутствует один момент, очень важный для Смутной эпохи, – его легитимность, в отличие от воцарения, провозглашения самозванцев или даже В.И. Шуйского, знатного боярина, князя, Рюриковича. В избрании этом присутствует воля «земли», народа, познавшего в ту лихую годину не только горечь национального унижения и разорения, но и свою силу: люди убедились, что царство могло, хотя бы на некоторое время, стоять без монарха, но без народа не могли удержаться ни царство, ни монарх.

Правда, все знали, что без бояр, их совета царь Михаил шагу не может сделать. Та же псковская повесть негодует по этому поводу. То, что он дал боярам запись или устную присягу, ограничивавшую его власть, подтверждают Г. Котошихин, бежавший из России в Швецию, В.Н. Татищев, историк XVIII века, писавший по источникам, многие из которых не дошли до нашего времени. Действительно, царь Михаил перепоручил все дела Романовым, Черкасским, Салтыковым, Шереметевым, Лыковым, Репниным. Они распоряжались всем, даже «гнушались» царем, а тот смотрел на все их хитрости, проделки, неправедные дела сквозь пальцы. В придворных интригах весьма была искушена своенравная инокиня Марфа, которую сын‑монарх слушался беспрекословно.

При дворе царили лживость, лихоимство, корыстолюбие. Некомпетентность новых руководителей большого государства, разоренного Смутой до крайности, была вопиющей. «Царь их, – по замечанию одного современника – голландца, – подобен солнцу, которого часть покрыта облаками, так что земля Московская не может получить ни теплоты, ни света… Все приближенные царя – несведущие юноши; ловкие деловые и приказные – алчные волки, все без различия грабят и разоряют народ. Никто не доводит правды до царя: к царю нет доступа без больших издержек…»

Широко распространились местнические споры, причем не только между знатными, «породными» людьми, которые были известны служебными заслугами, своими и предков, но и между всякой мелкотой. Их урезонивали, наказывали. Но все равно находились местники, которые готовы были голову на плаху положить, лишь бы не быть «ниже» соперника по службе.

Раньше думные люди, первые вельможи государства, знали себе цену. «Бывали на нас опалы, – заявил однажды польским комиссарам высокопородный князь Воротынский, – и при прежних царях, но правительства у нас не отнимали». А князь В.В. Голицын вторит ему:

– Нас из Думы не высылывали, мы всякую Думу ведали.

Именно об этом Голицыне знаменитый князь Пожарский, из захудавшего рода, с большим почтением говорил:

– Если бы теперь [был] такой столп, как князь Василий Васильевич, то за него бы вся земля держалась; и я бы при нем за такое великое дело не принялся.

При Михаиле царе в Думе оказались бояре и прочие «тушинские выскочки», нередко из мелкопородных людей, вплоть до выходцев «из черни». Косо смотрели старые знатные на Пожарского и тем более на «говядаря» Минина, ставших первый – боярином, второй – думным дворянином.

Вся эта публика, толпившаяся вокруг трона, не чувствовала твердой руки правителя. Отсюда – и злоупотребления, и неприглядные сцены при дворе: то двое вельмож таскают друг друга за бороды в присутствии царя, то дядя монарший Иван Никитич охаживает палкой провинившегося местника.

Нежелание служить «ниже» соперника – частая причина наказаний, унизительных для местников процедур. Однажды подвергся ей и Д.М. Пожарский. Царь Михаил приказал ему «сказать» боярский чин Б.М. Салтыкову. Князь бил челом царю, что он не может это делать – быть тем самым «ниже» Салтыкова. Дело, разбиравшееся в присутствии государя, показало: некогда князь Ромодановский, сродник Пожарского, служил ниже боярина Михаила Глебовича Салтыкова, был у него «товарищем»; а этот Михаил Глебович в своем роду «меньше» Бориса Михайловича Салтыкова, на которого бьет челом Пожарский. Далее, Пушкины равны по местнической чести Пожарскому, но гораздо «ниже» на местнической лестнице Михаила Глебовича Салтыкова. Когда эти служебные «случаи» читались, князь Дмитрий Михайлович молчал, не возражал – сказать в ответ ничего не мог, так как они соответствовали истине, были записаны в разрядах или иных документах, из которых дьяки их и взяли. Царь потребовал, чтобы Пожарский «сказывал» боярство Салтыкову, меньше которого ему быть можно. Но князь отказался, покинул Кремль и, приехав к себе на двор, прикинулся больным.

Салтыкову чин сказал думный дьяк; в разрядах записали, что делал это Пожарский. Но Салтыков в ответ сам бил челом на князя «в бесчестье». Дело закончилось для Пожарского плохо – его «выдали головою» Борису Михайловичу. Делалось это с соблюдением обычных, неприятных для проигравшего местническое дело правил. Дьяк по приказу царя вел повинного пешком на двор соперника; одна эта процедура выглядела в глазах современников унижением. Приведя, ставил его на нижнее крыльцо и говорил победившему сопернику (тот стоял на крыльце выше), что ему выдают головой такого‑то, в данном случае – Пожарского Салтыкову. Второй из них благодарил за царскую милость, дарил чем‑нибудь дьяка. Затем отпускал провинившегося домой, но запрещал ему садиться на лошадь на своем дворе. Довольно часто потерпевший ругался на чем свет стоит; но победитель на это – ноль внимания.

В особо тяжких случаях царь приказывал бить потерпевшего поражение служилого человека батогами или посадить в тюрьму.

В год своего избрания, на праздник Рождества Богородицы, Михаил Федорович пригласил к своему царскому столу трех бояр – Ф.И. Мстиславского, И.Н. Романова, кн. Б.И. Лыкова‑Оболенского. Третий из них не хотел сидеть за столом ниже Романова, царского дяди, бил в том челом: быть ему меньше Ивана Никитича «невместно». Царь на Лыкова «кручинился», много раз говорил ему, чтобы он у стола был, сидел «под» его дядею. Князь уступил. Но в следующем году, на Вербное Воскресение, повторился тот же «стол» с теми же тремя боярами. На этот раз Лыков наотрез отказался сидеть ниже Романова. Не помогли ни уговоры царя, ни напоминание о прошлогоднем «случае», когда он сидел ниже дяди царя за столом. Лыков уехал домой; посланцам, которые дважды от имени царя требовали его приезда в Кремль, он отвечал:

– Готов ехать к казни, а меньше Ивана Никитича мне не бывать.

До казни дело не дошло, но Лыкова царь приказал выдать головою своему дяде.

Такие дела Михаилу Федоровичу приходилось слушать, участвовать в их разборе довольно часто. Но его одолевали заботы и более неотложные, чрезвычайные. Нужно было налаживать жизнь в разоренной стране; для этого потребны прежде всего средства и силы. Способна ли их дать Россия, только начавшая выходить из Смуты?

Источники того времени сообщают о страшном запустении страны. Многие селения были сожжены, жители их или погибли, или разбежались. В избах нельзя ночевать от смрада – они были забиты неубранными трупами. Картины эти напоминают то, что происходило на Руси в памятную лихую годину «Батыева нахождения».

Многие крестьяне, оставшиеся в живых, забросили пашню или распахивали гораздо меньше, чем до Смуты. Резко возросло число бобылей; в ряде уездов их стало больше, чем крестьян. На Рязанщине (1616 год) пустошей в поместных землях дворян оказалось в двадцать два раза больше, чем пашни. Подобная же картина и по другим уездам. По словам Палицына, в Смутное время «орание (пахота. – В.Б.) и сеятва, и жатва мятешеся, мечу бо на выи (шее. – В.Б.) у всех всегда належащу» – под угрозой меча всякая работа на пашнях или прекратилась, или шла кое‑как. Многие не только крестьяне и прочий «подлый люд», но и мелкопоместные дворяне (особенно к югу от реки Оки) разорились, обнищали, «валялись по кабакам».

Едва ли не по всей Европейской России бесчинствовали шайки интервентов, «своих» разбойников. Со всех сторон неслись стоны, жалобы на «воров», вымогательства воевод и приказных людей. Порча нравов охватила в смутные годы все слои общества, а слабость власти тому не препятствовала и даже способствовала. Исаак Масса, голландец, живший тогда в Москве, наблюдавший не один год то, что творилось в стране, страдавшей от безначалия, резкого ослабления государственного порядка, записал в своем сочинении: «Надеюсь, что Бог откроет глаза юному царю, как то было с прежним царем Иваном Васильевичем, ибо такой царь нужен России. Иначе она пропадет. Народ этот благоденствует только под дланью своего владыки, и только в рабстве он богат и счастлив».

Так размышлял вдумчивый голландец: России нужен, мол, строй деспотический в лице строгого, но справедливого правителя‑царя. А россияне, рабы по натуре, подчиняются только сильной руке монарха, самодержца. Правда, он упускает из виду, что у русских имелись и вольнолюбивые традиции: старинное вече в Новгороде Великом и других городах; крестьянские обшины, мирские сходки, казацкие круги, рады не раз выступали против своих господ‑угнетателей, в том числе и в годы Смуты, даже свергали правителей. Его похвалы в адрес Ивана Грозного игнорируют тот несомненный факт, что его неправедные действия, в том числе и массовый террор, во многом подготовили Смуту с ее разрухой, безначалием; в конечном счете – и избрание царем слабого в делах правления Михаила Федоровича, с гордостью именовавшего Ивана IV своим дедом.

Положение в стране оставалось еще долгое время таким, что можно было прийти в отчаяние. Новая власть начинает принимать меры. 24 мая 1613 года, еще до своего венчания на царство, Михаил Федорович шлет грамоту богатейшим промышленникам Строгановым. В ней ее составители ссылаются на жалобы служивых людей, от дворян до стрельцов и «до всяких ратных людей» (они кровь свою проливали, а теперь «службы своей исполнять им нечем за великою бедностью»). Далее – «в казне нашей (царской. – В.Б.) денег и хлебных запасов в житницах нет, служивым людям жалованья дать нечего». Между тем «выходцы и языки» (выходцы из польского плена и польские пленники) говорят о скором походе литовцев на Москву. «Сколько вы (Строгановы. – В.Б.) с своих вотчин в нашу казну денежных доходов платите, нам про то подлинно неведомо». Послан к ним А.И. Вельяминов взять с их вотчин денежный доход за прошлый и нынешний годы. Кроме того, просить взаймы денег, хлеба, рыбы, соли, сукон и прочих товаров ратным людям для «христианского покою и тишины». Все это «дать без кручины» («Дайте сколько можете»), так как заем будет записан в книги, из которых Строгановым вручат выписи. «А как в нашей казне деньги в сборе будут, то мы вам велим заплатить тотчас». А «службу вашу к нам и раденье ко всему Московскому государству учиним навеки памятными».

Строгановыми власти не ограничились. Такие же грамоты разослали по всем городам. Многие не в силах были вносить деньги, и их ставили на правеж, «вкидывали в тюрьму». Сборщики и воеводы, как и разбойники или литовцы, грабили местных жителей. Подати взимались властями с помощью воинских отрядов.

Много времени и усилий требовалось для улаживания внутренних неурядиц. Из Казани пришла весть: казанское войско во главе с Никанором Шульгиным, посланное Земским собором против казаков Заруцкого, остановилось в Арзамасе. Их начальник, уверяя Москву, что войско присягнуло Михаилу Федоровичу, на самом деле уговаривал ратников не признавать нового царя, избранного – де без совета с Казанским государством. Шульгин, мечтавший, вероятно, об отделении «Казанского государства», надеялся на помощь мятежных казаков. С тем поехал в Казань, но ее жители отказали ему: «казацкое царство» нам – де надоело, и потому мы присягнули Романову. Более того, арестовали его на подъезде к Казани, в Свияжске. Узнав об аресте Шульгина, царь удивился, приказал выяснить, в чем дело. За что Шульгин сидит «за приставами»? Ему объяснили и судьбу мятежника решили быстро – сослали его в Сибирь, где он «скончал живот свой».

Сложнее оказалось с Заруцким. Его казаки, вынужденные уйти из‑под Москвы, разграбили, опустошили Михайлов. Потом перебрались в Епифань. От него, с одной стороны, сбегали сотни казаков, детей боярских, с другой – приходили к нему черкасы, то есть украинские казаки. Сам Заруцкий хотел идти на юг; Марина Мнишек, оказавшаяся, после двух самозванцев, в стане казацкого атамана, звала его в Литву. «Многие казаки» на круге «хотят обратиться к государю».

Заруцкий и его казаки продолжали грабить и разорять города и уезды к югу от Оки. От них страдали вотчины, поместья бояр и дворян. Против него выслали из Москвы войско князя И. Одоевского. Заруцкий, имевший несколько тысяч человек, отступал. У Воронежа в двухдневном сражении Одоевский разбил его «наголову, и тот «с немногими людьми» убежал в степь, к реке Медведице, притоку Дона. Так изображается дело в отписке Одоевского. Один же из летописцев говорит, что он ничего не мог сделать с Заруцким, который, побив многих воронежцев, направился к Астрахани.

Грамоты от воевод, от имени царя Михаила увещевают волжских и донских казаков, ногайцев, не помогать Заруцкому, выступить против него. Донцам послали жалованье и царское знамя. Они собрали круг. Под знамя положили осужденного на смерть казака. Присутствовал и царский посланник Апухтин (Опухтин), спросивший: что это, мол, за человек? Услышал в ответ:

– Двое пьяных казаков проговорились, что атаманы и казаки на посмех вертятся, а от Ивашки Заруцкого не избыть, быть под его рукою.

Оказывается, одного из этих пьяных болтунов уже повесили; второй теперь ждал своей участи. Хитрый посланник повел речь:

– Бы этому казаку ничего не сделали до меня. Я теперь приехал с царским жалованьем, у вас у всех теперь радость. А государь милосерд и праведен, всех нас, виноватых, пожаловал, ничьих вин не помянул. Так и вы бы теперь этого виноватого для имени царского величества пощадили. А царское величество Бог в сохраненье держит, и враги ему никакого зла сделать не могут.

И казаки, а их было тут много, в том числе с Волги и Яика, воодушевленные милостью «доброго» царя, закричали:

– Дай, Господи, государю царю здоровья на многие лета!

– Сами мы знаем, что государь милосерд и праведен. Божий избранник; никто ему зла сделать не может!

Осужденного помиловали, атаман Епиха Радилов отчитал в его лице всех казаков‑мятежников:

– Пора прийти в познанье: сами знаем, сколько крови пролилось в Московском государстве от нашего воровства и смутных слов, что вмещали в простых людей. Мы уже по горло ходим в крови христианской. Теперь Бог дал нам государя милостивого, и вам бы, собакам, перестать от воровства. А не перестанете, то Бог всех вас побьет, где бы вы ни были.

Несмотря на лесть посланника самого царя, уверения донского атамана, в позиции казаков московские власти уверены не были. От царя, духовенства, бояр и прочих на Дон, Волгу шлют новые грамоты, которые изобличают Заруцкого. Наконец направили две грамоты от царя и иерархов к самому главарю мятежников: если он отстанет от «воровства», то получит помилование. Переписывались и донцы с волжскими собратьями. Пока шло время, с севера пробирались отряды казаков к Заруцкому. Тот планировал на весну поход вверх по Волге, к Самаре и Казани. Его хотел поддержать ногайский князь Иштерек.

Но в Астрахани, где сидели Заруцкий и Марина, зрело недовольство. Они боялись восстания местных жителей, которые надеялись на приход ратников из Москвы. Заруцкий, бесчинствуя в Астрахани, как будто выдавал себя за «царя Дмитрия»; тем самым Марина считалась царицей, ее сын – царевичем Иваном Дмитриевичем. На помощь им пришли более пятисот волжских казаков. Ссоры и раздоры усилились. Пытки и казни вызывали негодование, и астраханцы поднялись на восстание (1614 год). Двенадцатого мая Заруцкий бежал из города, к которому подошли семьсот ратников из Терского города во главе со стрелецким головой В. Хохловым. Он нагнал Заруцкого, шедшего вверх по Волге, и разбил его. Тот с Мариной и ее сыном ушел на Каспийское море. За ним послали погоню. Но он убежал на Яик.

К Астрахани приближался Одоевский. Двадцать третьего июня его стрелецкие отряды настигли беглецов, осадили их и яицких казаков. Казаки, видя бесполезность сопротивления, целовали крест царю Михаилу и 25 июня выдали Заруцкого с его «семейством». Пленников воевода отправил в Москву, и здесь Заруцкого посадили на кол, «царевича» Ивана повесили. Марина позднее умерла в тюрьме.

Замирив Дон и Волгу, власти могли быть довольными таким успехом. Но в центре страны оставалось много казаков, именуемых в правительственных документах «ворами». Их движение носило весьма сложный характер. С одной стороны, среди его участников имелись настоящие казаки, выходцы с Дона и из других областей; с другой – многие крестьяне, холопы и прочие, вступавшие в отряды недовольных и становившиеся как бы автоматически казаками. Ситуация осложнялась и тем, что немало атаманов и казаков, участвовавших в обоих ополчениях, освобождении Москвы и избрании царя Михаила, получили поместья в Замосковском крае, то есть в самом центре страны. Появление по воле правительства новых помещиков, естественно, вызвало взрыв недовольства местных крестьян, которые не хотели попасть в крепостную неволю, кабалу к новым господам. На них точили зубы и «настоящие» помещики, оставшиеся в живых после перипетий Смуты и возвращавшиеся к родным пенатам.

В 1614– 1615 годах движение казаков, состав которого отличался крайней пестротой, приняло угрожающие для властей размеры. Как тогда часто водилось, вопрос разбирали на очередном Земском соборе. Первого января 1614 года царь Михаил говорил его депутатам: пишут‑де из замосковских и поморских городов, что «воры казаки» пришли в их уезды, побивают и грабят многих людей, не дают собирать подати. Наконец спрашивал:

– Так на этих воров посылки ли послать или писать к ним обращение, чтоб от воровства отстали?

В Ярославль 1 сентября 1614 года отправилась делегация из лиц духовных и светских. Оттуда они должны были призвать казаков отстать от «воровства», идти на государеву службу. Против тех, которые «государю служить не станут, станут вперед государю изменять», всех и вся грабить, разбивать, жечь, государевым людям «промышлять, потому что они пуще и грубнее литвы и немцев; и казаками этих воров не называть, чтоб прямым атаманам, которые служат (царю Михаилу. – В.Б.), бесчестья не было». Боярин Б.М. Лыков, фактически возглавлявший делегацию, должен был вести в Ярославле переговоры с атаманами и казаками, которые туда для этого приедут, поить их и кормить. Тем из казаков, которые от воровства отстанут, давать кормы, собирая их с посадов и уездов, – «как можно сытым быть». А против тех, кто от воровства не отстанут, Лыкову собирать дворян, охочих и даточных людей «над ворами промышлять всякими обычаи».





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...