Главная Обратная связь

Дисциплины:






Трагедия блокады: умирающий город



До войны в Ленинграде насчитывалось более 3 млн. жителей, почти 3,5 млн., если считать с пригородами[23]. Летом 1941 г., здесь, как и в других районах, оказавшихся под угрозой, началась эвакуация населения и части промышленности. Много детей было вывезено /58/ со школами и детскими садами на юг от города, где имелось больше всего летних лагерей. Размещение их там было нелегким делом. Материальные возможности для этого были довольно скромными. И именно с этой стороны нагрянула армия захватчиков. Большую часть вывезенных детей пришлось в спешном порядке доставить обратно в город[24]. Что касается взрослого населения, то оно было настроено против отъезда. Жители не верили в опасность: подробностями об успехах вражеского наступления официальные сводки, разумеется, не изобиловали. Вплоть до самого последнего момента и сами городские власти не осознавали всей тяжести положения. Они даже одобрительно отзывались о стремлении людей остаться в городе как о признаке патриотизма[25]. Если верить официальной статистике, до начала блокады было эвакуировано 636 203 человека, но один из руководящих работников, посвященный в истинное положение дел, опроверг впоследствии эту цифру, утверждая, что число эвакуированных не превышало 400 тыс.[26] В то же время в Ленинград нахлынули — и в сентябре еще оставались в нем — многочисленные беженцы из районов, оккупированных немцами. Один из очевидцев рассказывает, что улицы казались даже более многолюдными, чем до войны[27].

Начальник снабжения Павлов подсчитал, что в городе оставалось 2544 тыс. жителей, в том числе 400 тыс. детей, плюс 343 тыс. человек в пригородной зоне, попавшей в кольцо блокады. Всех этих, людей нужно было кормить. Сверх того, были военнослужащие. Продовольствие и горючее для Ленинграда завозились из других областей. К тому времени, когда кольцо окружения замкнулось, руководство было вынуждено констатировать, что имеющиеся запасы совершенно недостаточны: они способны были покрыть потребности города на срок от 30 до 60 дней[28]. К этому прибавились катастрофические последствия бомбардировки 8 сентября, когда были разбомблены и сгорели знаменитые Бадаевские продовольственные склады. Относительно размеров причиненного ущерба позже высказывались противоречивые суждения. Некоторые утверждали, что это и была одна из главных причин наступившего затем голода; другие склонны были придавать этому обстоятель­ству меньшее значение[29]. Для города, во всяком случае, это был жестокий удар. Были немедленно приняты меры к строгой инвентаризации продовольственных запасов, разукрупнению складов с целью уменьшить возможный урон от воздушных бомбардировок и сокращению потребительских рационов. В первое время тем не менее они оставались относительно большими по той простой причине, что в сентябре никто еще не свыкся с мыслью о предстоящей многомесячной блокаде. Позже городские власти будут горько сожалеть об этой щедрости[30].



Новые поступления могли доставляться теперь только по Ладоге. Но озеро никогда не использовалось в транспортных целях. На нем не было ни паромов, ни причалов. На лесистом западном /59/ берегу спешно оборудовали маленький порт в Осиновце — узенькая щель для столь крупного города и к тому же без надежного выхода к железной дороге. На берегу теперь скапливался народ в ожидании эвакуации, но не было средств для переправы[31]. Все, что двигалось по воде, становилось мишенью немецких бомбардировщиков. Хотя советские моряки и в этих условиях умудрялись перевозить большое количество грузов, снабжение, обеспеченное таким путем, было совершенно недостаточным: оно не покрывало и трети городских потребностей. В конце октября штормовые ветры — осенью они отнюдь не редкость в здешних местах — на несколько дней прервали навигацию. Затем необычайно рано наступил ледостав, затруднивший движение судов, которое становилось все более редким и наконец 15 ноября совсем прекратилось; Напомним, что это было в тот самый период, когда немцы овладели Тихвином. Единственной связью с Ленинградом стал воздушный мост. Но то, что летчики при всей своей самоотверженности могли доставить по воздуху, было каплей в море[32]. С этого момента началась самая страшная из ленинградских зим.

Установленные в начале сентября нормы выдачи продовольствия по карточкам в середине месяца были сокращены. В октябре сокращены еще раз. Но ввиду уменьшения запасов не было возможности сохранить и эти минимальные количества продовольствия, и в ноябре нормы претерпели еще два кошмарных сокращения[33]. С сентября начались перебои с электричеством; потом подача электроэнергии вовсе прекратилась: для тепловых электростанций не было топлива, а гидроэлектростанции находились по ту сторону блокадного кольца, в руках врага. В ноябре остановились заводы и фабрики. С декабря прекратил движение общественный транспорт. Последний керосин — два с половиной литра на семью — был выдан населению в сентябре: больше ленинградцы не получили ни капли[34]. Во всем городе слабо освещалось лишь несколько зданий, в том числе госпитали и детские сады. Совершенно нечем было обогреваться. Зимой в Ленинграде дни короткие, считанные часы светлого времени. На этот раз к тому же зима: была очень ранней и жестокой: в январе термометр показывал 30 градусов ниже нуля.

Холодные темные дома стали тогда молчаливыми свидетелями страшной трагедии. Ежедневно на город падали вражеские бомбы. Разрушенных зданий было не так много, но, как рассказывает один из свидетелей, «не осталось ни одного целого стекла в окнах»[35]. За обледеневшими оконными рамами магазинов зияли пустые полки. На улицах росли сугробы. Снежные вихри гуляли в подъездах, на лестницах, даже в квартирах. Люди предпочитали собираться и какой-нибудь одной комнате, пытаясь согреться. Все, что могло гореть, шло на растопку: мебель, книги, ящики, трибуны стадиона. Тот, у кого горела крохотная коптилка, считался счастливцем. Продолжавшие трудиться рабочие жили на казарменном /60/ положении. Но трудоспособных становилось все меньше. С работы и на работу приходилось делать длинные концы пешком по обледенелым улицам. В январе прекратилась подача воды, так как замерзли водопроводные трубы. Не было возможности помыться, даже если по карточкам выдавали крошечный кусочек мыла: бани не работали. Воду добывали из прорубей, проделанных во льду Невы и каналов. Для изнуренных, истощенных людей это была мучительно тяжелая операция.

Непереносимые сами по себе, эти бедствия сопровождались са­мым страшным из всех — голодом. Норма хлеба в октябре составляла 400 г в день для рабочих и 200 г — для остальных. В ноябре ее уменьшили соответственно сначала до 300 и 150 г, а потом — до 250 и 125 г. Но рабочую норму получала лишь треть жителей[36]. Теоретически по продовольственным карточкам должны были прода­ваться, пускай даже в крайне незначительных количествах, и некоторые другие продукты: мясо, сахар. Практически же ни в ноябре, ни в декабре, ни в январе не было выдано ничего из этих продук­ции. Вместо них в некоторых случаях выдавали заменители, почти не обладавшие питательными свойствами[37]. А поскольку никакой иной торговли, кроме продажи по карточкам, не существовало, единственной едой, которую получали ленинградцы, был этот маленький кусочек хлеба. Однако от хлеба в нем осталось только название. В состав его входила не мука, а разного рода наполнители, например целлюлоза. Чтобы облегчить муки голода, люди ели даже собак, кошек, мышей, пока они были; потом вазелин, клей, кожу, наконец, вещества вовсе несъедобные. Ходили настойчивые слухи и о случаях людоедства, но до сего дня они не получили подтверждения в официаль­ных советских источниках[38].

Смерть от голода, описанная пережившими блокаду, более жестокая, чем любая другая. В первые дни человек ужасно мучается, потом силы постепенно оставляют его: он со страхом замечает, что не может больше делать самых простых, прежде казавшихся столь естествен­ными движений. Походка, речь становятся все более медленными. Все труднее противостоять холоду и слабости. Голова при этом остается совершенно ясной: умирающий вплоть до последнего мгнове­ния сознает, что происходит с ним и вокруг него. Ослабевшие люди — мужчины, женщины, дети — медленно брели по улицам в поисках ежедневного пропитания, воды, тепла. Потом падали. Смерть начала косить ленинградцев в ноябре. По статистическим сводкам, в этом месяце насчитывалось 11 085 жертв, в декабре — 58 881. Эти цифры, однако, носят сугубо ориентировочный характер. Дело в том, что вскоре уже некому было вести точный учет смертности[39].

Ленинград стал городом трупов и призраков. Те, кто еще держался на ногах, выглядели как тени без возраста и пола. Выжившие становились беспомощными свидетелями того, как один за другим умирают их близкие. У кого еще оставались силы, заворачивал умершего родственника в простыню (о поисках гроба не /61/ могло быть и речи) и, уложив на санки, вез к месту захоронении. Ни у кого не было, однако, сил рыть могилы в замерзшей земле. Около кладбищ, крематориев, моргов лежали горы трупов. Пришлось обратиться к помощи саперов, которые взрывчаткой подготовили рвы для общих могил[40]. Но не всегда оставались живые родственники, и не всегда у них были силы увезти покойника. Трупы в этом случае продолжали лежать в ледяных домах, во дворах, на улицах. Их заносил снег.

После войны официально сообщалось, что в Ленинграде умерли 671 635 человек, в том числе от голода — 641 тыс.[41] Эти цифры не полностью отражают действительность. Другие авторитетные советские авторы позже говорили, что погибло «не менее 800 тысяч человек»[42]. Речь идет о примерных оценках. По-видимому, мы будем ближе к истине, если назовем число порядка миллиона человек — к нему подводят и расчеты, которые можно сделать, основываясь на численности выживших. Некоторые иностранные авторы называют даже большие цифры. Свидетельства перенесших блокаду, скупые дневниковые записи, врезавшиеся в память эпизоды — все это вряд ли может пролить дополнительный свет на размеры потерь. Это скорее доказательства безграничности перенесенной трагедии, главы которой по сей день составляют самую страшную из когда-либо написанных антологий человеческого страдания.

Дорога по Ладоге

Именно перерыв в сообщении через Ладожское озеро в ноябре 1941 г. создал ту паузу в снабжении, которая — учитывая и без того отчаянное положение города на Неве — сразу привела к столь трагическому ухудшению условий жизни ленинградцев. В поисках выхода из этой беды в Ленинграде и в Москве родилась идея наладить сообщение по льду озера. Кто-то предложил даже проложить по льду железную дорогу. Учитывая неосуществимость этого проекта, выбор был остановлен на автомобильном транспорт[43]. Нужно было, однако, дождаться, когда лед окрепнет, достигнув хотя бы 20-сантиметровой толщины. Конные сани, правда, пошли раньше. В конце ноября начали движение первые грузовики. Ветры, метели, отсутствие четких ориентиров, непрочный лед — все это чрезвычайно затрудняло работу транспортников: к 6 декабря было потеряно уже 126 грузовиков. Кроме того, чтобы машины могли достигать восточного берега, не плутая вокруг озера по бесконечным объездам среди лесов и болот, требовалось первым делом освободить Тихвин — а это произошло 9 декабря. Движение относительно наладилось только во второй половине декабря, когда запасы муки в Ленинграде — даже при том минимальном расходе, который был установлен в этот период, — равнялись лишь двухдневной норме[44]. Положение было настолько отчаянным, что, едва первая партия машин прибыла в город, 25 декабря, Жданов решил объявить о маленьком /62/ увеличении нормы, чтобы вселить в людей немного надежды[45].

Дни организации настоящей транспортной магистрали с двусторонним движением потребовалось дополнительное время. 6 января Жданов лично обратился со страстным призывом ко всем, кто был занят решением этой трудной задачи[46]. На озере действовали законы военного времени. Была создана целая система сигнализации и скорой помощи. Ледовая дорога постепенно стала функционировать не хуже любого шоссе. Ее протяженность превышала 30 км. Водители вели по ней свои машины, груженные продуктами питания, горючим, боеприпасами. Шоферы несли личную ответственность за каждый мешок продовольствия[47]. Назад везли истощенных жителей Ленинграда. Город смог перевести дыхание и постепенно приступить к восстановлению запасов. Всего было перевезено 361 109 т грузов, из которых 262 419 т составляло продовольствие[48]. Однако последствия страшной зимы еще долго будут напоминать о себе в Ленинграде. Массовая смертность будет продолжаться вплоть до конца марта; весьма высоким будет число умерших и в мае. С окончанием холодов потребовалось мобилизовать 300 тыс. человек на одни только работы по очистке города от трупов и обломков зданий[49].

Даже по прошествии года, в 1943 г., четверть населения, оставшегося в Ленинграде, нуждалась в стационарном лечении[50]. К этому времени здесь находились лишь наименее ослабленные люди, те, кто был остро необходим для обороны города и обеспечения сколько-нибудь исправного функционирования городского хозяйства. За период с 22 января по 15 апреля 1942 г. по ледовой дороге было эвакуировано 594 186 ленинградцев. Еще 447 929 человек было вывезено с мая по ноябрь, когда вновь открылась навигация по Ладоге. В городе оставалось лишь 637 тыс. человек[51].

Эвакуация большей части ленинградцев, переживших первую блокадную зиму, облегчила решение проблемы снабжения. «Дорога жизни» просуществовала до середины апреля 1942 г., когда лед стал таять: машины шли чуть ли не по кузов в воде. Провал советского зимнего контрнаступления в первые месяцы 1942 г. вновь отодвинул надежды на скорый прорыв блокады[52]. Но накопленный к этому времени опыт представлял большую ценность. Движение судов по озеру возобновилось в последней декаде мая. На этот раз были вовремя подготовлены необходимые плавсредства, которые втрое превышали численность судов, имевшихся осенью предыдущего года[53]. Для транспортировки горючего меньше чем за два месяца по дну Ладожского озера был проложен трубопровод, позволявший перекачивать до 300—350 т горючего в сутки[54]. Когда же к концу года озеро вновь замерзло, возобновила свое функционирование ледяная дорога: уроки минувшей зимы были теперь учтены.

Частично блокада была прорвана только в январе 1943 г., когда комбинированным ударом снаружи и изнутри кольца окружения советские войска вернули Шлиссельбург и очистили от немцев южный /63/ берег озера. Лишь тогда открылся узкий проход, по которому вновь смогли пойти поезда. Однако проход этот был настолько открыт для обстрела вражеской артиллерии, что за ним закрепилось название «коридор смерти». Окончательное деблокирование города смогло быть осуществлено лишь год спустя. Только тогда подошли к концу 900 трагических дней ленинградской блокады. Ни один другой крупный современный город никогда не испытал ничего подобного. Ни одна другая осада в истории не продолжалась так долго и не сопровождалась такими жертвами.

И после того, как кошмар первой блокадной зимы остался позади, жизнь в Ленинграде не стала легкой. Немецкая артиллерия продолжала обстреливать город до самого конца осады специально с целью подавить моральный дух гражданского населения. Правда, обстрелы были уже не такими интенсивными, как в первые месяцы. Все же полностью они так и не прекратились[55]. Зато с продовольствием уже не было такого бедственного положения. Более того, в Ленинграде в последующее время было, пожалуй, даже больше продуктов питания, чем в других районах СССР. Для многих категорий населения был предусмотрен более насыщенный рацион. Постепенно стало возобновляться производство, разумеется, в рамках того, что позволяло оборудование, оставшееся после эвакуации наиболее ценных станков и агрегатов: по сравнению с довоенным временем на крупных промышленных предприятиях города действовало лишь 30% производственных мощностей[56]. Тем не менее возобновился выпуск продукции для фронта и самых неотложных нужд города. Общественный транспорт возобновил движение 15 апреля 1942 г. Население получало теперь электричество и тепло.

Факторы стойкости

Выдержать осаду и не склонить головы перед врагом — это подвиг, вписанный в летопись славы Ленинграда. Каждый, кто занимался историей блокады, не мог не задаваться вопросом, как оказалась возможной подобная стойкость, особенно в первую зиму.

С чисто военной точки зрения оборона Ленинграда, как отметил позже один из самых активных ее организаторов, представляла собой классический образец борьбы в осажденной крепости, пожалуй, даже анахроничной в эпоху, когда средства ведения войны приобрели не просто мобильность, но и способность к передвижению на больших скоростях[57]. Город имел свои форты, бастионы, траншеи. С сентября 1941 по январь 1944 г. линия обороны почти не претерпела изменений. Одним из основных видов боевых операций постепенно сделались артиллерийские дуэли, особенно после того как перед советскими артиллеристами была поставлена задача контрбатарейной борьбы, которую они в значительной мере сумели выполнить[58]. Сражающиеся бойцы были обеспечены питанием даже в те дни, когда жители города тысячами умирали от голода. Впрочем, с ноября 1941 по февраль 1942 г. солдатский паек тоже был урезан. /64/

Лишь части на передовой, отстаивавшие свои позиции в суровых зимних условиях, получали 500 г хлеба и рацион, равноценный 2600 калориям. В тылу и штабах эти показатели составляли соответственно 300 г и 1600 калорий. Еще меньше получали вспомогательные службы, укомплектованные гражданскими лицами[59]. Так что армия тоже вынуждена была сражаться при минимальной норме потребления, причем в декабре 1941 г. ей угрожало прекращение выдачи даже этой голодной нормы.

И все же вооруженное сопротивление не прекращалось ни на миг. Наиболее опасным участком фронта был южный сектор, на котором действовали германские войска. На севере финские части не вели наступательных операций; в целом правители Хельсинки были довольно безразличны к судьбе Ленинграда. В ходе ожесточен­ных боев в сентябре 1941 г. Жуков смог снять часть войск с северного участка фронта, чтобы бросить их против гитлеровцев, пытавшихся прорваться с юга[60]. Финны тем не менее до самого конца участвовали в осаде города и внесли свой вклад в проведение операций, с помощью которых немцы пытались помешать пере­возке грузов по Ладожскому озеру[61].

Защитники Ленинграда показали замечательную стойкость, но са­мой по себе ее было бы недостаточно, если бы в тылу гражданское население не проявляло еще более поразительное мужество. Ленинградцы, как и все люди, не родились героями. В большом городе встречаются всякие люди: и эгоисты, и спекулянты, и воры. Существует много воспоминаний, в которых с презрением упоминаются подобные типы. В условиях, когда смерть витала над каж­дым, попадались люди, которые «не останавливались ни перед чем»: вытаскивали у соседа хлебную карточку — а это было равносильно тому, чтобы разорвать последнюю тонкую нить, связывающую человека с жизнью, — или обвешивали покупателей в булочной[62]. Хищение продовольствия, особенно вначале, представляло собой серьезную угрозу. Наряду с этим имели место случаи обмана, продиктованные не корыстью, а реакцией людей на сложившиеся обстоятельства. В октябре 1941 г. появилась необходимость произвести обмен всех продовольственных карточек, так как в обращении оказалось слишком много фальшивых. После этого на каждый случай потери карточек стали смотреть с подозрением. Для усиления контроля было постановлено, что каждый обладатель продуктовых карточек может выкупать свой скудный паек в одном-единственном магазине[63]. Труднее было предотвратить использование карточек умерших: практически невозможно было наладить учет смертности. В начальный период городские власти опасались нападений на булочные или распространения настроений в поддержку идеи объявить Ленинград «открытым городом»[64]. Впрочем, поражает не столько то, что подобные настроения проявлялись каким-то образом, сколько то, что они почти не распространялись.

По заслуживающим доверия свидетельствам, наиболее тяжелыми /65/ в моральном отношении для ленинградцев были не дни кошмарного голода, а первые дни блокады. Людей охватил ужас перед завтрашним днем. Но и тогда не было паники[65]. «Мы все стали какие-то каменные», — записала некоторое время спустя, во время бомбардировки, в своем дневнике ленинградская преподавательница, на глазах у которой умерли муж и сын[66]. Под гнетом все новых невзгод люди становились как бы нечувствительными к страданию. Каждый, кто мог, пытался не прекращать работу, потому что работа была «единственным спасением от одиночества, единственным спосо­бом наполнить смыслом собственное существование, единственным средством участвовать в борьбе с ненавистным врагом, побеждать страх и отчаяние»[67]. Врачи продолжали трудиться в неотапливаемых и почти не освещаемых больницах, где к тому же не хватало медикаментов. Полумертвые от истощения люди, с трудом переставляя ноги, ходили в свои учреждения. Станки на заводах стояли, но немногие оставшиеся на предприятиях рабочие пытались продолжать делать что-нибудь вручную. Библиотеки были открыты максимально возможное количество часов в день. Почти символичес­ки, но продолжал функционировать университет. Похожие на призраков артисты продолжали работать над спектаклями даже за несколь­ко дней до смерти. Горе рождало глубокую ненависть к захватчикам, и эту ненависть усиливало чувство скрытой гордости за собствен­ную способность не сгибаться ни перед чем. «Эти люди-тени отлично сознавали свое моральное превосходство и гордились грандиоз­ностью своего подвига», — сказал потом Корней Чуковский, не при­надлежавший, как известно, к любителям риторических фраз[68].

Несколько слов следует сказать о ленинградской партийной организации и ее руководителях. Они также жили на казарменном положении в своих учреждениях. Главный штаб обороны неизменно помещался в знаменитом своими революционными традициями Смольном, где городской партийный комитет обосновался с самого 1917 г. Просчеты, допущенные сталинским правительством накануне войны, имели тяжелые последствия для Ленинграда, города, нахо­дящегося столь близко к границе. С началом войны эти просчеты были усугублены непредусмотрительностью местных властей, захва­ченных врасплох стремительным развитием событий на фронтах. Разумеется, никто не мог заранее предвидеть ситуацию 900-днев­ной блокады. Но дело было не только в этом. В общей сумя­тице первых месяцев как местное, так и центральное руковод­ство принимало порой ошибочные и запоздалые решения, которые затруднили положение города. Однако, когда Ленинград оказался отрезанным, его энергичные руководители, как военные, так и граж­данские, сумели быть на высоте. Какую бы помощь они ни полу­чали извне — а вначале эта помощь была весьма скудной, — рас­считывать им приходилось прежде всего на собственные ресурсы. Са­мые ответственные решения должны были принимать они. Не сдаваться, не дрогнуть — таков был их девиз. Сохранение Ленинграда, /66/ скажет потом один из них, было «делом чести нашего поколе­ния». Похожие слова произнесет незадолго до смерти и Жданов[69].

Ленинградские руководители управляли городом по законам военного времени, тем более суровым в условиях блокады. Никто не вправе был ожидать от них иного поведения. Единственный продолжавший функционировать в городе суд стал военным трибуналом. При рассмотрении случаев бандитизма или преступлений, связан­ных с хищением продуктов питания, он выносил беспощадные приговоры: расстрел на месте[70]. Тем не менее сама по себе суровая дисциплина еще не могла обеспечить поддержание порядка. Помимо всего прочего, работники милиции, на которых лежала эта задача, были истощены не менее других жителей города[71]. Крайняя суровость была необходимым, но еще недостаточным условием сопротивления. Ее важное значение проявлялось в том, что она давала осажденным ощущение законности, гарантированной и в сложившихся трагических условиях. «Есть было почти нечего, — рассказывал позже один из руководящих ленинградских работников, — но каждый знал, что его рацион не достанется никому другому. То, что каждый должен получить, будет им получено»[72].

Лише­ния разделялись всеми: руководителями и рядовыми работниками, политическими и военными деятелями и простыми гражданами. А ведь само распределение имевшихся жалких запасов продовольствия было по-своему выдающимся подвигом. Кусочек хлеба, кото­рый выдавался ленинградцам, был совсем крошечным, но не было дня, когда бы он не был выдан. Продовольственные запасы находились под железным контролем. Лишь немногие в руководстве знали правду о подлинных размерах этих запасов[73]. Но даже когда они совсем было подошли к концу, никто из них не растерялся.

Не меньшим подвигом было устройство пути сообщения по Ла­дожскому озеру. Разумеется, прежде всего то была заслуга всех, кто непосредственно участвовал в создании этой дороги. Но уже сам факт, что она была задумана, а потом реализована, свидетельствовал о большой изобретательности, которая могла быть порождена лишь крайней нуждой и решимостью не сдаваться. Эта решимость наполняла людей, даже когда казалось, что все пропало. На протяжении тех недель, что не действовал водопровод, случались дни, когда вода не подавалась и в пекарни. Тогда юноши и де­вушки выстраивались цепочкой и передавали ведра из рук в руки, как на пожаре. С таким же упорством неопытные и не имеющие необходимых инструментов люди, к тому же предельно истощен­ные голодом и лишениями, заготавливали дрова в лесу и перевозили необходимые грузы. Вот эта способность мобилизовать даже самые последние силы ленинградцев на организацию отпора врагу доказывает, что руководство города сумело сохранить тесную связь с населением. Даже когда надо всем, казалось, царствовала смерть, не прек­ратились попытки как-нибудь скрасить жизнь людей. В обществен­ных местах были организованы помещения, где можно было провести /67/ несколько часов в относительном тепле, почитать книгу, поговорить с кем-то, кто способен был ободрить и утешить. Кое-где была организована также раздача кипятка: наряду с кусочком хлеба это было тогда единственным питанием. Добровольцы ходили по домам, помогали тем, кто не мог передвигаться, собирали осиротевших детей и отводили их в еще действующие детские сады. Все это было каплей в море страданий. Но помощь эта усиливала чувство солидарности.

Эта же самая решимость позволила спасти основную часть ленинградского промышленного потенциала. Пока не прекратилась подача энергии, заводы и фабрики работали — работали, несмотря на голод, бомбардировки и близость фронта. Когда они замерли, в цехах осталось незначительное число людей. Потери среди рабочих были очень велики, хотя они и получали немного больший паек, чем другие категории населения[74]. Как только сообщение между Ленинградом и внешним миром было восстановлено, часть оборудования была эвакуирована. Но работа на предприятиях все равно возобновилась — свидетельство воли ленинградцев возродить свой город.

Иностранные гости, прибывшие в Ленинград после ликвидации блокады, отметили, что Жданов, остававшийся во главе городского руководства на протяжении всей осады, пользуется у местных жителей даже большей популярностью, чем Сталин[75]. Лишний раз напомнить о твердости, с какой он руководил Ленинградом, вовсе не значит преуменьшить поразительную стойкость ленинградцев. Напротив, без этой стойкости ни один руководитель не смог бы ничего добиться. В этой душевной твердости пытались усмотреть отзвук местного патриотизма, как бы наложившегося на общенациональный патриотизм, сплотивший русских на борьбу с врагом[76]. В таком предположении, несомненно, есть доля истины. В любви ленинградцев к своему городу сплелись воедино старые традиции русской культуры, неугасшая революционная страсть и своего рода гордость обитателей бывшей столицы. «Ленинград — это моя родина, мой город, мой дом; тысячи ленинградцев испытывают то же самое чувство», — говорил Шостакович в начале блокады[77].

Огромное большинство населения понимало, кроме того, что спасение от гитлеровцев может принести лишь беспримерное мужество и столь же беспримерное чувство собственного достоинства. Бесчеловечному натиску захватчиков ленинградцы противопоставили сверхчеловеческую силу воли. Цена сопротивления была ужасающей. Но еще более тяжкой была бы расплата за капитуляцию. Таков ключ к пониманию истории обороны Ленинграда во второй мировой войне. «Никто не забыт и ничто не забыто», — гласит высеченная на памятнике павшим жителям города строка из стихов поэтессы Ольги Берггольц, тоже пережившей блокаду. Годы спустя на эти слова эхом откликнулся американский историк, автор наиболее обширной работы о ленинградской обороне, появившейся на Западе: «Память об этих 900 днях будет жить вечно»[78]. /68/

Вопрос 18. Война в тихом океане и африке. Создание антигитлеровской коалиции

Создание антигитлеровской коалиции. Коренной переломв Великой Отечественной войне (1942 – 1944 гг.)





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...