Главная Обратная связь

Дисциплины:






Утром я работаю, но, может, увидимся позже? 1 страница



Я перечитываю ее, пытаясь придумать, что на это ответить.

Куинн. – Райан просовывает голову в дверь, и я снова вздрагиваю, не зная, что делать с телефоном, который держу в руке. – Идем. Чем ты там занимаешься?

Кладу телефон обратно на тумбочку.

– Ничем. Выключаю будильник.

– Давай быстрее. Мы тебя ждем. – Я знаю, она не уйдет, пока я не выберусь из постели, и потому встаю. С ответом на смс Колтона придется подождать, потому что моя сестра ждать не умеет.

Спустившись вниз, я вижу на кухне собирающуюся на работу маму.

– Доброе утро, – бодро здоровается она и, поставив стаканчик зеленого сока на стол, протягивает ко мне руки.

– Доброе, – отвечаю я.

Плетусь к ней и обнимаю, а она целует меня в макушку.

– Так приятно видеть, что ты уже встала и оделась. Твой папа будет счастлив. Он столько лет не бегал.

Я вижу, что она изо всех сил старается не выдать свою радость. Сама не спортсменка, но болельщица, она сияет, вернувшись в свою прежнюю роль.

– Они ждут тебя снаружи, – продолжает мама. – Я сегодня ухожу на работу пораньше и вернусь около пяти. Желаю тебе хорошего дня, побегать с удовольствием, а потом поплавать! – Еще раз чмокнув меня в макушку, она сжимает мою ладонь, и в ее жесте чувствуется надежда.

– Куинн! – доносится с улицы вопль. – Ты идешь или нет?

Не отвечая, я выхожу на крыльцо – Райан забросила ногу на перила и лежит на ней, с легкостью дотягиваясь до носка, а папа стоит рядом.

Увидев меня, он смеется.

– Доброе утро, солнышко. Что, дар убеждения твоей сестры подействовал и на тебя? – Он дергает меня за хвостик.

– Вроде того. – Я встряхиваю ногами и хочу сделать растяжку, но, кажется, позабыла, как.

Папа переводит взгляд с меня на Райан, а потом сгребает нас в охапку и обнимает прямо как раньше, когда мы были детьми – так крепко, что мы вжимаемся друг в дружку щеками.

– Знали бы вы, как порадовали своего старика. Совсем как в старые добрые времена. Вот только теперь это вам придется останавливаться, чтобы меня подождать. Я, конечно, гуляю с вашей мамой, но не хочу даже думать о том, сколько времени я не бегал.

Я знаю точно, сколько не бегала я, но тоже не хочу думать об этом и переношусь в воспоминаниях дальше, во времена до Трента, когда мы с Райан, в ее пятнадцать и мои тринадцать, начали бегать вместе с отцом. Пробежки с ним были для нас обеих чем-то особенным, связанным с летом и с выходными, когда у папы появлялось свободное время. Он поднимал нас ни свет ни заря и выгонял на улицу, никогда не сообщая, куда именно мы побежим или когда вернемся, но всегда выбирая интересный маршрут. Например, до гребня холма, откуда открывался вид на океан, или сквозь тоннель из дубов и свисавшего с их ветвей мха, или мимо растянувшихся на много миль виноградников с маленькими горькими ягодами, которые мы пробовали по пути, или по лесным тропинкам, где нам встречались олени, дикие индейки и кролики. Мы с Райан всегда недовольно ныли из-за ранних подъемов, но обе обожали эти пробежки с папой и то, что он нам показывал.



– Ну не знаю. Куинн немного разленилась. – Райан поглядывает на меня с тенью вызова за улыбкой. – Мне кажется, мы с тобой запросто надерем ей зад.

Я чувствую, как внутри разгорается былой огонек. Дух соперничества. Мы с Райан обе занимались легкой атлетикой – бегали и кросс, и на стадионе, – но я всегда оказывалась чуть-чуть быстрее, что ее жутко бесило, а мне, наоборот, страшно нравилось. Потому я и любила бег. Это было мое. Единственное занятие, в котором блистала я, а не она.

Папа качает головой.

– Только давайте не надрываться. Побежим медленно, чтобы снова войти во вкус. – Он перехватывает мой взгляд. – Так будет проще вернуться в форму. – По тому, как папа на меня смотрит, я понимаю, что он имеет в виду не только физически.

После смерти Трента он не раз приглашал меня на пробежку, хотя сам давно перестал бегать. Раньше это было нашим особенным временем, и наверное таким образом папа искал способ снова наладить со мной контакт, ведь после того утра мы никогда не разговаривали о том, что произошло. Это папе передали меня парамедики, и это папа повез меня в больницу следом за «скорой» с сиреной на крыше. Но потом я настолько ушла в себя, что не могла заставить себя заговорить с ним. И пробежать мимо того места на дороге – тоже.

– Ладно, быстро бежать не будем, – говорит Райан, – но маршрут выбираю я.

– Идет, – отвечает папа.

– И я уже придумала, куда я хочу. – Она с усмешкой бросает взгляд на меня. – Трудновато придется, но ты справишься.

Я делаю глубокий вдох, надеясь, что смогу принять вызов.

Она соскакивает с крыльца, и мы с папой следуем за ней. В отличие от Райан, я вовсе не уверена, что действительно справлюсь. И когда мои кроссовки начинают шуршать по нашей пыльной дорожке, делаю еще один глубокий вдох. Райан сразу переходит на бег, папа тоже, а потом – что поделать – и я. Мы бежим в легком разминочном темпе, но я все равно чувствую себя неуклюжей, словно мое тело забыло, как это делать.

Райан притормаживает, и на секунду я обмираю, представив, как побегу мимо того самого места, но она, к счастью, поворачивает в противоположном направлении. Мы двигаемся друг за другом – Райан впереди, папа посередине, а я в конце. Я пытаюсь сконцентрироваться на ритме – не только затем, что так надо, если я хочу не отставать, но и потому что мне сразу же вспоминается Трент. Это со мной он увлекся бегом. Трент занимался плаванием и водным поло, но бегом – никогда, и в самом начале было так: я бежала, а он с той же скоростью ехал рядом на велике. И только в предпоследнем классе он начал бегать вместе со мной, потому что тренер назначил ему дополнительные физические нагрузки – а еще потому, что теперь, с нашим загруженным расписанием, пробежки по выходным стали дополнительной возможностью проводить время вместе. Рано утром мы встречались на полпути между нашими домами и совершали пробежку до города, где съедали по огромному завтраку, а потом пешком возвращались домой, беззаботно болтая, словно перед нами лежала целая жизнь.

В груди у меня становится так больно, что я останавливаюсь.

– Вряд ли у меня получится…

Папа оборачивается ко мне.

– Ты в порядке?

– Нет… я… я лучше пойду домой.

Райан тоже останавливается и, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, шагает ко мне. Я съеживаюсь в ожидании, что сейчас мне прикажут бежать, но при взгляде на мое лицо ее взгляд смягчается.

– Ты в порядке, – говорит она. – Просто отвыкла. Не надо идти домой.

Папа поддерживает ее.

– Давай. Вместе оно полегче. Мы не станем бежать слишком быстро.

– Главное, концентрируйся на дыхании, – говорит Райан. – А ноги сделают остальное.

Она снова устремляется вперед, а папа жестом приглашает меня бежать впереди себя. Я делаю шаг, потом еще один, и еще, пока не впадаю в подобие ритма, хоть ногам с непривычки и тяжело. Через несколько минут мы вырабатываем небыстрый, но устойчивый темп. Я тяжело дышу – вдох-выдох, вдох-выдох; мое отвыкшее от нагрузок сердце колотится все быстрее, мышцы поначалу горят, а потом их начинает покалывать, когда кровь наполняет и растягивает капилляры так, как не происходило уже очень давно. И постепенно мое тело начинает вспоминать, возвращаться. Просыпаться, как было вчера.

Райан сворачивает на узкую грунтовую тропинку, и я сразу понимаю, куда мы бежим. Оглядываюсь на папу – он тоже догадался, судя по его улыбке.

– На холм? – кричу я Райан. – В первую же пробежку?

– Ага! – кричит она через плечо. – На полпути не останавливаются!

– Ты задумала убить меня! – ору я.

– Совсем наоборот, – отвечает она. – Вот увидишь.

Втроем мы петляем по дубовому леску у подножья холма. Тень здесь такая густая, что мне холодно, и я изо всех сил стараюсь не отставать. И несмотря на то, с каким трудом мне это дается, понемногу начинаю расслабляться и отключаю все мысли, вдыхая утренний запах растений и остывшей за ночь земли.

Когда примерно через милю тропинка делает резкий поворот, и начинается крутой подъем по серпантину, я думаю только об одном: как бы добраться до вершины, не сорвавшись на шаг, потому что, как говорили в нашей команде, бег – это бег, а ходьба – это ходьба. Райан бежит на один виток впереди меня, так что я почти не вижу ее. Папино дыхание позади, как и мое, становится все тяжелее, и я оглядываюсь, проверяя, все ли в порядке.

– Ты как? – спрашиваю через плечо.

– Потихоньку, – пыхтит он. – А ты?

– Тоже.

Мы больше не разговариваем, сосредоточив все внимание на подъеме. И в момент, когда я почти готова нарушить главное правило бега, тропинка выравнивается, деревья расступаются, и сперва открывается вид на безоблачное небо, затем на вершины других холмов и, наконец, на океан.

Раскрасневшаяся Райан уже сидит с торжествующим видом на точке нашего назначения – огромном валуне. Увидев нас, она встает, ставит ладони ко рту и испускает радостный вопль, а папа, догнав меня, вскидывает руки в воздух, точно пересекая финишную черту. И я повторяю за ним, потому что это действительно достижение.

– Молодцы, ребята, – говорит Райан и протягивает руку, чтобы помочь мне залезть на валун. – Я знала, что у вас получится.

– А я вот нет, – говорю я, поднимаясь.

Папа, ухватившись за камень, подтягивается к нам, и мы втроем стоим на вершине, оглядывая пространство, отделяющее наши золотистые холмы от океана и неба, переливающихся всеми оттенками синего.

– Взгляните, – говорит Райан, пока мы восстанавливаем дыхание. – Кажется, будто оно далеко-далеко, но на самом деле близко. – Она оглядывается на меня. – Прямо перед тобой. Надо только увидеть. Лес за деревьями. Или океан за холмами.

– Что еще поведаешь нам, о мудрая Райан? – спрашивает папа, еще задыхаясь, но с веселыми нотками в голосе. – И кстати, когда это ты успела превратиться в философа?

Райан, закатив глаза, пихает его локтем.

– В последнем семестре на философии. – Она поворачивается к нам обоим. – Или… – Замолкает, уставившись вниз, а потом снова поднимает глаза на папу и продолжает будничным тоном: – Или несколько дней назад в аэропорту, когда Итан меня бросил.

Что? – восклицаю я, не сумев спрятать шок.

– Упс, – морщится папа. – Прости, милая. Больно, наверное, было.

– Ну да. Первые пару дней. – Она пинает камушек, и мы все вместе смотрим, как он, подпрыгивая, катится вниз. – Но теперь с этим покончено.

– Точно? – спрашивает папа.

– Ну, я над этим работаю.

У меня не укладывается в голове, как кто-то мог ее бросить. Мою сестру никогда не бросали.

– Умничка, – говорит папа. – Так и надо. – Он обнимает ее за плечи. – Все равно он никогда мне не нравился. Противный тип.

Райан невольно смеется, а папа кладет на ее спину ладонь.

– Хочешь, я разыщу его и врежу разок-другой?

– Нет. Я вроде как сама с этим справилась. – На ее лице медленно расплывается улыбка.

Папа заламывает бровь.

– Правда?

– А что ты сделала? – Я представляю свою сестру бушующей посреди аэропорта… Вариантов бесконечное множество.

– Ну, если опустить детали, то меня, скажем так, вывели из зоны посадки приятные мужчины с рациями, которые были очень озабочены тем, куда подевался один мой ботинок, но не настолько, чтобы разрешить мне вернуться и найти его.

– Ты запустила в него ботинком? – уточняю я, хотя нисколько в этом не сомневаюсь.

– Ботинком, стаканчиком с кофе, своим телефоном… – Она пожимает плечами, потом фыркает. – Хорошо еще, что я поняла, какой он засранец, до того, как улетела в Европу.

– Вот-вот, – кивает папа. – Век живи – век учись.

– Точно, – говорит Райан.

Она смотрит на меня, и, как только я слышу следующие ее слова, то понимаю, что речь идет уже не о ней.

– Живи и двигайся вперед.

 

Запиши в своем сердце, что каждый день в году – лучший. Человек не начнет воспринимать жизнь правильно, пока не поймет, что любой его день может стать Судным днем.

Ральф Уолдо Эмерсон

 

Глава 16

 

Я не знаю, что написать Колтону. Блуждаю по комнате, чувствуя, как впервые за долгое время меня распирает энергия, потом хватаю телефон, сажусь на пол и перечитываю его сообщения. Что мне ответить? Это приглашение или что? И «позже» – это во сколько?

Мне нужна помощь, поэтому я встаю и перехожу коридор к комнате Райан. Заглянув к ней, я слышу, что она в душе, и на цыпочках ступаю внутрь. Оглядываю то, что несколько дней назад было чистой и аккуратной комнатой. Теперь во всех углах лежат ее сумки, из которых вываливается косметика и одежда, а возле кровати разбросаны журналы и книги. Она даже вытащила из шкафа свои старые картины и расставила их у стенки, точно мини-галерею, едва увидев которую, я понимаю, что она всерьез настроилась составить портфолио для художественной школы.

Мой взгляд падает на комод – единственный островок опрятности в бардаке, – куда Райан поставила, прислонив к зеркалу, законченную доску визуализации – сложный и разноцветный коллаж своих желаний и целей. Своих планов на будущее. Должно быть, заканчивая его, она легла спать далеко заполночь. А может вообще не ложилась. В ней есть умение маниакально концентрироваться – словно, если постоянно пребывать в движении, то можно убежать от расстраивающих тебя вещей. Я совсем не такая. Что вынуждает меня задуматься: что, если бы она не уехала в колледж? Может тогда мой последний год был бы больше похож на сегодняшний день.

На доске Райан большими буквами написано: «Новое начало», а ниже, в окружении фотографий разнообразных мест, где ей хотелось бы побывать, стоит «включая Италию». Поверх фотографий прикреплены фразы вполне в духе моей сестры: «увлекайся без памяти», «обрети себя», «верь», «люби», «задержи дыхание и прыгай» – словом, все то, чем она, по-моему, и так занимается.

Я вспоминаю сердце в бутылке. Журнал с этой фотографией я спрятала под кровать, чтобы Райан не нашла ее и не вырезала для себя. Присев на корточки, я заглядываю под кровать. Журнал еще там, и я быстро пролистываю его, услышав, что в ванной перестала шуметь вода. Нахожу нужную страницу с завернутым уголком и вместе с журналом выскальзываю из комнаты Райан. Вряд ли она его хватится. Скорее принесет мне еще стопку журналов, чтобы я тоже сделала доску. Но в этой фотографии заключено нечто такое, что пробуждает во мне желание сохранить ее для себя.

В своей комнате я сажусь на яркий прямоугольник света на ковре. Открываю журнал и аккуратно вырезаю картинку. Я не знаю, чем она меня привлекает. Только чувствую, что в ней содержится что-то важное и необходимое для меня.

Иду к зеркалу на комоде. Вся рама утыкана нашими с Трентом фото, а с верхнего уголка свешивается сухой цветок – память о дне нашей встречи. Но я ничего не убираю, как хотелось бы Райан. Пока что я не готова на этот шаг.

Вместо этого я вставляю между рамой и зеркалом картинку с сердцем в бутылке. А потом позволяю взгляду упасть на подсолнух, который Колтон подарил мне два дня назад. Он лежит на комоде, его золотистые лепестки еще не поблекли, лишь чуть увяли без воды по краям. Я поднимаю его и кручу стебель в пальцах, превращая цветок в яркую карусель, после чего подхожу к книжной полке и нахожу там стеклянную чашу, в которой на вечеринке в честь выпускного Райан плавали свечки и цветочные лепестки.

Я уношу чашу в ванную, споласкиваю ее и, наполнив водой, возвращаюсь к подсолнуху на комоде. Стебель у него толстый, уступает ножницам не сразу, но я все-таки подрезаю его близко к цветку, кладу в чашу, и он плывет по воде – яркий, живой и храбрый в своем маленьком море. Какой я чувствовала себя в океане.

Какой я хочу почувствовать себя вновь.

И не успеваю я отговорить себя, как оказываюсь в машине с пляжной сумкой на пассажирском сиденье и с деньгами в кармане, полученными от папы на обед и на урок. Я не хотела брать деньги, чтобы не усугублять свою ложь, но без них он отказался меня отпускать. Он, как и мама с Райан, питает надежду, что плавание на каяке сотворит со мной волшебство, и я чувствую необходимость хотя бы притвориться, что оно так и есть.

Когда я выдвигаюсь в путь, еще относительно рано. Я опускаю стекла и дышу воздухом, уже тяжелеющим от спускающейся с холмов жары, но когда выезжаю на шоссе, в окна врывается ветер, такой прохладный и свежий, что мне начинает казаться, будто я на цыпочках захожу в бурлящий поток жизни, которая столько времени текла мимо без меня. У меня нет никакого плана. Я понятия не имею, что скажу Колтону, когда доберусь, но мне нравятся слова, которые он сказал вчера – ныряй, не думая. И я не думаю и ныряю.

Моего воодушевления хватает на всю извилистую дорогу до Шелтер Ков. Вскоре после утеса, где мы с Колтоном были вчера, я выезжаю на главную улицу и сразу же нахожу взглядом его бирюзово-голубой автобус, припаркованный напротив проката его семьи. Сегодня ни рядом с ним, ни на улице нет свободного места, и потому я уезжаю на парковку около пирса. Выключаю двигатель и какое-то время сижу в тишине, думая о том, что же я делаю.

Прилив энергии затихает, точно приближающаяся к концу песня, сменяясь гнетущим чувством вины. Я знаю, что я делаю: использую полуправду об уроках каякинга и сообщения Колтона как предлог для того, чтобы вернуться. Как оправдание, чтобы забыть свои правила, заглушить голос совести. И снова увидеть его. И мои желания оказываются намного сильнее правил. Настолько, что приводят меня обратно к прокату, за окном которого разложены на стойках каяки и движутся силуэты людей.

В животе у меня все трепещет, на середине пути я почти готова повернуть назад и вдруг замечаю его профиль. Он несет груду спасательных жилетов, но, мельком взглянув на улицу за окном, останавливается. И, судя по улыбке, тоже меня замечает. Отступать становится поздно. Я проглатываю всех бабочек, что порхают у меня в животе, и заставляю свои ноги идти.

Секунда – и Колтон уже снаружи, трясет головой, словно и веря, и не веря своим глазам.

– Ты приехала, – говорит он, не в силах сдержать улыбку, которая постепенно озаряет все его лицо до самой зелени глаз. И широко разводит руки в стороны. – Наступил новый день и вот… – делает паузу, – ты здесь.

Поднимается ветерок, отправляя вниз по моей спине мурашки и разбрасывая по моему лицу пряди волос. Колтон делает шаг мне навстречу и поднимает руку, словно хочет убрать их, но потом останавливается, лишь на миг, и проводит рукой сквозь свои собственные волнистые каштановые волосы.

– Неожиданно, – произносит он.

– Надеюсь, я не помешала. Я…

Прежде, чем я успеваю закончить, из проката выходит симпатичная белокурая девушка со смутно знакомым лицом.

– Колт, ты не мог бы…

Заметив меня, она замолкает и переводит глаза на Колтона, а потом снова на меня.

– О. Привет. Прошу прощения. Я не знала, что здесь есть кто-то еще. Я могу тебе чем-то помочь? – спрашивает она дружелюбным тоном, каким разговаривают с клиентами.

Мой желудок ухает вниз, и я стою, онемев на секунду. Это Шелби. Шелби, слова и мысли которой – и горестные, и радостные – я читала. Которую по ощущению я знаю, быть может, даже лучше, чем Колтона.

На меня обрушивается моя совесть, а вслед за нею – тяжесть всех нарушенных мною правил.

– На самом деле я уже ухожу, – говорю торопливо. Встреча с Колтоном – это одно, но его сестра… Я не предвидела, что мне придется переступить и эту черту.

– Погоди… а как же поплавать на каяке? – говорит Колтон, словно, когда нас прервали, мы разговаривали именно об этом. На крошечный миг его глаза ловят мои, и в них что-то вспыхивает.

– Я… передумала. – Во рту у меня становится сухо, и я делаю шаг назад. – Может, как-нибудь в другой раз? Не хочу отвлекать тебя от работы.

– Погоди, – повторяет Колтон. – Все нормально, ты никого не отвлекаешь. Я закончил работать полчаса назад.

Шелби смеется.

– Стоп… то есть твои бесцельные блуждания были, оказывается, работой?

Стрельнув в нее взглядом, Колтон возвращает глаза на меня.

– Куинн, это моя старшая сестричка Шелби. Шелби, это моя подруга Куинн. Вчера она брала первый урок плавания на каяке, а сегодня приехала за вторым. Мы с ней, наверное, опять сплаваем до пещер.

Шелби приподнимает на него бровь, но потом улыбается и протягивает мне руку.

– Всегда рада познакомиться с друзьями Колтона, – говорит она с какой-то неявной ноткой в голосе. Тем же тоном ко мне обращались медсестры в больнице, и я заслуживаю его, этот тон. Она коротко улыбается мне, затем вновь поворачивается к Колтону.

– Все это замечательно, но ты уже занят с другими клиентами, Колт.

Она не хочет отпускать его со мной. Я четко слышу это нежелание в ее тоне.

– Занят? – Колтон издает смешок. – Я? Да мне даже не разрешают…

Шелби выразительно смотрит на него.

– Вот именно.

– Да ладно тебе, – произносит он, делая шаг ей навстречу. В его взгляде – мольба, а в голосе – нечто, имеющее отношение не только ко мне.

Она выставляет вперед ладонь, не сводя с него пристального, серьезного взгляда.

– Даже не начинай. Мама с папой убьют меня, и ты это знаешь.

Колтон сердито вздыхает, потом – вспомнив, видимо, обо мне – улыбается, но натянуто, скорее для вида.

– Шел, но ведь папы здесь нет. И кроме того, она друг, а не клиент.

– Колтон, вот потому, что его нет, я и не могу согласиться. Он оставил меня за главную. И если что-то случится…

– Ничего не случится. Мы не станем брать каяк из проката. Я возьму папин, он на заднем дворе.

Шелби испускает тяжелый вздох и пожевывает нижнюю губу, явно взвешивая все за и против.

– Дело не в этом.

– А в чем? – спрашивает Колтон с незнакомой мне настойчивостью в голосе. – Все будет нормально. Со мной все нормально. – На секунду он подносит руку к груди в жесте, который кто-то другой вряд ли заметит, но который понятен мне – и его сестре.

– Колтон… – Голос Шелби колеблется, точно ее разрывают сомнения.

– Скажи да, – просит он, сверкая обаятельной улыбкой и ямочками на щеках. – Ну пожалуйста. Куинн хочет поплавать на каяке, она начинающая, и будет неправильно отпустить ее одну. Представь, как разозлится папа, если узнает.

Шелби молча смотрит на Колтона, и я замечаю, что ее сопротивление начинает сдавать позиции. И мне вспоминается запись в ее блоге о том, как Колтон впервые после перерыва вернулся на воду, как он был счастлив и горд вновь заниматься тем, что любит, пусть это и заставило его семью понервничать.

– Ладно, – говорит она после продолжительного молчания. – Но к трем ты должен вернуться. У нас тур на четырех человек, и ты действительно будешь должен помочь. – Она испытующе смотрит ему в глаза. – И не забудь о своих…

– Понял, – обрывает ее Колтон.

– И возьми с собой телефон, – прибавляет она, – и если что-то случится…

Одной рукой он крепко обнимает ее за плечи.

– С нами все будет отлично, честное слово. Верно? – Он оглядывается на меня, и внезапно я чувствую всю тяжесть ответственности. Я разговариваю не с кем-то, а с его сестрой, которая все это время находилась с ним рядом, поддерживала его и заботилась о нем. И которая переживает за него скорее как мать, нежели как сестра.

Я кошусь на Шелби, но в ее улыбке нет ничего похожего на одобрение.

– Верно, – бормочу в конце концов. Слово тяжело оседает на языке и каким-то образом кладет на мои плечи груз ответственности, отягощенный открытием, что я только что увязла еще глубже, чем раньше.

Колтон хлопает в ладоши.

– Супер. Тогда я сбегаю погружу каяк, и через минуту встречаемся у входа.

– Хорошо, – киваю я. – Я только… только схожу за сумочкой. – Я поворачиваю было к машине, чтобы не оставаться с Шелби наедине, но она останавливает меня, мягко придержав за руку.

И смотрит на мои швы.

– Это тебя Колтон возил недавно в больницу?

Мое сердце гулко стучит под ее пристальным взглядом.

– Да.

– Будь осторожнее, – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Их лучше не мочить.

Я знаю, она имеет в виду швы, но слышу в этом «будь осторожнее» отзвук того, о чем просила меня медсестра. И киваю, как если бы то же самое мне наказала мама.

– Хорошо. – Пячусь назад. – Приятно было познакомиться.

– Мне тоже. – Она улыбается, но в прокат не уходит.

Я перехожу улицу, стараясь сдерживать шаг, чтобы не казалось, будто я убегаю, и представляя, как она всю дорогу смотрит мне вслед. У машины я осмеливаюсь оглянуться, и Шелби мне машет. Послание передано. Ясное и отчетливое. Открыв дверцу, я прокручиваю их спор в голове – как она беспокоилась, а он настаивал, что с ним все хорошо, как он обмолвился, что ему многое не разрешают – и начинаю нервничать. Вдруг с ним не все хорошо? Шелби давно не обновляла свой блог, и потому я не знаю, есть ли повод волноваться за него в медицинском смысле…

Что я делаю, что я делаю, что я

Я слышу за спиной рев двигателя и знаю, что это Колтон – в автобусе с каяком на крыше и шлейфом беспокойства его сестры и моих обещаний соблюдать осторожность.

– Быстро ты, – говорю.

– Поехали скорей, пока она не передумала, – отвечает он, улыбаясь в открытое окошко. – Садись.

И вновь – вопреки голосам в голове, кричащим «нельзя», вопреки ощущению, что все это нечестно по отношению к Колтону, что я не ведаю, что творю – я слушаю тихий, тоненький голосок, пробивающийся откуда-то изнутри, который настойчиво шепчет: может быть, можно.

 

Никто не в силах измерить, даже поэты, сколько всего хранит в себе сердце.

Зельда Фицджеральд

 

Глава 17

 

Мы стоим у обрыва и наблюдаем, как волны с отдающимся в груди грохотом разбиваются о камни внизу.

– Хм. Не думаю, что… – Я качаю головой, избрав на сей раз голос логики и самосохранения.

– Да, похоже, не судьба нам сегодня поплавать, – говорит Колтон, пока мы смотрим, как на скалы, такие безмятежные вчера, обрушивается очередная волна, и я полностью с ним согласна. – Но у меня есть идея получше, – говорит он. – Идем.

Мы запрыгиваем обратно в автобус, и я устраиваюсь на уже привычном ногам потертом виниле. Колтон смотрит через плечо, сдавая назад, и, положив руку на подголовник моего сиденья, нечаянно задевает мое плечо. От мимолетного прикосновения его пальцев меня охватывает легкая дрожь, которую он замечает, когда, повернувшись, встречается со мной взглядом. И убирает руку.

На моих щеках расцветает жар, и я смеюсь.

– Что? – спрашивает Колтон.

– Ничего.

Качаю головой и смотрю в лобовое стекло, на трещинки на приборной панели, на доску для серфа, лежащую на кровати позади нас, на коврик внизу, покрытый песком – куда угодно, только не на Колтона, потому что боюсь того, что он может увидеть в моем лице. Опустив глаза вниз, я замечаю что-то у себя под ногами. Пластиковый контейнер с таблетками, похожий на тот, что моя мама каждое утро готовит для моего отца, складывая туда лекарства и полный набор витаминов. Во всех его отделениях лежит по меньшей мере по одной таблетке, но вместо первых букв дней недели на них фломастером написано время.

Вопрос уже готов слететь у меня с языка, как вдруг Колтон замечает, куда я смотрю. Он наклоняется и, подобрав контейнер, с натянутой улыбкой запихивает его в карман на дверце.

– Витамины, – объясняет он. – Сестра на них помешалась. Заставляет всюду носить с собой. – Что-то в его тоне и в том, как он отворачивается к дороге, предупреждает меня не задавать вопросов, но мне и не нужно. Я знаю, что это не витамины.

Мы мчим по шоссе вдоль побережья, стекла опущены, и ветер швыряет волосы нам в лицо, а музыка включена так громко, что нет нужды разговаривать. И нам хорошо. Напряженный момент остался позади.

– Так куда мы едем? – кричу я сквозь музыку.

Шоссе по широкой дуге уходит от океана, и мы поворачиваем на выезд. Колтон убавляет громкость.

– В еще одно из моих любимых мест, – говорит он. – Но сначала надо запастись провизией.

Мы притормаживаем на пыльной парковке около местного семейного магазинчика, куда мы с родителями обычно приезжали каждую осень – за яблоками и чтобы сфотографировать горы тыкв всех мыслимых и немыслимых оттенков оранжевого. Я никогда не бывала тут летом, и теперь понимаю, что зря. На парковке полно народу. Они садятся и выходят из машин, перекладывают продукты из полных корзинок в багажники. Трактор тянет плоский прицеп, на котором сидят дети с родителями, одни держат в руках большие круглые арбузы, другие лакомятся ярко-красными, сочными, только что вырезанными треугольными ломтиками.

Вслед за Колтоном я лавирую между людьми к тени под навесом, где разложен товар. По пути он рассеянно машет пальцами в сторону радужной россыпи фруктов.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...