Главная Обратная связь

Дисциплины:






Утром я работаю, но, может, увидимся позже? 2 страница



– Лучшее место в мире для подготовки к пикнику, – сообщает через плечо и бросает мне персик, который я еле успеваю поймать.

– Что ты любишь? – Он останавливается около пирамиды деревянных ящиков. Я осматриваю их и задерживаю взгляд на лукошке с малиной – такой красной, что она кажется ненастоящей, – и Колтон сразу подхватывает его. – Что еще? Сэндвичи? Чипсы? Все сразу?

– Давай, – смеюсь я. – Все сразу, почему бы и нет?

Он так счастлив сейчас, и это его настроение заразительно.

Мы набираем полную корзину припасов для пикника – два сэндвича, фрукты, чипсы, газировку в старомодных стеклянных бутылочках, – и увенчиваем все это леденцами со стойки у кассы. По два каждого вкуса.

На улице за нами, издавая смешное блеяние, увязываются три дружелюбные козочки с голодными глазами. Мы идем, и присутствие Колтона делает этот солнечный день вблизи океана ярче. Легче. Мы будто оставили наши реальности далеко-далеко позади. Заметив скамейку в тени, мы садимся бок о бок и едим малину прямо из лукошка, время от времени бросая по одной попрошайничающим неподалеку козам. Колтон рассказывает о том, как в детстве жутко боялся их, а я хохочу, наклоняюсь к нему и, забывшись, позволяю ладони упасть на его бедро.

Он замолкает посреди предложения. Смотрит вниз в тот самый момент, когда я убираю руку. Наступает долгая тишина. Я пытаюсь сообразить, что сказать. Колтон смотрит на часы. Потом откашливается.

– В общем, есть одно место, которое я хочу тебе показать, но нам лучше поторопиться, чтобы я успел вернуться вовремя, не то сестра будет бушевать, – говорит он, вставая. – Но сперва тебе, возможно, захочется заглянуть в уборную, ну, потому что там, куда мы отправимся, ничего такого нет.

– Окей. – Я быстро встаю, благодарная за возможность сделать передышку и взять себя в руки. Он показывает на знак с женским силуэтом, и я начинаю идти. – Я скоро.

– Я буду здесь, – говорит он, открывая бутылку с водой.

Шагая через парковку к уборной, я оборачиваюсь – всего на миг, но успеваю увидеть, как Колтон открывает дверцу автобуса и достает контейнер с таблетками. Вытряхнув несколько, он глотает их и запивает водой.

Мне становится больно за него в эту минуту – из-за того, что он вынужден принимать лекарства и потому что считает нужным это скрывать. Но ведь и я многое скрываю. И внезапно мне становится ясно, почему мне настолько легко с ним рядом и почему Колтон, возможно, чувствует то же со мной: когда мы вместе, нам не нужно признаваться в том, что мы хотим спрятать. Что определяет нас для наших родных и друзей. Мы можем быть новыми – друг для друга и для себя.

Когда я возвращаюсь из уборной, Колтон заканчивает говорить по телефону.



– Готова? – Он улыбается мне, и как только я отвечаю «да», мы садимся в автобус. Отъехав от магазинчика с фруктами, он сворачивает не на шоссе, а на дорогу, петляющую между высоченными дубами и вязами, которые зеленым куполом сходятся над нашими головами. Мы едем по склонам холмов, и когда я улавливаю в воздухе запах океана, делаем резкий поворот на извилистую дорожку, которая под почти немыслимым углом поднимается вверх.

– Куда мы едем? – спрашиваю я снова.

– Увидишь, – говорит Колтон. – Мы почти на месте.

Наконец мы оказываемся на вершине холма высоко над океаном, окружающим нас с трех сторон, ярко-синим, сверкающим, словно солнце раскололось и осыпало его поверхность крошечными осколками. Припарковавшись на пыльном пятачке на обочине, Колтон бросает взгляд на мои шлепки.

– У тебя получится в них немного пройтись? Здесь недалеко.

– Конечно.

– Хорошо. – Он улыбается. – Потому что я думаю, тебе там понравится.

Я оглядываюсь и внезапно понимаю, где мы.

– Это что, Пиратская бухта? Где нудистский пляж? – Я слышала об этом месте. И о том, что там ничего нет, кроме пожилых голых мужчин с лишним весом, которые между принятием солнечных ванн изредка поигрывают в волейбол. – Мы же… мы же не туда собираемся?

Колтон хохочет так сильно, что нечаянно выплевывает всю воду, которую только что отхлебнул. Отсмеявшись, он улыбается мне.

– Нет, наш пикник будет не у Пиратской бухты – ну, если, конечно, ты сама этого не хочешь. Там, куда мы идем, вид намно-ого лучше. Пошли за мной.

Он подхватывает сумку с провизией для пикника и забрасывает ее за плечо, а после устремляется к узенькой тропке, которую я не заметила, когда мы припарковались. Я остаюсь стоять на месте, и Колтон оглядывается.

– Ты идешь?

Догоняю его на тропке, которая вьется между кустами, такими высокими, что кажется, будто мы в тоннеле, и единственное, что я вижу впереди, – это его спина. Мы не разговариваем. Я все гадаю, что же скоро увижу, но вопросов не задаю. Мне нравится неизвестность. И то, что, куда бы Колтон меня ни привел, это место откроет мне новую частичку его. Через несколько минут он замедляет шаг, и я тоже, а потом совсем останавливается.

– Окей. Ты готова?

– К чему?

– Увидеть мое любимое место для ланча.

– Готова.

Он отходит в сторону, и перед нами оказывается пещера, которая, словно окно, открывается в океан. Я вижу сквозь него синеву воды и ширь горизонта и понимаю, что это одно из тех мест, о которых он рассказывал, когда мы лежали на пляже. И вот мы здесь – как он и обещал.

– Идем. – Он берет меня за руку. – Только осторожно, не наступи на стекло. Люди чего только не оставляют.

Внутри, под арочным сводом скалы, ощутимо прохладнее, но, пока мы ступаем между следами тайных вечеринок и погасших костров, я больше всего прочего чувствую тепло, которое исходит от ладони Колтона, обернутой вокруг моей. На другой стороне, где струится солнечный свет и слышен шум океана, он отпускает мою руку.

– Что скажешь? Неплохой вид, верно?

– Неплохой, – кое-как удается вымолвить мне.

Край скалы, где мы находимся, точно край мира, отвесно уходящий вниз. Колтон садится, болтая ногами с таким видом, словно сидит на скамейке или на стуле. Я тоже осторожно опускаюсь на камень и повторяю за ним, хотя от страха мое сердце почти перестает биться. Колтон расчищает небольшое пространство для пикника, распаковывает наши припасы, и вскоре мы сидим, прислонившись спинами к наружной стене пещеры, и, овеваемые бризом, смотрим на горизонт. Колтон разворачивает свой сэндвич, но есть не начинает, а устремляет задумчивый взгляд на воду.

– Знаешь, что самое странное? – спрашивает он, когда волна, обрушившись, отступает назад.

– Что?

– То, что я так мало тебя знаю. – Он делает паузу. – Но так много знаю о тебе.

Он не смотрит на меня, и это хорошо, потому что я наверняка побледнела. Если б он только знал, насколько это действительно странно. То, как много я знаю о нем, хотя тоже знакома с ним совсем мало. То, сколько его фотографий я видела, где были запечатлены и счастливые, и страшные моменты его жизни, которые трогали меня до слез, которые пробудили во мне желание узнать его и стали оправданием для моих поисков.

А потом я думаю о том, насколько хорошо знаю сердце, которое бьется у него в груди. О том, что из-за этого мне кажется, будто я знаю Колтона на каком-то особенном уровне. О том, что крошечная часть меня задается вопросом, вдруг мне настолько легко с ним, потому что в его груди – сердце Трента? Вдруг мы благодаря ему чувствуем, что, пусть мы и мало знакомы, но друг друга знают наши сердца?

– Хм, – вот и все, что я говорю. Все, что мне удается сказать.

Чтобы продлить молчание, я надкусываю сэндвич, хоть и не голодна. В тоне Колтона слышатся нотки, из-за которых меня начинает пугать направление нашего разговора, но я не могу с собой совладать.

– А что… ты знаешь? – спрашиваю, невзирая на страх перед тем, каким будет ответ.

– Ну, для начала я знаю, что ты не самый лучший на свете водитель, – усмехаясь, говорит он.

– Смешно.

– Давай поглядим… – тянет он, будто бы размышляя. – Я знаю, что ты живешь за городом вместе со своей семьей, к которой очень привязана.

Киваю.

– Еще я знаю, что, когда ты улыбаешься, то на щеке у тебя появляется ямочка, и что тебе нужно улыбаться чаще, потому что она мне нравится.

Непроизвольно я улыбаюсь.

– Вот-вот, – говорит он. – Именно так.

От моей груди к шее расползается жар.

– Я знаю, что ты смелая, потому что не отступаешь перед вещами, которые тебя пугают. Как, например, плавать на каяке вчера или сидеть здесь сегодня. – Он смотрит мне прямо в глаза. – И это мне тоже нравится.

Мгновение, по ощущению слишком долгое, его взгляд блуждает по моему лицу, но потом возвращается к глазам, и его голос начинает звучать мягче и ласковей.

– Ты легко открываешься, но боишься вопросов, следовательно… – он делает паузу, тщательно подбирая следующие слова, – есть вещи, которые тебе не хочется обсуждать.

Я отворачиваюсь в страхе, что он узнает обо мне еще больше – что он увидит все.

– Все нормально, – говорит он, неверно истолковывая мою реакцию. – У нас у всех есть то, что мы носим в себе и предпочли бы забыть. – Замолкает и делает вдох, который заканчивается тяжелым вздохом. – Плохо то, что в большинстве случаев этого не забудешь. Как ни старайся.

Я улавливаю в его голосе две эмоции. Боль – и за нею чувство вины. Их легко распознать, ведь они так хорошо мне знакомы, и мне кажется, я начинаю понимать, почему он не ответил на мое письмо. Там было все, чего он избегал – связь с прошлым, напоминание о смерти незнакомого человека и боль тех, кто оплакивал его смерть. Отсюда, должно быть, и чувство вины.

Эмпатия – вот, что я чувствую в этот момент. Потому что то, что мы носим в себе и о чем боимся заговорить, у нас одинаковое.

Внизу гремят волны, вспениваясь белыми водоворотами вокруг камней. Я смотрю на Колтона, а он подносит к моему лицу руку и большим пальцем медленно ведет по моей щеке. И я понимаю, что она снова мокра от слез.

– Мне очень жаль, – молвит он. – Через что бы тебе ни пришлось пройти.

– Не надо, – прошу я с бóльшей настойчивостью, с бóльшей эмоцией, чем собиралась. Я хочу облегчить тяжесть его вины. – Пожалуйста, не жалей ни о чем. Никогда.

Я хочу, чтобы он понял, что я имею в виду. Смотрю на него, а потом произношу то, что однажды сказала мне мама Трента. Я тогда не поверила ей, но сейчас мне больше всего на свете хочется, чтобы Колтон в это поверил.

– Нельзя жалеть о том, над чем ты не властен.

Он смотрит на свои колени, затем поднимает глаза к моим и всматривается в них, словно знает, есть что-то еще, текущее глубже, чем то, о чем мы сейчас говорим, но разглядеть это что-то не может, а я ему не показываю. Мы сидим на краю обрыва. Лететь далеко, и страховочной сетки нет.

– Тогда давай ни о чем жалеть, – предлагает он, уводя нас от этого ощущения. – Просто будем здесь и сейчас.

– Это твоя мантра?

– Типа того. – Колтон пожимает плечами. Хочет сказать что-то еще, но в кармане у него начинает звонить телефон. Достав его, он сбрасывает звонок.

– Разве тебе не нужно было ответить?

– Нет, это просто моя сестра.

– Стоило ответить, наверное. Утром она казалась немного встревоженной.

– Она всегда такая, – отвечает он. – Волнуется за меня.

Машет рукой – мол, большое дело, – но его взгляд, избегая встречаться с моим, переходит на воду.

– Знаю, она желает мне только добра, но это немного давит. Иногда мне кажется, что она до сих пор видит во мне беспомощного бедолагу.

Мы ненадолго замолкаем, и я вспоминаю фотографию, снятую, когда он впервые попал в больницу – бледный, но улыбающийся, он напрягает, согнув в локте, руку, а Шелби, стоя рядом, делает то же самое. Искоса я смотрю на него, на те же темные волосы и яркие зеленые глаза на загорелом лице.

– Я вижу совсем другое, – говорю ему.

– Да? – спрашивает Колтон с улыбкой.

– Да.

Он наклоняется ближе.

– И что же?

Глядя на него, я осознаю, каким прерывистым стало наше дыхание. Все образы в моей голове – и его, прежнего, и Трента – исчезают, и я остаюсь с Колтоном – здесь и сейчас.

– Я вижу… – Чуть отклоняюсь, чтобы расстояние между нами стало побольше. – Я вижу сильного человека. Который уже достаточно много знает о жизни. Который понимает, как это важно – взять и сделать свой день хорошим. – Сделав паузу, я смотрю на океан, потом снова поднимаю глаза на него. – Человека, который учит меня поступать так же. – Улыбаюсь. – И мне это нравится.

Мои слова вызывают у него улыбку.

– Так что, быть может, нам стоит продолжать в том же духе, – говорю я неожиданно для самой себя. – Делать каждый день лучше, чем предыдущий, и быть здесь и сейчас.

– Завтра?

– Или послезавтра.

– И тогда, и тогда.

У него снова звонит телефон.

– Черт, – говорит он. – Нам пора идти.

Далеко внизу о камни разбивается новая волна, посылая вверх соленую дымку, которая окутывает нас, размывая наше прошлое и то, о чем мы не хотим говорить. Мы задерживаемся в настоящем еще на пару минут, а затем собираем вещи и возвращаемся в наши раздельные миры.

 

После операции вам придется всю жизнь принимать медикаменты против отторжения пересаженного органа. Очень важно не делать перерывов в приеме и не менять дозировку без рекомендаций лечащего врача. Прекращение приема лекарств в конечном итоге приводит к отторжению органа.

Медицинский центр при Чикагском университете. Памятка для пациентов «Жизнь после трансплантации»

Глава 18

 

Когда я возвращаюсь домой, на дорожке стоит всего одна машина – Райан. Поднявшись на крыльцо, я замечаю ее у бассейна – лежащей на одном из шезлонгов с лицом, закрытым маминым кулинарным журналом. Подхожу, не зная, спит она или нет, и она, услышав мои шаги, приподнимает уголок журнала.

– Эй. Как урок каякинга?

Нормальный вопрос, но я улавливаю шутливую нотку. Она проверяет меня.

Сажусь к ней на шезлонг.

– Никак. Волны были слишком большими.

– И чем же ты занималась вместо?

– Ничем. Вернулась домой.

Она убирает с лица журнал, потом завязывает за спиной тесемки лифчика и садится.

– Да, но тебя не было целый день. Чем ты занималась до того, как вернулась домой?

– Мы… Я… – Спохватываюсь, но поздно.

– Ха. Я так и знала. – Улыбаясь, она выгибает бровь. – И кто он?

– Может, я была с кем-нибудь из друзей.

Райан смотрит на меня поверх солнечных очков.

– Когда ты в последний раз тусовалась со своими друзьями?

Я пожимаю плечами. И правда.

– Вот-вот. Ну так кто этот парень?

– Откуда ты знаешь, что это был парень?

– Угадала, – отвечает она. – По тому, как ты отпираешься, все понятно. Так что говори. Кто он?

Я отвечаю не сразу. Мне хочется рассказать ей о Колтоне и о сегодняшнем дне. О том, что я чувствовала, когда сидела рядом с ним на обрыве. Как это было и страшно, и волнующе одновременно. Я хочу, чтобы она дала мне совет. Как раньше, когда я заговаривала с ней о первых поцелуях с Трентом, или о нашей с ним первой ссоре, или о том, можно ли первой признаваться в любви, или готова ли я ему отдаться. О чем бы я ни спросила, у Райан всегда находился ответ.

Я хочу знать, что она скажет, если узнает правду. Хочу, но боюсь.

– Он, – начинаю я, с осторожностью выбирая слова и детали, – он инструктор, который учил меня плавать на каяке. Мы просто пообедали вместе, раз уж позаниматься сегодня не удалось. – Полуправда пополам с недомолвками.

– И-и-и… – Она выжидательно наклоняется.

– И потом я поехала домой.

В меня летит последний номер «Ешьте правильно», и я пригибаюсь.

– Ладно тебе. Расскажи мне хоть что-нибудь.

– Я уже рассказала.

Она бросает на меня укоризненный взгляд.

– Его зовут Колтон.

Райан машет – продолжай, продолжай, – и мне ужасно хочется рассказать ей больше.

Но вместо этого я пожимаю плечами.

– Не знаю, он… очень милый. Мы просто пообщались, и все.

– Это здорово. – Дотянувшись, она гладит меня по ноге. – Правда. Двигаться вперед – это хорошо.

«Двигаться вперед» звучит лучше чем «оправиться», и тем не менее я испытываю укол вины. Каким-то образом это, очевидно, отражается у меня на лице, потому что Райан меняет тему.

– По крайней мере, лучше того, чем сейчас занимаюсь я. – Она кивает на разбросанные вокруг журналы и фантики от конфет. – У него, часом, нет милого старшего брата?

– Только сестра, – отвечаю, не успев остановить себя, и, чтобы предупредить вопросы, быстро задаю свой: – У тебя все нормально? Ты кажешься какой-то…

Райан пожимает плечами.

– Вялой? Так и есть. Прямо сейчас я должна была быть на другом конце света, но вот она я. Вернулась домой. Валяюсь у бассейна, читаю мамины журналы и тусуюсь с бабушкой и ее «красными шляпками». Мне нравится с ними и все такое, но у них жизнь куда интересней моей, которая просто… печальна.

– А как же твоя доска визуализации и картины для портфолио? И пробежка сегодня утром. Я думала, ты настроилась начать все заново и завоевать мир.

Райан закатывает глаза.

– Знаю. Это называется «притворяйся и постепенно меняйся». – На миг она поджимает губы. – Очевидно, до второго пункта я пока не дошла.

– В смысле?

– В смысле, Итан бросил меня в аэропорту и улетел в Европу один, и теперь мне так…

Райан трясет головой, и я понимаю, что она заново прокручивает в памяти все, что произошло, но вместо того, чтобы опять разозлиться, с поникшими плечами переводит взгляд вниз.

– Мне так грустно.

Стоит ей договорить, и оно моментально проявляется у нее на лице, и я не могу поверить, что не замечала этого раньше.

– Я была влюблена в него. Сильно. – Она роняет взгляд на свою коленку. – Была и есть. – Снова трясет головой. – И меня это бесит, потому что он отнял мое сердце и растоптал. Я не должна любить его. Это не чувство, а какое-то… наваждение. Словно мир взял и обрушился прямо передо мной, понимаешь?

Киваю. Да, я понимаю. Лучше, чем кто бы то ни было.

– О господи, извини. Это был идиотский вопрос.

– Вовсе нет, – говорю я. – Все… все нормально. Тебе необязательно со мной осторожничать. Вообще, мне даже нравится твоя идея с притворством. Заново начинать бегать больно, но и приятно тоже.

– Это точно, – соглашается Райан, но вид у нее по-прежнему немного потерянный.

– Тогда, может, давай притворяться вместе? И продолжать бегать.

Райан обдумывает эту мысль, и в ее глаза возвращается искорка.

– Я за. Но сначала нам надо выбраться из дома и купить побольше шоколада. И, наверное, новую одежду для пробежек, раз уж мы решили притворяться по-настоящему. А то твоими старыми шортами никого не обманешь.

Я швыряю в нее журналом.

– Это мои любимые шорты. Они у меня сто лет.

– Да, но в интересах движения вперед тебе пора обзавестись новыми любимыми шортами.

Мы отправляемся в город. Райан за рулем, что всегда и весело, и пугает. Все почти как раньше – грохочет музыка, сестра рядом поет. Почти, потому что сейчас оно лучше, ближе, словно мы с ней теперь заодно. Мы совершаем набег на «Таргет», как делали до того, как Райан уехала в колледж, и, захватив в «Старбаксе» по стаканчику кофе, бродим по магазину, рассматривая и нужное, и ненужное, все подряд. И домой я возвращаюсь с полностью обновленным гардеробом спортивных вещей – спасибо Райан и ее деньгам, оставшимся от сорванной поездки.

Поднявшись к себе, я вытаскиваю все из пакетов и раскладываю на кровати – и, как и обещала Райан, чувствую при виде новой одежды прилив мотивации. Проверяю телефон в пятидесятый раз, но сообщений от Колтона нет. Ужинать еще рано, и я, чтобы убить время, ухожу к столу, открываю лэптоп и захожу к Шелби, надеясь увидеть в ее блоге что-то новое, какие-нибудь новые его фотографии, цитату или рассказ о нем, но вверху по-прежнему висит старый пост в честь обследования, проведенного через год после операции.

«Всем нашим друзьям и близким. Мы очень благодарны вам за поддержку. Это был непростой год, но Колтон прошел обследование на отлично и наконец-то начал привыкать ко всем своим препаратам…»

Я вспоминаю контейнер с таблетками и то, как Колтон принял их тайком от меня. Сижу неподвижно, а потом печатаю в окошке поисковика: «Препараты после трансплантации сердца». Через секунду появляются тысячи ссылок, в основном на медицинские журналы и статьи, которые я вряд ли пойму, но потом в самом низу я замечаю выдержку из какого-то форума о трансплантации. «Вы обменяли смерть на пожизненный прием медикаментов…»

Кликаю на цитату, и она приводит меня к сообщению от сорокадвухлетнего пациента, пережившего трансплантацию сердца. И вот, что он пишет дальше:

«Не поймите меня превратно. Я согласился бы на этот обмен и во второй, и в десятый раз. В моем возрасте я могу с этим справиться. Есть ограничения. Медицинские и физические. Как бы вам ни хотелось повторить те риски, на которые вы шли, когда были молоды и здоровы, нельзя забывать одну вещь: вы больше не можете себе этого позволить. Неважно, надоело ли вам, или вам не нравится принимать лекарства, потому что из-за них вы чувствуете себя больным. Неважно, есть ли у них серьезные побочные эффекты. Отныне это часть вашей жизни, как и обследования, биопсии и проверка веса, давления и частоты пульса. Это не только дар, но и огромная ответственность. И если не найдется способ принять ее, то в опасности окажетесь и вы, и ваш трансплантант. Вы обязаны беречь себя и осознавать свои ограничения.»

Я думаю о Колтоне. О том, каким здоровым он кажется со стороны. И сильным. Но возможно и у него есть ограничения, которые я не замечаю или о которых мне неизвестно. И во мне возникает желание быть осторожной с ним – как просила меня медсестра, как просила Шелби, пусть и не вслух. Я начинаю чувствовать ответственность за его сердце – и причин тому больше, чем только одна.

 

Значение имеют лишь те ритмы, которые лежат в основе самой жизни. Движения плода от зачатия до рождения; диастолы и систолы сердца; каждый человеческий вдох; приливы и отливы в ответ на притяжение Луны и Солнца; смена сезонов – именно это определяет время, а не конечные секунды, бегущие на часах, и не календарные дни. До самого конца жизни мы обитаем в потоке времени.

Аллен Лейси «Притягательный сад: Садоводство для чувств, ума и духа»

 

Глава 19

 

После той, самой первой, пробежки мы с Райан стали по очереди выбирать маршрут. У родителей на работе завал, маме трудно справляться одной, поэтому папа вернулся к своему обычному графику, и теперь мы бегаем только вдвоем. То вверх, то под горку мимо виноградников, или друг за другом по тропке до оврагов, где текут, скрытые папоротником и ядовитым плющом, узенькие ручьи. Иногда мы разговариваем, но чаще всего есть только мы и утро, ритм наших ног, дыхание, удары сердца и жжение в мышцах и легких, вспоминающих, как это: жить.

Потом Райан уходит к бабушке рисовать, а я уезжаю на побережье. И где-то по пути становлюсь той Куинн, которую знает Колтон.

Мы начинаем встречаться каждый день у обрыва, где впервые плавали на каяке – затем, наверное, чтобы не пересекаться с Шелби. Словно я его тайна, а он – моя. Я стараюсь не думать об этом, и, когда мы вместе, это легко. Он показывает мне свои любимые места, укромные бухты и прибрежные тропы, места, хранящие воспоминания о его детстве. Так я начинаю узнавать его. Мне не нужно задавать никаких вопросов, потому что так он показывает мне свое прошлое – той стороной, которую хочет, чтобы я знала. Без больничных коек, кислородных трубок и пластиковых контейнеров с таблетками.

Я начинаю втягиваться в ритм наших дней. Во времени словно появляются окна, чтобы мы могли побыть под солнцем или на воде. Я стараюсь быть осторожной. Стараюсь помнить об ограничениях, которые у него наверняка есть. Когда мы вместе, оно, похоже, всего одно: его зависимость от лекарств. Я стараюсь предугадать этот момент. Когда мне кажется, что Колтону пора принять новую дозу, я перевожу внимание на что-нибудь, что оказывается под рукой: на растущие вдоль тропинок цветы или на пеликанов, которые, выстроившись в линию, скользят над поверхностью океана в поисках ракушек, выброшенных на песок. Я стараюсь предоставить ему несколько минут наедине с собой, чтобы он смог сделать то, что не хочет делать передо мной.

Я узнаю́ от него все, что он хочет мне показать, через детали, на которые он указывает, и вещи, о которых он говорит. Я узнаю́, что он восхищается своим отцом, но самые близкие отношения у него – с дедом, который передал ему свою любовь к морю и множество старых моряцких легенд. Он знает все до единого созвездия на небе и все мифы, что за ними стоят. И он на самом деле думает, что каждый новый день может быть лучше, чем предыдущий.

Мне кажется, что и он меня узнаёт. Мало-помалу я открываюсь ему, даже не дожидаясь, пока он о чем-нибудь меня спросит. Рассказываю ему о наших с Райан пробежках, о бабушке с ее «красными шляпками». Признаюсь, что не знаю, что ждет меня впереди. И что мне нравится то, что мы сейчас делаем. И что я хочу продолжать.

И между нами струится ток, расцветающий, нарастающий и в мгновения тишины, и когда мы громко хохочем тоже. Я замечаю это, когда мы встречаемся взглядами, и он улыбается, слышу в том, как он произносит мое имя. Чувствую всякий раз, когда наши руки, плечи или ноги случайно соприкасаются. Мне кажется, он тоже все это чувствует, но что-то понуждает его сдерживаться. Не знаю, ради меня или ради него самого, но мы, Колтон и я, танцуем друг вокруг друга, словно под властью магнитного притяжения, которое с каждым днем делает нас ближе.

В один из дней, наплававшись вместе и пообедав, я признаюсь, что хотела бы научиться серфингу, и в тот же день мы начинаем с основ. Колтон толкает меня в волну снова и снова, крича, чтобы я вставала, и радуясь каждый раз, когда я встаю – пусть я и падаю в следующую секунду. Мы повторяем все заново, пока у меня, наконец, не начинает чуть-чуть получаться. Я подплываю к волне, гребу изо всех сил, а потом чувствую его легкий толчок, которого мне хватает, чтобы ее поймать. На сей раз, когда он кричит, чтобы я встала, у меня получается удержать равновесие и прокатится на волне до самого конца. Ощущение настолько потрясающее, что я готова остаться в воде навсегда, и мы плаваем и серфим до самого вечера, пока мои руки не устают так сильно, что я еле-еле могу их поднять.

Позже мы сидим на волнорезе, а наши доски покачиваются рядом на блестящей поверхности воды. Дневной ветер стих, загорающие начали расходиться, кроме тех, кто остался посмотреть на закат. Солнце висит над водой тяжело и низко. Я чувствую на себе взгляд Колтона, пока смотрю, как оно ползет вниз, и оборачиваюсь к нему.

– Что? – спрашиваю, смутившись.

Усмехнувшись, Колтон ступней рисует на воде кружок.

– Ничего, просто… – Его лицо становится серьезным. – Знаешь, сколько дней я мечтал о том, когда смогу сделать хотя бы это? Я…

Он продолжает говорить, но я не слышу его, потому что в голове у меня прокручивается одно. Сколько дней, сколько дней

Внезапно я чувствую себя так, словно меня уносит в открытое море. Я понятия не имею, сколько дней прошло после смерти Трента. Я не знаю, когда я перестала считать. Я не знаю, когда отпустила то, что приковывало меня к моей скорби, которая изо дня в день служила мне наказанием за то, что тем утром я не пошла вместе с ним, за то, что не была с ним на дороге, за то, что не смогла ни спасти его, ни попрощаться. И сейчас я даже не знаю, сколько с тех пор прошло дней.

Я сбилась со счета. Я опять подвела его.

– Мы можем уйти? – говорю я резко. – Пожалуйста. – Мне больно. Старое, привычное чувство стягивает мне грудь, и я не могу дышать.

– Ты разве не хочешь подождать? Вдруг мы ее увидим.

– Кого? – Я потеряла нить разговора и не понимаю, о чем он. Я не могу нормально вздохнуть, мои легкие разучились дышать.

– Зеленую вспышку. – Колтон показывает на солнце, которое наполовину ушло за горизонт.

– Что?

– Зеленую вспышку, – повторяет он. – Гляди. Когда солнце садится в воду, то в последний момент, если повезет, можно ее увидеть. Предположительно. – Он улыбается. – Раньше дед водил нас смотреть на закат и каждый раз рассказывал старую байку о том, что, если увидеть зеленую вспышку, то научишься заглядывать в людские сердца. – Колтон проводит пальцем по воде и негромко смеется. – Он клялся, что один раз видел ее. Мол, именно поэтому он всегда знает, кто о чем думает.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...