Главная Обратная связь

Дисциплины:






Утром я работаю, но, может, увидимся позже? 5 страница

Я не смею шевельнуться. Стараюсь не дышать.

– И потому тебе больше нельзя так ошибаться, Колтон, – продолжает Шелби. – Никогда. Неважно, надоело тебе, или из-за них ты паршиво себя чувствуешь, или ты… отвлекся на что-то. – Она вздыхает.

Узел у меня в животе сам собой затягивается туже.

– Отвлекся? – выплевывает Колтон в ответ. – На что? На девушку? На жизнь? Прошло больше года. Мне что, так и сидеть у себя в комнате, проверять температуру, пульс и все прочее, следить за часами, чтобы не пропустить следующую дозу, и думать о том, что все это – жизнь взаймы? На этом мне сконцентрироваться, да?

Голос Шелби становится сердитым.

– Ты понимаешь, насколько эгоистично ведешь себя? Насколько неблагодарно?

Нет, нет, нет.

Если мне становится больно от ее слов, то не представляю, как они должны были ранить Колтона. Наступает мучительно долгая тишина, и мне едва удается удержать себя от того, чтобы не зайти и не встать между ними.

– Вау, – наконец выдыхает он. Тон холодный. Безжизненный. – Ты-таки добралась до сути. – Он откашливается. Смеется, но смех безрадостный. Злой. – Все. Тема закрыта. Достало.

Шаги. Быстрое шарканье его шлепок по полу в сторону двери. Мой страх перерастает в панику, я боюсь, что меня обнаружат, и оглядываюсь, ища, куда спрятаться – не только от Шелби и Колтона, но от всех тех вещей, рассказать которые я пришла.

– Тема закрыта? Неужели? – парирует Шелби, и шаги останавливаются. – А как же то письмо? Там тоже прошел почти год, Колтон. – Ее голос вновь становится спокойным, но спокойствие это притворное, похожее на то, что напускает на себя человек, когда, заряжая стрелу, знает, что с ее помощью выиграет битву.

Она понятия не имеет, сколь далекую цель поражает ее стрела.

Поднимающаяся в моей груди паника превращается во что-то тяжелое и густое; с каждым ударом сердца оно заполняет меня целиком, проникает, подобно крови, в каждую клетку и оседает там, пока мои ноги врастают в цементный пол, а комната начинает кружиться.

Я сползаю по стене вниз. То письмо.

– Извини. – Голос Шелби становится мягче, с нотками сожаления по краям, но она продолжает. – Я понимаю, это тяжело. И я знаю, ты напишешь его родителям, как только будешь готов. Но ответь, по крайней мере, на письмо, которое получил ты сам. Та бедная девушка потеряла своего парня. Она пыталась связаться с тобой. Такие письма просто нельзя оставлять без ответа. Ты представляешь, каково ей?

Та бедная девушка.

Мне становится нечем дышать. Я сижу, крепко зажмурившись, не пуская слезы, что хотят пролиться по моим щекам. Та бедная девушка, которая пыталась связаться с тобой. Которая нашла тебя, когда ты не ответил. Которая с самого первого момента вашей встречи лгала тебе.



Тишина длится целую вечность. Меж стен проката натягивается напряжение, так сильно, что оно может лопнуть в любую секунду.

Мысленно я заклинаю Шелби остановиться, но она продолжает.

– Возможно, тебе станет легче, когда ты напишешь ответ. Возможно, тогда ты вспомнишь, что это дар, Колтон. А не бремя.

Я чувствую, что Колтон срывается еще до того, как он начинает говорить.

– Ты думаешь, мне нужны напоминания? – Он весь – острые углы и открытые раны. – Ты считаешь, таблеток по расписанию, кардиотерапии и биопсий недостаточно? Или шрама у меня на груди. Ты считаешь, этого мало?

– Колтон…

– Ни дня не проходит, чтобы мне в сотый раз не напомнили о том, как мне повезло. Что я должен быть благодарен. Что я должен быть счастлив просто оттого, что я жив. – Он замолкает. Прочищает горло. – И что я жив по одной-единственной причине. Потому что тот парень – чей-то любимый, сын, брат, друг – погиб.

Его тирада и то, как он произнес «тот парень» – словно Трент был каким-то незнакомцем, – вышибает из меня воздух, хоть я, скорчившись на полу, и так почти не дышу. Во мне тоже вспыхивает огонек гнева – на него и на саму себя. Из всех правил, нарушенных, чтобы найти Колтона, я выдержала всего одно. Я утаила имя Трента, и теперь жалею об этом. Я жалею, что не написала о Тренте все, не рассказала во всех деталях, каким он был, чтобы Колтон знал, кем был «тот парень». Быть может, тогда он бы написал мне ответ.

У меня дрожат руки, я порываюсь выйти из тени и задать ему вопросы, на которые хотела получить ответ, но каким-то образом забыла об этом.

В воздухе повисает вязкая, напряженная тишина. А потом Колтон продолжает:

– Ты представляешь, каково мне, Шелби? Что, по-твоему, я должен ответить на такое письмо? Сказать, что мне очень жаль ее парня? Пообещать заботиться о его сердце? Дать слово ежедневно напоминать себе и никогда не забывать, что я жив, потому что он – нет?

У Колтона перехватывает голос.

– Неужели ты не понимаешь? Я хочу забыть – обо всем. Что такого ужасного в том, что я хочу жить нормальной жизнью?

– Колтон, я имела в виду совсем… – Шорох. Наверное, она шагнула к нему.

– Оставь, – прерывает ее он. – Оставь меня в покое. – Замолкает, и в тишине мое сердце грохочет, отдаваясь в ушах. – Мне не нужны никакие лишние напоминания.

Оттолкнувшись от стены, я поднимаюсь. Концентрируюсь на том, чтобы не упасть, переставляя ноги – торопливо, молча, отчаянно. Мне необходимо уйти.

И почти на пороге чувствую на плече такой знакомый вес его теплой руки.

– Куинн? Что ты… – В его голосе еще есть надлом, но ради меня он пытается скрыть его, я это слышу.

Я кусаю изнутри щеку. Знаю, что должна обернуться, но не могу.

– Эй, – ласково произносит он и поворачивает меня к себе лицом.

Наши глаза встречаются, и я вижу, что в его зеленых глазах, обычно таких ясных, бушует шторм. Стоя со сведенными на переносице бровями, он выглядит так, словно хочет сбежать отсюда не меньше меня.

Я кошусь на подсобку за его плечом, не желая, чтобы Шелби вышла и увидела меня здесь.

– Прости, надо было сперва позвонить, я…

Колтон коротко оборачивается в сторону сестры и всего того, о чем он не хочет вспоминать, и я испытываю укол вины, когда он возвращает взгляд на меня, не представляя, что самое главное напоминание находится не где-то, а прямо здесь. Перед ним.

– Нет, я рад, что ты пришла, просто…

Его ладонь лежит на моем плече, и я стараюсь не замечать поток сложных чувств, заполонивших меня от его прикосновения. Стараюсь не смотреть ему в глаза.

– Не уходи, – просит он. – Идем со мной.

– Куда? – невольно вырывается у меня. И я невольно поднимаю на него взгляд.

– Куда-нибудь, – отвечает он. – Неважно. Пожалуйста, просто… идем со мной.

Отчаяние в его голосе омывает меня, точно волна, проникая сквозь крошечные трещинки внутрь, к местам, запрятанным дальше, глубже всего. Оно вызывает во мне желание крепко-крепко обнять его и желание убежать; но я не делаю ни того, ни другого.

Я никогда не видела его таким страдающим. Таким потерянным. И в этот момент, пока я смотрю на него, стоящего передо мной, я понимаю, как сильно нужна ему.

И как сильно он нужен мне.

Я ищу знаки, которые указывали бы на то, что он знает правду о девушке, написавшей ему письмо, но их нет.

Не говоря ни слова, я киваю, а он берет меня за руку, и мы уходим. Куда-нибудь, лишь бы не оставаться здесь.

 

Нас можно назвать живыми лишь в те моменты, когда наши сердца осознают то, что для нас дорого.

Торнтон Уайлдер

 

Глава 27

Мы едем. Стекла опущены, в кабине яростно кружит ветер, заполняя пустоту нашего молчания соленой прохладой. Я не знаю, куда именно мы направляемся, и мне все равно. Мы просто едем вперед, пытаясь заглушить шум наших мыслей воем ветра. И только за пределами города, на пустом двухполосном шоссе, уходящим на север, плечи Колтона и хватка, с которой он держит руль, чуть-чуть расслабляются.

– Ты была когда-нибудь на Биг-Суре? – спрашивает он голосом, лишенным обычной легкости. Так он дает мне понять, что не планирует признаваться о ссоре с Шелби, но я больше не могу молчать.

– Колтон… – начинаю я нерешительно.

Он бросает на меня взгляд краешком глаза.

– Там есть одно место. Наверное, самое мое любимое из всех, правда я очень давно там не был. Такой прозрачной и синей воды, как там, больше нигде нет. Иногда видно футов на двадцать, до самого дна. А с правой стороны пляжа со скалы течет водопад. Я уже давно хочу отвезти тебя туда, – добавляет он, улыбаясь. В его голос прокрадывается знакомый мне оптимизм, и он становится больше похож на себя. Или на того Колтона, которого он дает мне увидеть. – Можно захватить по дороге еды, устроить пикник около водопада, вытащить каяк, провести идеальный день…

– Колтон. – На сей раз получается тверже, и я надеюсь, этого достаточно, чтобы он понял: нам нельзя игнорировать то, что произошло. Между нами слишком много всего недосказанного, и, как бы нам обоим того ни хотелось, больше так продолжаться не может.

Он вздыхает. Его взгляд дергается к боковому окну, затем возвращается на дорогу.

– Я просто хочу ненадолго оттуда выбраться. – Он ерзает на сиденье, барабанит пальцами по рулю. – Там, с сестрой…

– Все нормально, – говорю я быстро. Мне видно, насколько ему некомфортно, и моя решимость продолжать разговор слабеет. – Ты не обязан ничего объяснять. Моя ведет себя ровно так же, когда волнуется, к тому же это касается только вас, и…

Опять я хожу вокруг да около.

– Значит, ты все слышала, – произносит он.

Я отворачиваюсь к окну, к холмам, поросшим золотистыми летними травами, прячусь от слов, которые снова и снова продолжаю проигрывать в голове. От его слов и слов Шелби. А потом признаюсь.

– Слышала. Но это не мое дело, я…

– Все нормально, – останавливает меня Колтон. – Я не пытался соорудить из этого секрет. – Он коротко оглядывается на меня. – Ну, почти.

Слово «секрет» вонзается мне в живот, и я не могу заставить себя оглянуться, хоть и чувствую, что его взгляд задержался на мне. Опускаю стекло еще ниже, желая, чтобы ветер подхватил все наши секреты и унес прочь.

– В общем, – заговаривает он, снова ерзая на сиденье, – рассказывать особенно не о чем. – Его глаза возвращаются на дорогу. – Несколько лет назад я серьезно заболел. В сердце попала вирусная инфекция и потрепала его так сильно, что мне понадобилось новое. Меня внесли в списки на трасплантацию, кучу времени я ждал, то в больницах, то дома, пока в прошлом году наконец не получил новое сердце.

Я делаю резкий вдох. Все эти вещи я давно знаю, но, услышав их от него самого, испытываю совершенно новую боль.

Колтон делает паузу, и на краю этой паузы я слышу все то, о чем он умолчал. То, что он говорил Шелби о Тренте и о письме. О том, какой его жизнь была раньше и какой стала сейчас. Молча я жду. Готовлюсь к тому, что он все-таки заговорит, но он, продолжая неотрывно смотреть на крутые повороты шоссе, едва заметно кивает, словно это было все. Словно рассказ закончен.

Я тоже медленно киваю, словно услышала все это в первый раз, словно все вот так просто, но мне стоит больших усилий сохранить дыхание ровным, а лицо нейтральным. То, как он изложил мне свою историю – будто рассказывать больше нечего, – похоже на закрытую дверь, предназначенную для того, чтобы не пустить меня дальше. Возможно, таким образом он хотел меня уберечь, но уже слишком поздно. Слишком много я знаю.

Я знаю, что за фотографиями, на которых он улыбался, и за постами Шелби о том, с какой позитивной стойкостью переносит свою болезнь ее брат, стояли боль, страдания и чувство вины. Слабость и госпитализации. Потеря веса, отеки, процедура за процедурой. Аппараты, трубки и бесчисленные лекарства. Воспаряющие надежды и невыносимые разочарования. Сборы денег его семьей и дежурства у его кровати. Большие страхи и маленькие победы.

За стеклом больничного бокса и за порогом его дома бурлила жизнь. Его друзья и родные дышали воздухом океана, впитывали кожей воду и солнечный свет. У него же была только его комната, заполненная кораблями, которым не суждено было покинуть свои стеклянные порты. Но он всегда улыбался в камеру. И обменял смерть на нечто большее, чем на пожизненную зависимость от лекарств. Он обменял ее на бремя вины.

Мысль о том, чтобы сделать все еще хуже, невыносима. Только не сейчас, когда я узнала, сколь сильную боль он испытывает до сих пор. Я отворачиваюсь к окну, чтобы рвущийся в него ветер стал оправданием для обжигающих мои глаза слез.

– Все нормально, – повторяет Колтон. – Теперь я здоровый. Сильный. – Он улыбается, стараясь говорить небрежно, и приставляет к груди кулак. – Все равно рано или поздно оно бы открылось. – Пожимает плечами. – Просто мне, наверное, нравилось, что ты познакомилась со мной, не зная всей этой истории.

– Почему? – Мой голос не слышнее шепота.

Склонив голову набок, он обдумывает мой вопрос, потом открывает рот, но так ничего и не произносит. Я смотрю прямо перед собой, пытаясь дать ему время найти ответ, пока мы делаем очередной крутой поворот. Дорога, обнимая гору, вьется высоко над океаном, и я рада, что с пассажирского места не видно обрыв.

Я вижу лишь небо и океан. Бескрайний, сверкающий в лучах солнца, и мне хочется, чтобы мы оказались там на каяке и дрейфовали по аквамариновой, залитой солнцем глади воды в безопасном пространстве между океаном и небом, где имеет значение только настоящий момент.

Колтон пожимает плечами.

– Потому что с тобой я не думаю о прошлом и… – Он останавливается. Улыбается, но незнакомой, ранимой улыбкой, и ту же ранимость я замечаю в его глазах. – То был довольно темный период моей жизни, и после всего этого ты была…

Он вновь оглядывается на меня. Его глаза серьезны.

– Ты была словно свет.

И в этот момент я срываюсь. Наплывают слезы, и я беру Колтона за руку, пытаясь сдержать их, пока вспоминаю себя, впервые заметившую его в кафе, его, стоящего с подсолнухом у меня на пороге, нас внутри полой скалы в струящихся сверху лучах. Нас на воде – два силуэта между светящимся океаном и небом, где взрывался салют.

Я не могу рисковать всем этим. Я не могу его потерять.

Глядя на меня, он ждет, когда я отвечу. Когда скажу, что чувствую то же самое. Дорога перед нами резко уходит на поворот, вынуждая Колтона сбавить скорость и притягивая его взгляд вперед. Притягивая меня к нему, и на сей раз я не сопротивляюсь.

Прислонившись к нему, я вижу краешек пропасти, океан и камни далеко-далеко внизу, о которые разбиваются волны, и на долю секунды мне кажется, что я стою на самом краю, решая, прыгать вниз или нет. А потом понимаю, что это уже случилось. Я прыгнула так быстро, так далеко, что не заметила, как это произошло, и возврата назад нет, и держаться мне не за что – кроме него.

 

В жизни бывают невыразимо глубокие моменты, которые их невозможно объяснить с помощью слов. Их суть можно сформулировать лишь безмолвным языком сердца.

Мартин Лютер Кинг

 

Глава 28

 

После нескольких извилистых миль с обрывом с одной стороны и зеленым склоном, усеянным оврагами и маленькими водопадами, с другой, шоссе уходит от побережья. Мы проезжаем мимо указателя «Площадка для кемпинга», но Колтон сворачивает налево – к парковке на прибрежной стороне шоссе. В киоске, чтобы оплатить стоянку, никого нет, и, поскольку парковка пуста, можно выбрать любое место. Колтон останавливает автобус рядом с оградой под развесистым кипарисом, раскинувшим свои зеленые ветви широко и плоско, будто огромный бонсай.

В тишине Колтон оглядывается.

– Не верится, что ты здесь со мной. – Наклонившись через сиденье, он целует меня, и я чувствую на его губах улыбку. – Это мое любимое место. Самое-пресамое. Идем.

Мы выходим и, оставшись стоять у открытых дверц, потягиваемся в лучах полуденного солнца. Воздух здесь другой: холодный, более слоистый. Запах соли смешивается с запахами деревьев и цветов, которыми сплошь покрыты холмы. С того места, где мы стоим, океана не видно и не слышно, но я чувствую его – точно так же, как чувствую, как расслабляется с каждым глотком воздуха Колтон.

– Пошли посмотрим на воду, – говорит он.

Не успеваю я ответить, как он подхватывает меня за руку и уводит к короткой деревянной лестничке через ограду, которая ведет к тропинке, вьющейся сквозь высокую зеленую траву и исчезающей на краю обрыва. Мы взбираемся вверх, спускаемся и идем, держась за руки, по тропинке. Мы не разговариваем, но нам и не нужно. Сладость воздуха, соприкосновение наших рук, отдаленный шум океана – все вместе оно идеально. Именно так, как нам нужно. И мы именно там, где должны быть.

Когда тропинка приводит нас к отвесной лестнице вниз, перед нами разворачивается вид на океан, и мои ноги сами собой останавливаются.

– Вау, – выдыхаю я. – Какая красота.

– Я знал, что тебе понравится, – говорит Колтон с усмешкой, обводя взглядом широкую бухту, заполненную бирюзовой водой. В южном ее конце изящной белой дугой срывается с утеса водопад и, струясь по песку, встречается с океаном. Колтон дышит медленно и глубоко, словно впитывая окружающий нас пейзаж и сравнивая каждую его деталь с картинкой, сохранившейся у него в памяти.

– Давно ты здесь не был? – спрашиваю я.

Он не отводит глаз от воды.

– Давно. Лет десять, наверное. В последний раз мы приезжали сюда с отцом. Вдвоем, только он и я. Разбили палатку прямо на пляже. – Он улыбается. – Взяли с собой каяк и доски и весь день не вылезали из воды, а вечером жарили на костре хот-доги и маршмеллоу и смотрели, как над океаном падают звезды.

– Здорово.

– Да. Идеальный день. По крайней мере, таким я его запомнил. Часто вспоминал его, пока болел. – Он мельком оглядывается на меня. – Тогда я считал его лучшим днем своей жизни.

Мы вместе смотрим, как волна – гораздо больше волн, что я видела в Шелтер Ков, – набирает высоту и скорость, а затем обрушивается вниз с грохотом, который слышен даже издалека.

Колтон присвистывает.

– Как у тебя с храбростью?

– Не настолько хорошо, – отвечаю я, когда следующая волна, разбившись, выстеливает вверх белой пеной. – Уж слишком там неспокойно.

Он согласно кивает.

– Да, для каякингда погода не очень. – Мы смотрим, как через бухту прямой, пенистой линией проносится очередная волна. – А вот для серфа самое то.

Забавно, что всякий раз, когда он произносит нечто подобное, я думаю, что это до жути страшно. Сама я по-прежнему предпочитаю ловить мелкие волны около пирса.

– Если хочешь, можешь посерфить, а я посмотрю. – На площадке, где мы стоим, есть скамейка, и я знаю: ему пойдет на пользу побыть немного в воде.

– Правда? Ты не против?

– Нет, иди. Я для таких волн пока не готова, но я видела, что умеешь ты.

Он поворачивается ко мне и улыбается, а потом, неожиданно для нас обоих, притягивает меня к себе для сладкого, быстрого поцелуя.

– Спасибо. Я ненадолго.

– Не спеши. Катайся, сколько захочешь.

– Хорошо. Я только переоденусь и возьму доску.

Он уходит было на тропинку, но сразу останавливается и возвращается, чтобы поцеловать меня еще раз – более глубоким поцелуем, от которого все мое тело омывают маленькие волны тепла.

Чуть отодвинувшись, он прижимается лбом к моему лбу. Смотрит мне в глаза. Улыбается.

– Ладно. Я все-таки пойду переоденусь.

– Ладно, – отзываюсь я эхом. – Я буду здесь.

Лицом ко мне он делает несколько шагов назад и, пока не поворачивается, не сводит с меня глаз. Глядя, как он бежит по тропинке к автобусу, я хочу, чтобы он вернулся и снова поцеловал меня. И знаю, что, если он это сделает, я больше не смогу сдерживаться.

К тому времени, как он возвращается, я уже стою на следующей деревянной площадке между пролетами лестницы. Здесь тоже есть скамья, а за ограждением открывается фантастический вид на бухту и водопад.

– Я принес тебе толстовку, – говорит Колтон, протягивая ее мне. – На всякий случай. – Он наклоняется для нового быстрого поцелуя, а потом, в рашгарде и шортах, сбегает с доской подмышкой по лестнице вниз, и мне радостно видеть его таким. Его походка вновь стала легкой.

Встав у ограждения, я наблюдаю за тем, как он бросает доску в насыщенную синеву воды, ложится на нее и начинает грести с грацией и непринужденностью человека, который не проводит ни дня вдали от океана. Глядя на него, никому и в голову не придет, что когда-то он был другим. Ничего этого не видно со стороны.

Напротив него вздымается высокая волна. Я начинаю нервничать, как если бы она шла на меня, но Колтон, погрузив руки в воду, гребет сильнее и в момент, когда волна вот-вот обрушится вниз, опускает нос доски. На долю секунды мне становится виден его силуэт на фоне водной стены, сквозь нее просвечивает солнце, и это настолько прекрасно и настолько невероятно, что мне хочется закричать.

Со стороны океана веет прохладой и неуловимым намеком на скорый дождь. С голыми плечами мне становится зябко, и я натягиваю толстовку, пока Колтон, прокатившись на первой волне, сразу начинает грести ко второй. На горизонте что-то сверкает, так быстро, что я гадаю, не показалось ли, но вскоре слышу глухие раскаты грома. Собираются тучи, отбрасывая на воду бледную серую тень и начиная наползать на солнце, такое яркое еще несколько мгновений назад.

Колтон ловит очередную волну, и в тот же миг небо разрезает зигзаг молнии. Сразу следом рокочет гром. Поднимается ветер, я замечаю на волнах барашки, но Колтон, вместо того, чтобы поплыть обратно, разворачивает доску и устремляется навстречу вздымающейся волне. На щеку мне падает крупная капля дождя. Смахнув ее, я смотрю на воду, на Колтона, летящего на волне на фоне грозового неба, и хочу, чтобы он поскорей выходил. Вновь вспыхивает молния. Он машет мне, повернув к берегу, кивает, словно успокаивая меня, потом показывает один палец – «последний раз».

Я тоже машу ему, а капли с неба падают все чаще, одна за другой, покрывая мокрыми пятнами лестницу и добавляя к запахам в воздухе новый слой. Еще одна вспышка в небе, удар грома – и начинается дождь. Накинув капюшон, я щурюсь, наблюдая сквозь ливень за тем, как Колтон ловит волну. Закончив, он сразу начинает грести назад и, добравшись до берега, снова мне машет, а потом засовывает доску подмышку.

Колтон бежит через пляж, пока над нами гремит гром, кричит мне что-то, но его слова теряются в порывах ветра. Вода с неба льется стеной, осыпая мое лицо и голые ноги маленькими уколами холода и пропитывая толстовку насквозь.

Добежав до меня, Колтон испускает радостный вопль, а я, не выдержав, хохочу, представив, какой у меня видок с прилипшими к щекам волосами.

– Побежали! – орет он сквозь грохот бури и волн.

Ловит меня за руку и тянет к лестнице, а там показывает, чтобы я шла впереди. Я прыгаю через ступеньки, подгоняемая холодом, ливнем и тем фактом, что он прямо за мной. Снова сверкает молния. Я визжу, а Колтон хохочет во весь голос у меня за спиной.

– Бежим, бежим, бежим!

К тому времени, как мы поднимаемся наверх, тропа уже превратилась в маленькую бурлящую речку, и мои шлепки при каждом шаге скользят по земле. За оградой ярко-бирюзовым пятном в серой пелене дождя маячит автобус, пока я карабкаюсь по лестничке с Колтоном за спиной. Дождь барабанит по крыше автобуса так громко, что почти перекрывает щелчок, с которым я открываю дверь, мы вваливаемся внутрь, сначала я, потом Колтон, и в падении захлопываем ее за собой.

На секунду возникает ощущение, будто во всем мире выключили звук, но затем с неба обрушивается новый поток дождя, еще громче прежнего. Выдохнув, я откидываюсь на сиденье, и Колтон, тоже тяжело дыша, плюхается рядом со мной. Мгновением мы молчим, а потом взрываемся хохотом. Колтон стряхивает с волос воду, я тоже выжимаю волосы и отлепляю от груди его вымокшую толстовку.

– Обалдеть. – Он еще задыхается. – Появилось будто из ниоткуда.

– Нет, я давно заметила, что скоро начнется. Никогда не видела ничего подобного. Я думала, в тебя попадет молния, пока ты был на воде.

– Я тоже, – признается он. – Ничто так не напоминает о том, что ты жив, как небольшая стычка со смертью. – Колтон улыбается, а потом достает из-за спины пару полотенец. Протягивает одно из них мне.

Сначала он вытирает волосы, я тоже, после чего стаскиваю мокрую толстовку и вешаю ее на спинку водительского сиденья. Когда снаружи доносится новый удар грома, ливень сразу усиливается. Я набрасываю полотенце на плечи и туго стягиваю его концы, а потом мы забираемся на кровать и, прислонившись к стене, переводим дух и смотрим, как струи дождя заливают окна.

– Как бы нам при таком раскладе не пришлось тут заночевать, – произносит Колтон, с улыбкой поглядывая на меня. – Такой дождь, даже к водопаду не сходишь.

– Не говоря уже о хот-догах и падающих звездах.

– Вот-вот. – Колтон качает головой. – У меня есть только… – наклонившись через меня, он просматривает содержимое бардачка – …полбутылки воды, четыре жвачки и два батончика Rolo. Не знаю, как у нас получится выжить. – Он усиленно пытается сохранить серьезность, но уголок его рта дергается вверх. Его пробирает дрожь.

– Нам надо снять мокрую одежду, – говорю я, только сейчас заметив, как холодно.

С улыбкой во все лицо Колтон приподнимает бровь.

– Ты считаешь?

Я смеюсь.

– Как-то не так прозвучало. Я имела в виду…

Колтон все улыбается, к моим щекам приливает жар, и я делаю вторую попытку.

– Я имела в виду, мы ведь промокли, замерзли, и ты можешь…

С негромким смешком он протягивает руку и заправляет мне за ухо мокрую прядку волос. И в крохотное мгновение, пока его пальцы легко касаются моей кожи, в воздухе между нами что-то ощутимо меняется. За серой пеленой дождя, который с мерным шумом льется снаружи, все за пределами пространства, где мы сидим, размывается, и я приникаю к нему.

Руки Колтона обнимают меня, переносят к нему на колени, и мы оказываемся лицом к лицу. Полотенце соскальзывает с моих плеч, по телу бежит дрожь, но я не чувствую холода. Только жар его рук, которые плавно движутся вверх по моей спине к мокрым, спутанным волосам, а после скользят по плечам и шее, оставляя везде, где они касаются меня, след из крошечных искр. Я целую его, и на вкус он как океан, и дождь, и все, чего я хочу в этот момент.

Вдали гулко грохочет гром, и я чувствую, как в нас обоих волной нарастает желание. Наши губы становятся все более жадными, тела, вжимающиеся друг в друга, хотят быть ближе, еще ближе. Колтон сбрасывает с плеч полотенце, и мои губы смещаются на его шею, а пальцы опускаются по груди на живот и бегут вдоль резинки его шорт.

Он импульсивно привлекает меня к себе и снова находит мой рот, а я берусь за край своего топа. Тяну мокрую, липнущую к коже ткань вверх и пока нащупываю за спиной застежку лифчика, от холодного воздуха по моему телу проносится новая волна дрожи.

Когда бретельки соскальзывают по моим рукам вниз, и лифчик падает на пол, Колтон делает резкий вдох. Он берет мое лицо в ладони и, тяжело дыша, прижимается лбом к моему лбу. Все в расфокусе; мы глядим друг на друга, глаза в глаза.

Я слышу, как по крыше стучит дождь. Чувствую биение сердца в груди и наше дыхание, прерывистое и дрожащее.

Совсем чуть-чуть отодвинувшись, Колтон проводит большим пальцем по моему шрамику, оставшемуся со дня нашей встречи. Я закрываю глаза, и он целует его. Делает глубокий вдох, потом отклоняется назад, и я, открыв глаза, вижу, что он держится за края рашгарда. Помедлив всего один миг, он стягивает рашгард через голову, и мы остаемся сидеть друг против друга.

Обнаженные в мягком свете.

Мой взгляд уходит от его глаз и спускается к той части его торса, которую он так долго скрывал. И у меня перехватывает дыхание.

Тонкая и отчетливая линия шрама начинается сразу над выемкой, где сходятся его ключицы, и доходит до середины груди. Я чувствую, как он наблюдает за мной, пока я разглядываю его, и ждет, что я сделаю дальше, и в этот момент желание коснуться его становится настолько непреодолимым, что я тянусь к нему, но не уверена, можно ли, и моя ладонь нерешительно останавливается в разделяющем нас пространстве.

Не говоря ни слова, он берет мою руку и подводит к центру своей груди. Прижимает ладонью к коже, и я чувствую стук, которому вторит мое собственное сердцебиение.

– Куинн…

Мое имя, произнесенное шепотом, притягивает меня к нему – туда, где есть только мы, только сейчас.

Я откидываюсь на кровать и тяну его за собой, пока он не опускается на меня всем весом своего тела.

Его губы спускаются по моей шее вниз, мягко задевают ключицы, потом возвращаются вверх, и мы стираем поцелуями наше прошлое. Мы стираем поцелуями все, что не является нами здесь и сейчас. Наши шрамы и нашу боль, наши тайны и чувство вины. Мы отдаем их друг другу и забираем друг у друга, пока они не растворяются в ритмичном шуме дождя.

И дыхания.

И биения наших сердец.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...