Главная Обратная связь

Дисциплины:






Утром я работаю, но, может, увидимся позже? 7 страница



Тогда я ехала, обещая себе не заговаривать с ним. Быть невидимкой. Не вмешиваться в его жизнь. Сегодня я хочу, чтобы он увидел меня. Чтобы выслушал. И несмотря на то, что привело меня к нему, я не хочу думать, что он не является частью моей жизни.

Правда смешалась с ложью, но мне необходимо ее открыть. Рассказать, что я искала сердце Трента, чтобы соприкоснуться с прошлым, удержать его, но, найдя это прошлое, я нашла и причину его отпустить. Мне нужно сказать Колтону, что я бы не изменила этого, даже если б могла.

К тому времени, как дорога сворачивает на главную улицу, меня всю трясет. Даже больше, чем в первый раз. Я паркуюсь на том же месте и заглядываю в окошко кафе, надеясь застать его там, как тогда, но внутри пусто. Сделав глубокий вдох, я иду через дорогу к прокату, глаза опущены вниз, и по пути пытаюсь собрать в кулак всю свою храбрость. Но когда, ступив на тротуар, я поднимаю лицо, земля уходит у меня из-под ног.

Внутри проката темно. Стеллажи, на которых лежали каяки, пусты, а у закрытой двери сложены букеты цветов и записки.

Записки с именем Колтона.

Перед глазами у меня все расплывается, весь существующий в мире воздух исчезает, и я делаю шаг к двери, но не вижу ее. Я вижу только больницу, лицо Колтона и то, каким оно стало, когда я сказала ему правду. То, с каким лицом он уходил. И то, как он даже не оглянулся.

Я оседаю на землю прямо там, где стою, словно подо мною нет ног.

Этого не может быть.

Я ведь… я не успела ни поговорить с ним, ни все исправить, ни… хотя бы увидеть его.

Моя голова падает на колени. Я плачу. Я оплакиваю себя, Колтона и Трента тоже. Все это слишком тяжело. Жизнь, любовь, и то, какое оно все хрупкое. И в голове у меня печальным, отчаянным рефреном повторяется вновь и вновь…

Этого не может быть, не может, не может, не

– Куинн? Это ты?

Я не сразу узнаю голос Шелби. Медленно, со страхом поднимаю голову, и мне приходится сощуриться, чтобы увидеть ее сквозь слезы и солнечный свет. Она глядит на меня, потом на цветы у двери, и ее глаза округляются.

– О боже. – Она тоже садится и берет меня за руку. – Он не… Он поправится.

– Что? – Это все, на что у меня хватает сил.

– Колтон поправится. Люди приносят сюда подарки просто потому, что посетителей к нему пока не пускают, и мне пришлось до возвращения родителей закрыть прокат.

Мою грудь распирает от облегчения, и я наконец-то могу посмотреть ей в лицо. У нее такие же зеленые глаза, как у него – добрые, но и немного усталые тоже.

Я вытираю слезы.

– Что случилось?

– Четыре дня назад у него началось острое отторжение.

– О боже…

Мое собственное сердце практически останавливается, сдавленное тисками чувства вины. Четыре дня назад. Когда мы уехали после его ссоры с Шелби из-за пропущенного приема лекарств. Когда мы провели вместе весь день, и за этот день я ни разу не видела, чтобы он выпил таблетку.



Четыре дня назад. Когда он обо всем узнал.

– Это было по-настоящему страшно, – говорит она. – Когда он вернулся, я сразу поняла: что-то не так. Он ушел в свою комнату, я услышала звон стекла, а когда прибежала, он разбивал все свои бутылки.

Она замолкает, словно видит все это вновь.

– Я пыталась остановить его, но он не успокоился, пока не разбил их все. Он отказался говорить со мной или рассказывать, что произошло. Сказал только, что хочет остаться один. Через несколько часов у него начались проблемы с дыханием, он выглядел ужасно и к утру, когда приехала «скорая», был на волоске.

– Боже, – шепчу я. Мои глаза наполняются слезами, и я опускаю взгляд на свои перекрученные на коленях руки. Это я, я, я во всем виновата.

– Сейчас он стабилен, но опасность еще сохранилась. Его держат на больших дозах препаратов против отторжения, и он останется в больнице до тех пор, пока врачи не получат чистую биопсию.

Сделав глубокий вдох, Шелби прислоняется к стене.

– Он реагирует не так хорошо, как хотелось бы, и мне кажется… Мне кажется, причина не только в том, что он несколько раз не принял лекарства. – Она поворачивается ко мне. – Он в итоге рассказал, что случилось. С тем письмом.

Я напрягаюсь всем телом, готовясь услышать то, что она думает обо мне.

– Потому я и не стала тебе звонить. Мне было ненавистно то, что ты сделала. Когда он мне рассказал, я хотела возненавидеть тебя за то, что ты не приняла в расчет его личный выбор.

Я вздрагиваю, и она замолкает. И немного смягчается.

– А потом я поняла, что делала то же самое, только по-своему. Выставляла все на всеобщее обозрение, потому что так мне почему-то становилось легче. Но ведь на самом деле Колтон и этого не хотел.

Я не знаю, что ей ответить.

Шелби заглядывает мне в глаза.

– Я поступала неправильно, – произносит она. – И ты тоже.

Она делает новый глубокий вдох, а я отчаянно ищу нужные слова, чтобы извиниться.

– Но знаешь, – продолжает она, – вот честно, он прямо воспрял после того, как вы познакомились. Я не писала об этом, но после трансплантации ему было по-настоящему тяжело, и мы часто не знали, как можно ему помочь. Я не знала, станет ли Колтон когда-нибудь прежним. – Она улыбается. – Но потом он встретил тебя и будто бы снова ожил. По-моему я никогда не видела своего брата таким счастливым, каким он становился с тобой. Поэтому, если и есть, за что винить тебя, то только за это.

По моим щекам струятся горячие слезы – слезы счастья, грусти и благодарности.

Шелби улыбается.

– Когда он очнулся, то первым делом спросил о тебе, но я не хотела… Мне казалось, не надо ему тебя видеть. – Она берет меня за руку и сжимает ее. – Но сейчас ему очень непросто, и я думаю, ему необходимо тебя увидеть. Так что, хорошо, что ты пришла. Идем. Я тебя отвезу.

Я киваю. От слез я все еще не в состоянии говорить. Раньше, когда я читала обновления ее блога, у меня было ощущение, будто я знаю Шелби. Потом, после нескольких наших встреч, я решила, что узнала ее еще лучше, но только сейчас мне становится ясно, какая она на самом деле. Какой она любящий, ревностно опекающий и добросердечный человек. Ради брата она готова на все – даже простить меня.

– Спасибо тебе, – наконец удается произнести мне.

Она снова сжимает мне руку.

– Спасибо тебе за то, что нашла моего брата.

 

Покажи свои тайны, покажи свои шрамы… И раскрой свое сердце.

Группа Phillip Phillips «Раскрой свое сердце»

 

Глава 33

 

– Иди, – говорит Шелби, когда я, не решаясь зайти, останавливаюсь у палаты, где лежит Колтон. – Он будет счастлив, когда проснется и увидит тебя. – Она протягивает мне сумку и букеты цветов с записками, которые были сложены возле проката. – Вот. Передай ему.

Я беру все в охапку. Жалею, что не принесла ему ничего своего.

– Если что, я в приемной, ладно?

Я киваю с сердцем, застрявшим в горле.

– Спасибо.

Шелби уходит, скрывается за углом, и я остаюсь перед его палатой одна. В кармане на двери – планшетка с неоново-желтым стикером, на котором написано Томас, Колтон, и какими-то пометками, смысла которых мне не понять. Его имя делает все случившееся реальным, но ничему не сравниться с моментом, когда я перешагиваю порог и вижу его на больничной койке в окружении множества трубок и мониторов. Таким он был на фотографиях, но теперь, когда мы знакомы, видеть его в таком состоянии несоизмеримо больнее.

Я подхожу ближе.

Его грудь вздымается и опадает в медленном, размеренном ритме, мониторы обнадеживающе пищат, а по экрану одного из них, чем-то похожего на телевизор, бежит, подпрыгивая, непрерывная линия – визуальное доказательство того, что его сердце не перестало работать. Я закрываю глаза и мысленно говорю Тренту спасибо, и пусть в сложившихся обстоятельствах это странно и непостижимо, но я чувствую, что так правильно.

Знаю, Колтон не захотел бы, чтобы я видела его таким, но мне страшно его тревожить, и потому поначалу я просто стою, не зная, что делать, и вспоминаю все то, что хочу сказать. Правду, которую он, я надеюсь, услышит, и все те вещи, которые он, я надеюсь, чувствует вместе со мной.

Поставив сумку на пол, я, стараясь не шуметь, опускаю цветы в стоящую на прикроватной тумбочке вазу. Смотрю на монитор. Слежу за тем, как он дышит. Его рука, шевельнувшись, свешивается с края кровати, и мне хочется взять ее и прижать к груди, чтобы он понял, что на самом деле содержится у меня в сердце.

Постояв у кровати еще немного, я сажусь на стул. От шороха Колтон вздрагивает. Приоткрывает один глаз и, увидев меня, просыпается полностью.

– Ты пришла, – произносит он. Голос у него слабый, охрипший, и мне приходится побороть порыв броситься к нему, обнять и осыпать тысячью поцелуев, чтобы он простил меня.

– Привет, – шепчу я, боясь сделать что-то еще. Сейчас я ощущаю себя более обнаженной, чем в грозу вместе с ним.

Он откашливается и немного приподнимается. Морщится, затем протягивает руку, и в ту же секунду я оказываюсь рядом, беру его за руку, и все слова, что я хотела сказать, выплескиваются, спотыкаясь друг о друга, наружу.

– Прости, прости меня за все. Я просто хотела тебя увидеть. Я даже не собиралась с тобой заговаривать, но стоило тебе войти, и все изменилось. И когда ты появился у меня дома с цветком и отвез меня на океан и в пещеру, и… каждый день ты показывал мне так много, что оно становилось все труднее, и я просто не могла…

Замолчав, я делаю судорожный вдох, не замечая заливающие мое лицо слезы.

– Я не могла рассказать тебе, потому что не ожидала, что влюблюсь, но влюбилась. В тебя. Влюбилась и люблю, и я знаю, что поступила неправильно и что ты, наверное, никогда не простишь меня, но…

– Куинн, не надо, – говорит он отрывисто.

У меня опускаются руки. В ужасе от того, что ни одно из моих признаний не помогло, я отступаю назад. Он не смотрит на меня. Его взгляд зафиксирован на пустоте между нами.

Надолго мы замолкаем. Молчание, кажется, еще более долгим из-за пищания мониторов и ужаса, скапливающегося в моей груди.

Наконец Колтон поднимает лицо, но по его глазам невозможно понять, о чем он думает.

– Я… – Он останавливается. Делает вдох. – Все это не имеет для меня никакого значения.

Он отворачивается, и у меня падает сердце.

– Не в том смысле, что ты подумала. Сначала, когда ты рассказала, имело. Я не знал, как с этим справиться, и просто отреагировал как смог, потому что возненавидел тот факт, что девушкой, написавшей письмо, оказалась именно ты.

Он вновь глядит на меня, глаза полны сожаления, и я не знаю, смогу ли вынести то, что последует дальше.

– Но потом, лежа в этой постели, я все три дня мог думать только о том, насколько сильнее мне ненавистно то, что тем человеком, который, как ты думала, тебе не ответил, оказался именно я.

– Что? – Я делаю шаг ему навстречу. – Для меня это больше не важно, я…

– Это важно, – говорит Колтон, – потому что я ответил тебе.

– Я не понимаю.

– Я отвечал тебе, – повторяет он тихо. – Много раз.

– Что ты…

Подтянувшись вверх, он садится и находит взглядом сумку, которую Шелби поручила мне принести.

– Передашь, пожалуйста?

Я отдаю ему сумку, и он с некоторым усилием достает оттуда перевязанную резинкой толстую пачку писем и протягивает их мне.

– Они твои.

Я смотрю на десятки писем в его руке – многие в конвертах, запечатаны, подписаны, но не отправлены – и не могу вымолвить ни единого слова.

– Я не смог дописать его, – говорит он, – ни как мне хотелось, ни как ты заслуживала. Никакие мои слова не совпадали с тем, что я чувствовал, с ощущением, что я не достоин. Словно было неправильно, что кому-то пришлось умереть, чтобы я жил. – Он пожимает плечами. – Я не знал, как поблагодарить за подаренную мне жизнь того, кто потерял любимого человека. Я не смог найти слова и потому молчал. Как и ты.

Он вновь протягивает мне пачку писем.

– Они твои, как и то.

Я смотрю на письма и чувствую бремя вины, отягощавшей его сердце. Я знаю, что никогда ни одно из них не открою, но ему нужно, чтобы я забрала у него эти письма. И я забираю.

Мы тихо сидим в полумраке его палаты, окруженные нашими тайнами и нашими шрамами, и на мгновение мне хочется перенестись в то волшебное место, где мы были свободны от прошлого. Но это невозможно, я знаю. Мы никогда не могли по-настоящему от него освободиться. Вопреки нашим желаниям, прошлое – как и боль, как радости и потери – это неотделимая наша часть. Мы пронизаны им насквозь. Оно записано в наших сердцах.

Прислушаться к ним – это единственное, что мы можем сделать.

Положив письма на стол, я подхожу к Колтону. Ложусь на кровать с ним рядом. Он обнимает меня одной рукой, а я склоняю голову ему на грудь и слушаю размеренный стук, который не должен остановиться.

– Что будет дальше? – спрашиваю я.

– Дальше? – Колтон тихонько смеется. – Хороший вопрос. – Он делает паузу, и я, взглянув на него, вижу, что он улыбается. – Думаю, ответ на этот вопрос мы найдем по пути. А пока… – Он привлекает меня к себе и целует в лоб. – Хватит и настоящего. Настоящее – это главное, что у нас есть.

 

Таким образом, говоря «сохранить в сердце», мы обязуемся навсегда зафиксировать событие в памяти. Считается, что сердце обладает наивысшей способностью познавать и понимать – намного превосходящей способности мозга.

Ф. Гонсалес-Крусси «Жизнь с сердцем: Изучение миров внутри нас»

 

Глава 34

 

Мы отплываем от берега достаточно далеко, чтобы видеть всю бухту, залитую золотистым вечерним светом. С одной ее стороны точно в замедленной съемке срывается со скалы водопад. Его струи, кувыркаясь в воздухе, падают на песок, где встречаются и смешиваются с наползающими на пляж волнами. С другой стороны – лестница, где я стояла и наблюдала за Колтоном, гадая, возможно ли нам быть вместе, но зная, что так будет. И есть.

– Вот это день, – говорит за моей спиной Колтон. – Хочется, чтобы он длился и длился…

Я оглядываюсь.

– Мне тоже.

Качая головой, он улыбается.

– Поверить не могу, что ты это сделала.

– Ну, мне немного помогала твоя сестра. – Очень много на самом деле. Когда я позвонила Шелби и рассказала ей о своей задумке, она все для нас приготовила: каяк, палатку, костер, маршмеллоу – все-все.

– Он идеален, – произносит Колтон.

– Человек с чистой биопсией заслуживает идеального дня.

Он улыбается.

– Как и самая быстрая бегунья-новичок в команде.

Я смеюсь, но я правда рада своей маленькой победе. Я счастлива, что у меня появился пусть небольшой, но все-таки план – начать бегать, прослушать несколько курсов и посмотреть, куда это меня приведет.

Колтон погружает весло в воду, и мы, спинами к закатному солнцу, плывем обратно на пляж. Ополаскиваемся под водопадом, после чего Колтон разжигает костер, а я наблюдаю за дымком, который, завиваясь, поднимается к звездам в вечернее небо. Мы жарим на костре маршмеллоу и болтаем о том, сколько еще идеальных дней проведем вдвоем, где нам хочется побывать и чем заниматься. Обо всем, что мы ждем от будущего.

Позже, когда становится прохладно, мы вытаскиваем из палатки спальные мешки, соединяем их в один и, расстелив на песке, ложимся рядышком и глядим на падающие звезды. Я устала от солнца и океана – в хорошем смысле, но закрывать глаза не хочу. Я не хочу, чтобы этот день кончался. И Колтон, я знаю, тоже, потому что он продолжает говорить. Продолжает рассказывать мне истории о звездах и море.

Он останавливается только затем, чтобы лечь на бок, привлечь меня к себе и поцеловать. И в этом поцелуе мы вновь переживаем момент, похожий на тот, что испытали в больнице. Момент настоящего, в котором заключено все самое главное. Момент, когда я чувствую глубину того, что связывает Колтона и меня, глубину всего. Я чувствую бесконечные ритмы света и тьмы, ветров и приливов. Я чувствую жизнь и смерть, вину и прощение.

И любовь. Всегда любовь.

Мы лежим вдвоем под бескрайним небом у бездонного океана. Мы не говорим ни о вещах, что свели нас вместе, ни о том, что ни одну из них мы бы не стали менять.

Нам не нужно, ведь это то, о чем знаешь сердцем.

 





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...