Главная Обратная связь

Дисциплины:






Я тут подумал. Вчера был отличный день, но спорим, сегодня будет еще лучше? Что скажешь? 1 страница

Джесси Кирби

О чем знаешь сердцем

Аннотация

Потеряв своего парня Трента, погибшего за год до окончания школы, Куинн обращается к реципиентам его донорских органов в надежде собрать воедино свою разбившуюся на осколки жизнь. Ей отвечают все, кроме одного – того, кто получил его сердце, орган, в котором по убеждению Куинн, заключена суть человека. Быть может, найдя сердце Трента, она наконец-то обретет покой?

Чтобы примириться с воспоминаниями, Куинн предпринимает рискованный шаг и разыскивает девятнадцатилетнего Колтона Томаса, которому и был сделан этот бесценный дар. То, что началось со случайной встречи, постепенно превращается в нечто большее, в обоюдное притяжение. Куинн не хочет поддаваться этому чувству – в особенности потому, что Колтон не знает, как именно они связаны, – но рядом с ним она ощущает себя живой. И как бы сильно ее не влекло к Колтону, каждый удар его сердца напоминает ей о том, что было потеряно в прошлом... и о том, что под угрозой сейчас.

Общение с реципиентами помогает смягчить боль утраты… В целом, обмен мыслями и эмоциями идет на пользу как семьям доноров, так и реципиентам, а также их родственникам и друзьям… дар жизни… Некоторым требуются месяцы и даже годы на то, чтобы решиться написать и/или получить такое письмо. А некоторых вы не увидите никогда.

Центр поддержки семей доноров

Глава 1

Четыреста дней

Четыреста. Я мысленно повторяю это число, снова и снова. Вцепившись в руль, заполняю им внутреннюю пустоту. Я не могу не выделить Четырехсотый день среди прочих. Он заслуживает чего-то особенного. Особого признания. Как Триста шестьдесят пятый день, когда я отнесла цветы его матери, а не к нему на могилу, потому что знала: он хотел бы, чтобы я поступила именно так. Или как день его рождения четыре месяца, три недели и один день спустя. В Сто сорок второй день.

Я провела этот день в одиночестве, потому что не представляла, как вынесу встречу с его матерью и отцом. А еще потому, что крохотная частичка меня втайне надеялась: вдруг, ну вдруг, если я буду одна, то случится чудо, и он вернется, ему исполнится восемнадцать, и все запустится заново с того момента, где прервалось. Мы вместе закончим школу, подадим документы в один и тот же колледж, сходим на выпускной, а после вручения дипломов подбросим наши академические шапочки вверх и, пока они будут падать с неба на землю, поцелуемся в сиянии солнечных лучей.

Когда чуда не произошло, я завернулась в его свитер, который, если то была не игра воображения, все еще хранил его запах. Завернулась туго-туго и загадала желание. Я пожелала, чтобы мне не пришлось проживать все это без него. И мое желание сбылось. Последний школьный год прошел, как в тумане. Я не отправила документы в колледж. Не пошла выбирать платье на выпускной. Я забыла о том, что есть солнечный свет и небо, созданное затем, чтобы под ним целоваться.



Дни тянулись один за другим непрерывной, нескончаемой чередой. Но эта обманчивая бесконечность могла исчезнуть в мгновение ока. Как разбившаяся о берег волна.

Как биение сердца.

У Трента было сердце атлета: сильное, с размеренным сердцебиением на десять ударов медленней моего. Бывало, мы лежали, обнявшись, грудь прижата к груди, а я старалась дышать его дыханию в такт, чтобы обманом успокоить и сердце. Не выходило, ни разу. Даже три года спустя мой пульс разгонялся просто от его присутствия рядом. Но мы нашли нашу собственную синхронность. Его сердце стучало ровно и медленно, а мое заполняло тишину в интервалах.

Четыреста дней. А сколько ударов сердца? Не счесть.

Четыреста дней в мире без Трента и всего несколько мест, где он остался существовать. И до сих пор никакого ответа из одного из них.

Сзади сигналят. Гудок выдергивает меня из мыслей в реальность, отвлекая от нервной тошноты в животе. Водитель в зеркале заднего вида костерит меня, обгоняя – кулак сердито воздет в воздух, рот через стекло выплевывает вопрос: «Какого черта ты делаешь?»

Садясь в машину, я спрашивала себя о том же. Я понятия не имею, что именно делаю, но знаю, что иначе я не могу. Я должна увидеть его – из-за того ощущения, которое подарили мне встречи с другими.

Первой из реципиентов с родными Трента связалась Нора Уолкер. Мы знали, что и реципиентам, и семьям доноров можно в любой момент найти друг друга через трансплантационного координатора, и все же ее письмо стало для нас полной неожиданностью. Мама Трента позвонила мне на следующий день после того, как оно пришло, и попросила прийти. Мы сели вместе в светлой гостиной, в доме, где было столько воспоминаний, включая самое первое – о том, как я в пятый раз бежала мимо него и надеялась, что сегодня меня заметят.

 

Услышав, что меня пытаются догнать, я перехожу на шаг. Его голос, тогда еще незнакомый, с трудом втискивает между вдохами и выдохами слова.

– Эй!

Вдох.

– Постой!

Выдох.

Нам было по четырнадцать. До этого момента мы были чужими. До этих двух слов.

И вот, когда я сидела с матерью Трента на том самом диване, где мы с ним обычно смотрели кино, лопая один попкорн на двоих, случилось так, что слова одной незнакомой женщины вытянули меня из темноты одиночества, где я существовала уже очень давно. После ее письма, написанного дрожащей рукой на хорошей бумаге, я воспряла. Оно было простеньким. С глубокими соболезнованиями. С глубокой признательностью за то, что Трент подарил ей жизнь.

Вечером, вернувшись домой, я написала Норе ответ, свое личное спасибо за то светлое чувство, пережитое, пока я читала ее письмо. На следующий день я написала еще одному реципиенту, потом второму, третьему – всем пятерым. Анонимные послания анонимам, которых я хотела узнать. Когда я отправила письма координатору, во мне поселилась робкая надежда, что они ответят. Что они заметят меня – как он.

 

Я оглядываюсь через плечо. Да, это он. Улыбается, в руке подсолнух со стеблем выше меня; корни подметают асфальт.

– Я Трент, – говорит. – Переехал недавно в дом вниз по дороге. Ты живешь где-то рядом, да? Я всю неделю смотрю по утрам, как ты бегаешь. Ты быстрая.

Я покусываю нижнюю губу, шагая с ним рядом. Мысленно улыбаюсь. Еле удерживаю в себе признание, что стала сбрасывать скорость на подходе к его дому с того самого дня, как он вышел из притормозившего на обочине грузовичка.

– А я Куинн.

Выдох.

Я оживала, пока писала те письма. В них я рассказывала о Тренте и о том, что он дарил мне, пока был жив. Ощущение, что все на свете мне по плечу. Счастье. Любовь. Эти письма – анонимная рука, протянутая в пустоту за помощью, за ответом – стали для меня способом почтить его память и дали надежду на большее.

 

Мне смешно: он так и не отдышался и вдобавок, кажется, напрочь забыл о гиганте-подсолнухе, который болтался в его кулаке.

– Ой. – Он замечает, куда направлен мой взгляд. – Это тебе вообще-то. Я… – Рука нервно лохматит волосы. – Я сорвал его вон там, у забора.

Он со смешком протягивает мне подсолнух. Мне хочется слушать звучание его смеха еще и еще.

– Спасибо, – отвечаю я. И беру у него цветок. Его первый подарок.

 

Мне ответили четверо из тех, кого он одарил.

После двухсот восьмидесяти двух дней обмена многочисленными письмами, заполнения форм и предварительных консультаций мы с мамой Трента приехали в офис Центра поддержки семей доноров. Сели и стали ждать. Когда они придут, и мы встретимся с ними лицом к лицу.

Нора первой дотянулась до нас словами, и она же первая протянула нам руку. Я сотни раз представляла себе нашу встречу и все-таки оказалась совсем не готова к тому, что почувствую, когда возьму ее за руку, посмотрю в глаза и пойму, что в ней есть частичка Трента. Частичка, которая спасла ей жизнь и подарила возможность быть матерью кудрявой малышки, которая выглядывала из-за ее ног, и женой мужчины, который стоял и плакал с ней рядом.

Когда она с глубоким вдохом приложила мою руку к своей груди, чтобы я почувствовала, как легкие Трента, расширяясь, наполняются воздухом, мое сердце наполнилось вместе ними.

Так прошли встречи и с остальными. С Люком Палмером, парнем на семь лет меня старше, который сыграл для нас на гитаре и который смог это сделать, потому что Трент отдал ему свою почку. С Джоном Уильямсоном, тихим мужчиной за пятьдесят, который писал удивительно красивые, поэтичные письма о том, как изменилась его жизнь после трансплантации печени, но который с трудом подбирал слова, разговаривая с нами в тесной приемной. С Ингрид Стоун, женщиной с бледно-голубыми глазами, так не похожими на карие глаза Трента, но которая благодаря ему смогла вновь увидеть окружающий мир и запечатлеть его яркими красками на холсте.

Говорят, время лечит любые раны, но встреча с этими людьми – с этой импровизированной семьей незнакомцев, которых объединил один человек – исцелила во мне больше, что все прошедшие до этого дни.

Именно по этой причине я стала искать его. Единственного не ответившего реципиента. Именно она заставила меня сопоставлять даты новостей с больничными записями, пока он не нашелся настолько легко, что я не сразу смогла в это поверить. И именно поэтому на людях я делала вид, будто понимаю причину его молчания. Как объяснила мне женщина в Центре, некоторые не желают встреч. Таков уж их выбор.

Я вела себя так, словно не думала о нем дни напролет и не ломала голову над причиной его поступка. Словно смирилась. Но наедине с собой, в бесконечные часы перед рассветом, я всегда возвращалась к истине. Я не смирилась. И вряд ли смирюсь, пока не выясню, почему.

Я не знаю, как отнесся бы к этому Трент. Что он сказал бы, появись у него такая возможность. Но прошло уже четыреста дней. Я надеюсь, он бы понял меня. Его сердце так долго принадлежало мне, мне одной. Я должна узнать, где оно сейчас.

 

Сердце имеет доводы, которых не знает разум.

Блез Паскаль

Глава 2

Дорога узкая, даже если захочу развернуться – негде. Сразу за краем – крутой обрыв и дубы на склоне холма, затянутого высокой, по-летнему золотистой травой. Неизменная на протяжении миль дорога с каждым витком приближает меня к побережью, где он прожил все свои девятнадцать лет. В тридцати шести милях от нас.

Когда деревья наконец расступаются, впереди открывается бескрайняя синева океана на окраине его городка. Мои руки начинают дрожать. Так сильно, что приходится притормозить около смотровой площадки, где тонко вьется туман, цепляясь за край обрыва, тая под утренним солнцем, заливающим светом водную гладь. Я заглушаю двигатель, но остаюсь внутри. Опускаю стекла, дышу. Глубоко и размеренно, пытаясь успокоить свою совесть.

Я уже бывала в Шелтер Ков, и не раз. Весной, летом, я проезжала мимо этого места, чтобы устремиться дальше, к маленькому приморскому городку. Но сегодня все воспринималось иначе. Не было головокружительного предвкушения, которое распирало меня, пока мы с моей сестрой Райан ехали следом за мамой и папой; в багажнике – пляжные полотенца и надувные матрасы, холодильник трещит от вкусной, но не самой здоровой еды, которую нам никогда не разрешали есть дома. Не было волнующего до дрожи ощущения свободы, как в день, когда Трент получил права, и мы катались до позднего вечера, чувствуя себя взрослыми и влюбленными. Сегодня я ощущаю одно: мрачную решимость и порожденное ею нервное напряжение.

Пока я смотрю на воду, меня посещает внезапная мысль. А вдруг я уже видела Колтона Томаса раньше, в один из визитов сюда? Вдруг мы с Трентом сталкивались с ним на улице, но прошли мимо, обратив на него не больше внимания, чем на любого другого незнакомого человека? Совершенно не подозревая о том, что однажды он станет связующим звеном между нами. Раньше. До несчастного случая, до писем, до встреч, до бессонных ночей, когда я до утра терзалась вопросом, почему Колтон Томас не написал мне ответ.

Шелтер Ков – городок маленький. Настолько, что мы почти наверняка пересекались друг с другом. Но, опять же, может, и нет, ведь он проводил лето за летом не так, как все остальные. Я изучила подробнейшие отчеты в блоге его сестры – он-то и привел меня к Колтону, – который она завела, как только его внесли в лист ожидания трансплантации. Там я узнала, что проблемы с сердцем начались у него в четырнадцать лет. В семнадцать его внесли в лист ожидания, и он умер бы, если б не дождался звонка в первый день своих восемнадцати лет. В последний день семнадцати лет Трента.

Я отталкиваю эту мысль и то тяжелое чувство, которое она влечет за собой. Делаю новый глубокий вдох и напоминаю себе быть осторожной. Я уже нарушила столько писаных и неписаных правил, столько протоколов, предназначенных для того, чтобы защитить как реципиентов, так и семьи доноров от лишней информации. От излишних ожиданий.

Но когда я нашла Колтона и прочла в интернете его историю, в моей голове появились новые правила, новые обещания. Это их я твержу мысленно снова и снова, это они завели меня сегодня так далеко и заставили опять вырулить на дорогу: я вряд ли пойму нежелание Колтона Томаса идти на контакт, но отнесусь к нему с уважением. Я просто хочу увидеть его. В реальности. Может, тогда я пойму. Или, по крайней мере, смирюсь.

Я не стану вмешиваться в его жизнь. Даже не подойду, даже голоса его не услышу. Он даже не заподозрит о том, что я есть.

Я паркуюсь напротив пункта проката Good Clean Fun, но выходить не спешу. Рассматриваю его, впитывая детали, словно они могут поведать мне о Колтоне больше, чем все записи в блоге его сестры. Прокат ровно такой, как на фотографиях. За окном видны каяки и доски для серфинга, аккуратно уложенные на стеллажи, яркие всплески красного и желтого в серой утренней мгле; дальше ровными рядами висят гидрокостюмы и спасательные жилеты в ожидании сегодняшних любителей приключений. Ничего неожиданного. И все же странно смотреть через дорогу и знать, что я не раз здесь ходила, но никогда не обращала на это место внимания. Сегодня оно кажется мне знакомым. Сегодня оно содержит в себе много больше снаряжения, разложенного на стойках.

Прокат еще не открылся. На улице пусто, но вдали, где пирс врезается в неспокойные волны серого океана, я вижу несколько местных, для которых день уже начался. По обе стороны заросших ракушками опор мелькают похожие на точки силуэты серферов. У перил рыбак насаживает на крючок наживку. По кромке воды идут бодрым шагом две пожилые женщины в спортивных костюмах, болтая и энергично размахивая локтями. А на парковке около пирса стоят, прислонившись к ограждению, трое парней в бордшортах и шлепках, наблюдающие за волнами с картонными стаканчиками горячего кофе в руках.

Я принимаю решение тоже выпить кофе. Может, если зажму чашку в руках, они наконец-то перестанут дрожать? Мне надо чем-то занять себя, а не сидеть напротив проката и ждать, чувствуя, как с каждой секундой уходит моя решимость.

Через несколько дверей на моей стороне улицы висит многообещающая вывеска: «Секретное место». Бросив на закрытый прокат еще один быстрый взгляд, я выхожу из машины и ступаю на тротуар, стараясь выглядеть спокойной и расслабленной, как местные люди.

Воздух на улице густой от утреннего тумана и соленого запаха океанской воды. Хотя день обещает быть жарким, прохлада еще не ушла, и, пока я иду до кафе, мои руки успевают покрыться гусиной кожей. Открываю дверь. Меня сразу обволакивает запахом кофе и шелестом акустической гитары, доносящимся из маленькой колонки под потолком. Мои плечи чуть расслабляются. Я почти готова поверить в то, что смогу просто выпить кофе и, прогулявшись по пляжу, уехать, так и не зайдя за черту. Нет. Неправда. Я не смогу. Слишком много с ним теперь связано.

…Я вздрагиваю, услышав откуда-то со стороны стойки голос.

– Доброе! Я сейчас. – Голос теплый. Легкий, словно улыбка.

– Окей, – отвечаю и сама слышу, насколько иначе звучит мой собственный голос – скованно, напряженно. Словно я разучилась общаться с живыми людьми. Пытаюсь придумать, что бы еще добавить в ответ – не выходит. Тогда я делаю шаг назад и оглядываюсь. В кафе уютно. Глубокий бирюзовый цвет стен оттеняют черно-белые фотографии. Потолок сплошь закрыт старыми досками для серфинга, висящими на веревочных петлях. Еще одна доска стоит у стены рядом со стойкой – край отбит, на поверхности от руки выведено меню.

Я совсем не голодна и все же читаю меню, по привычке выискивая буррито. Любимый завтрак Трента, особенно после утренней тренировки по плаванию. Если он заканчивал рано, и у нас оставалось время до школы, мы уходили на наше собственное секретное место: на скамейку под рестораном, обращенным лицом на залив. Иногда мы болтали – о его следующих соревнованиях или о наших планах на неделю. Но больше всего мне нравилось просто слушать плеск волн о скалу и сидеть с ним рядом в уютном молчании, какое бывает только тогда, если чувствуешь человека сердцем.

Из кухни, вытирая руки полотенцем, выходит светловолосый парень с ярко-голубыми глазами.

– Прости, что заставил ждать. – На его загорелом лице сверкает белозубая улыбка. – Помощь куда-то запропастилась. Знать бы, куда. – Он кивает на доску, на которой мелом написан прогноз погоды для серферов: «Свелл 2 метра, ветер от берега… все на пляж!»

Когда он бросает взгляд на океан за окном, я понимаю, что он и не думал сердиться.

Ничего не отвечаю. Притворяюсь, что изучаю меню. Молчание становится немного неловким.

— Ладно. – Он хлопает в ладоши. — Что будем заказывать?

Мне ничего не хочется, но отступать поздно. Я ведь уже зашла. К тому же парень он, вроде, славный.

– Мокко, — говорю не слишком уверенно.

– И все?

Киваю.

– Угу.

– Точно ничего больше не хочешь?

– Точно. То есть, спасибо… больше ничего. – Мои глаза смотрят в пол, но я чувствую на себе его взгляд.

– Окей, – отвечает он, помолчав. Его тон становится мягче. – Одну минуту, сейчас принесу. – Он показывает на пустые столики, их пять или шесть. – Выбирай, все свободно.

Я забиваюсь в самый дальний угол, отворачиваю лицо к окну. Солнце уже разогнало утреннюю серость, и вода под его лучами заиграла, заискрилась, стала насыщенно-яркой.

– Держи.

Передо мной появляется большая чашка с дымящимся мокко и тарелка, на которой лежит огромных размеров кекс.

– От заведения, – поясняет парень, когда я поднимаю лицо. – Банановый, с кусочками шоколада. На вкус чистое счастье. А то сегодня утром, похоже, тебе его чуть-чуть не хватает.

В его улыбке я различаю знакомую осторожность. Именно так – со смесью жалости и сочувствия – улыбаются мне теперь знакомые люди, и я начинаю гадать, что же навело его на мысль, что я несчастна. Моя поза? Выражение лица? Интонация в голосе? Я так давно в этом состоянии, что не угадать.

– Спасибо. – Я делаю попытку улыбнуться, чтобы убедить и себя, и его, что я в норме.

– Видишь, уже подействовало. – Он усмехается. – Я, кстати, Крис. Зови, если что, ладно?

Я киваю.

– Спасибо.

Крис уходит обратно на кухню, а я, обняв ладонями горячую чашку, откидываюсь на стуле назад. Потихоньку успокаиваюсь. Прокат каяков никуда не делся, по-прежнему виден через окно, но с безопасного расстояния я могу смотреть на него без ощущения, что поступила плохо, приехав сюда. На тротуар выходит какой-то серфер. Я успеваю увидеть зеленые глаза, загорелую кожу, а потом быстро опускаю взгляд вниз, в пенку своего мокко. Потому что он потрясающий. И вслед за шоком оттого, что я это отметила, приходит чувство вины.

Через мгновение дверь распахивается, и серфер, даже не взглянув в мою сторону, направляется прямиком ко стойке и быстро, раз пять, бьет по звонку.

– Эй! Есть тут кто, или все на воде?

Крис выходит из кухни, на лице улыбка – видимо, парень ему знаком.

– О-о, вы только посмотрите, кто почтил нас своим присутствием. – Они пожимают друг другу руки и обнимаются через стойку в свойственной парням небрежной манере. – Здорово, брат, рад видеть. Уже серфил?

– Только что оттуда. Встретил рассвет на волне, – отвечает зеленоглазый. – Было классно… но скажи, почему я не видел на пляже тебя? – Он берет чашку и наливает себе кофе.

– Кому-то нужно работать, – отвечает Крис, прихлебывая из своей.

– У кого-то неправильные приоритеты, – невозмутимо парирует тот.

Крис вздыхает.

– Бывает.

– Ладно, ладно, я все понимаю, – примирительно говорит ему друг, осторожно дуя поверх чашки. – Ну как отсюда уйти. Вдруг пропустишь что интересное.

– Чувак, это было жестоко. – Крис улыбается. – Еще чем-нибудь мудрым поделишься?

– Не. Но свелл, вроде, продержится до утра. Завтра на рассвете, ты как?

Крис склоняет голову набок – пересматривает свои приоритеты.

– Соглашайся, – с улыбкой подначивает его друг. – Жизнь слишком коротка. Что тебе мешает, в конце-то концов?

– Ладно, – сдается Крис. – Ты прав. В полшестого. Перехватишь чего-нибудь?

Крошечная частичка меня надеется, что он ответит «да» и останется, и, поймав себя на этом, я понимаю, насколько внимательно прислушиваюсь к их разговору. К нему. Смешавшись, я подношу чашку к губам, скорее затем, чтобы отгородиться ею, чем сделать глоток, и заставляю себя перевести взгляд на улицу за окном.

– Не, пора открывать прокат. Ждем семью из восьмерых человек за каяками. Я обещал сестре все для них приготовить.

Его слова, произнесенные будничным тоном – прокат, каяки, сестра, – обрушиваются на меня градом молниеносных стрел. Внутри все переворачивается при мысли о том, что парень в нескольких шагах от меня это, возможно, он. Я делаю резкий вдох и давлюсь кофе. Кашляю, на меня оборачиваются, я тянусь за стаканом воды, но нечаянно задеваю кружку, и она с грохотом падает на пол. Брызги кофе разлетаются во все стороны.

Пока я соскакиваю со стула, серфер делает шаг ко мне, а Крис бросает ему из-за стойки тряпку.

– Колт, лови.

Мое сердце выпрыгивает из груди. Вытесняет весь имеющийся в помещении воздух, и мне становится нечем дышать.

Колт.

Колтон Томас.

 

Ученые выявили отдельные нейроны, «загорающиеся» при узнавании. Таким образом, когда мозг реципиента анализирует черты лица человека, который имел существенное значение для пожертвовавшего орган донора, этот орган [возможно] способен возвращать мощный эмоциональный отклик, сигнализирующий об узнавании личности. Подобный обмен информацией происходит за миллисекунды, и реципиент [может даже поверить], что [он] с этим человеком знаком.

«Клеточная память трансплантированных органов»

Глава 3

Колтон Томас уже рядом, хмурит озабоченно темные брови, в одной руке тряпка, другая тянется через лужу пролитого кофе ко мне.

– Ты в порядке?

Еще кашляя, я киваю, хотя все далеко не в порядке.

– Иди сюда. Давай помогу.

Он касается моего локтя, и я сразу же напрягаюсь.

– Прости. – Он быстро снимает руку. – Ты… точно в порядке?

Он здесь. Стоит прямо напротив с тряпкой в руках. Спрашивает, все ли со мной в порядке. Этого не должно было произойти. Все должно было сложиться иначе…

Я отворачиваюсь. Кашляю в последний раз, потом прочищаю горло и делаю судорожный вдох. Успокойся, успокойся.

– Прошу прощения, – умудряюсь вымолвить через силу. – Извините. Просто я…

– Все нормально, – произносит он так, словно приглашает меня посмеяться. Оглядывается через плечо на Криса, который, кажется, занят тем, что наливает мне новую чашку.

– Уже несу! – кричит Крис.

– Видишь? – спрашивает Колтон Томас. – Все хорошо. – Показывает на соседний стул. – Садись. Я все уберу.

Я не двигаюсь и ничего не отвечаю.

Присев на корточки, он начинает собирать тряпкой пролитый кофе, но вдруг поднимает ко мне лицо и улыбается. И я испытываю шок – настолько его нынешняя улыбка не похожа на те подобия улыбок с фотографий, снятых его сестрой. Насколько он сам не похож на себя. Абсолютно другой человек. Я бы вряд ли узнала его, даже увидев, как он собственноручно открывает прокат.

На тех фотографиях Колтон был болен. Бледная кожа, темные круги под глазами, отекшее лицо, тонкие руки. Вымученная улыбка. Парень, стоящий передо мной на коленях, совсем не такой – он полон жизни, он здоров и у него…

Я хочу отвести взгляд, но не могу. Когда он так на меня смотрит.

Его рука зависает над липким пятном на полу, словно он внезапно забыл, что делал. Медленно, не сводя с меня взгляда, он поднимается, пока мы не оказываемся лицом к лицу, и я погружаюсь в глубокую зелень его глаз.

Когда он, наконец, заговаривает, его голос звучит негромко, почти неуверенно.

– Ты… у тебя… чем я…

Недосказанные вопросы приковывают меня к месту, плавая в пространстве меж нами. А потом на меня обрушивается паника.

Когда я осознаю, что наделала – в опасной близости от чего оказалась, – прозрение толкает меня мимо него с такой силой, что я врезаюсь в него плечом, и выносит меня за дверь, не давая ему сказать что-то еще. Не давая взгляду между нами задержаться хотя бы еще на секунду.

Я не оглядываюсь. Торопливо шагаю к машине, подгоняемая тем очевидным фактом, что мне не стоило приезжать, что я должна сейчас же уехать. Потому что к уверенности в том, что я сделала нечто ужасно неправильное, примешивается отчаянное желание узнать его ближе, этого парня с зелеными глазами, загорелой кожей и умением улыбаться так, словно он давно со мною знаком. Который оказался так не похож на Колтона Томаса, которого я ожидала увидеть.

Сзади хлопает дверь. Услышав шаги, я чуть не срываюсь на бег.

– Эй! – зовет меня голос. – Постой! – Его голос.

Те самые два слова.

Они будят во мне желание остановиться, обернуться и взглянуть на него еще раз. Но я пересиливаю себя. Ускоряю шаг. Прочь отсюда. Это была ошибка, ошибка, ошибка. Кое-как нашарив в кармане ключ, я лихорадочно жму на кнопку, снимая блокировку замков. Сойдя с тротуара, сразу тянусь к дверце. Шаги за спиной приближаются, они совсем рядом.

– Эй, – повторяет он. – Вот, ты забыла.

Я замираю, вцепившись в ручку.

С бешено бьющимся сердцем медленно оборачиваюсь и вижу его.

Он с усилием сглатывает. Протягивает мне мою сумочку.

– Держи.

Я беру сумочку.

– Спасибо.

Мы стоим друг напротив друга и тяжело дышим. Ищем слова. Он находит их первым.

– Ты… точно в порядке? Просто кажется, что… ну вдруг нет?

Ко мне приходят внезапные слезы, и я трясу головой.

– Прости. – Он делает шаг назад. – Это не мое дело. Просто я… – Снова всматривается в мое лицо, в глаза.

Это больше, чем просто ошибка. Я распахиваю дверцу и, нырнув в салон, трясущейся рукой захлопываю ее за собой. Я должна срочно уехать. Вожусь с ключами, нужного нет, они все одинаковые, чувствую, что он на меня смотрит, я должна уехать немедленно, я вообще не должна была приезжать! Вот ключ, я втыкаю его в замок зажигания и кручу. Подняв голову, успеваю увидеть, как он с ошарашенным видом отступает с дороги на тротуар, потом переключаю передачу, выворачиваю руль и жму на педаль. Со всей силы.

Внезапный удар. Скрежет металла, оглушительный звон стекла. Мой подбородок впечатывается в руль, гудок взвизгивает, и в наступившей потом тишине до меня доходит, что я только что сделала. Я зажмуриваюсь, смутно надеясь на то, что ничего этого на самом деле нет. Что все происходящее, каким бы отчетливым и реалистичным оно ни казалось, мне снится, как снился Трент, пока я не проснулась и не поняла, что я одна, а его нет.

Я медленно открываю глаза. Боюсь шевельнуться, но на автомате сдаю назад. И дверца с моей стороны распахивается.

Колтон Томас никуда не ушел. Он здесь, смотрит на меня с тревогой и чем-то еще, чем-то неясным, в глазах. Наклонившись через меня, выключает двигатель.

– Ты как, цела? – В его голосе беспокойство.

Губы саднит, но я киваю. Сдерживая слезы, прячусь от его глаз. Чувствую привкус крови во рту.

– Ты поранилась.

Он приподнимает руку, словно хочет убрать с моего лица волосы или вытереть кровь на губе, но не делает ни того, ни другого. Просто смотрит на меня, не отводя глаз.

– Пожалуйста, – произносит он после долгой паузы, – позволь мне помочь.

 

Сердце [как выяснили ученые] – это не просто насос, но крайне умный орган со своей нервной системой, способностью принимать решения и связью с мозгом. Сердце «общается» с мозгом, влияя на наши реакции и восприятие окружающего мира.

Др. Мими Гварнери «Говорит сердце. Кардиолог раскрывает тайны языка исцеления»

Глава 4

 

Оценивая ущерб, Колтон стоит между моей машиной и синим автобусом «фольксваген», в который я врезалась.

– Все не так уж и плохо, – говорит он, присев на корточки между двумя бамперами. – В том смысле, что весь удар ты приняла на себя. – Он бросает взгляд на скомканную салфетку, которую я прижимаю к нижней губе. – Нам надо отвезти тебя к врачу, наложить швы.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...