Главная Обратная связь

Дисциплины:






Я тут подумал. Вчера был отличный день, но спорим, сегодня будет еще лучше? Что скажешь? 6 страница



И что сегодня я снова была его частью.

 

Руке человека не сотворить то, что может представить сердце.

Ральф Уолдо Эмерсон

Глава 14

 

– А расскажи поподробнее, как ты сегодня плавала на каяке, – бодро говорит Райан, передавая мне блюдо с горкой завернутой в фольгу кукурузы.

Увидев, что мама навострила уши, я стреляю в сестру взглядом.

Что? – удивляется она невинно, но в глубине ее глаз мерцает крошечная искорка, умоляющая меня поддержать тему. – По-моему, это очень круто.

А тебе, по-моему, не хочется обсуждать сейчас Итана и свою сорванную поездку, думаю я.

– Ты плавала на каяке? – спрашивает мама, точно не веря своим ушам. Она растерянно глядит на меня, и ее можно понять. Это совсем не похоже на меня нынешнюю. – С тобой и твоими «красными шляпками»? – оборачивается она к бабушке, та качает головой, и мама в еще большей растерянности снова переводит взгляд на меня. – А с кем же?

Я передаю ей кукурузу и забираю у Райан тарелку с купленным на хипстерском рынке мясом.

– Ни с кем, – отвечаю максимально небрежно. – Я была одна. Мы с бабушкой вчера говорили о том, что было бы неплохо сделать что-нибудь эдакое. Вот я и сделала, – прибавляю, стараясь говорить в духе Райан – уверенно и твердо, чтобы никому и в голову не пришло спросить, с чего вдруг я увлеклась каяками, если никогда в жизни не проявляла к ним ни малейшего интереса. Раньше мама сразу бы меня раскусила, но после папиного удара она стала чуть менее проницательна в подобных вещах.

На меня обрушивается град вопросов, точно я вернулась из кругосветного путешествия, а не с побережья, где брала урок плавания на каяке. Все говорят одновременно, пока передают друг другу тарелки – кроме бабушки, которая сидит и, посмеиваясь, молча наблюдает за допросом.

– Тебе понравилось? – Папа.

– Ты ведь не намочила швы? – Мама.

– Кто тебя учил? Парень? – Райан.

– Куда плавали? – Папа.

– А то может попасть инфекция. – Мама.

– Он симпатичный? У него есть девушка? – Райан.

– Вау, – выдыхаю я, когда они замолкают. – Я всего-навсего взяла один-единственный урок. – Получается раздраженно, и я знаю, почему. Я злюсь на себя за то, что исказила правду и опустила одну чрезвычайно важную деталь. И кто меня просил открывать рот?

Мама разглаживает у себя на коленях салфетку.

– Извини, милая. Просто нам радостно, что ты хорошо провела время, вот и все. Это так интересно, – говорит она, с улыбкой приподнимая плечи. Мама права, и мне тошно оттого, что простая вылазка за пределы дома стала теперь поводом для торжества.



– Ничего особенного, – бормочу я в тарелку, как будто не знаю, что они каждый день наблюдают за мной и ждут, когда же я наконец оживу.

– Твоя мать пытается сказать, – вмешивается бабушка, – что мы счастливы видеть, как ты начинаешь…

– Оправляться? – договариваю я за нее.

– Именно. – Она откладывает вилку. – Ответь мне, Куинн. Теперь, когда первый шаг сделан, ты думала о том, чтобы поехать еще? Я считаю, что стоит поехать – если ты знаешь, что для тебя хорошо. Я достаточно пожила на белом свете, так знаю, о чем говорю. Надо ковать железо, пока оно горячо.

– Железо или инструктор, – прибавляет Райан себе под нос.

Райан, – одергивает ее мама.

– Не знаю. – Пожимаю плечами. – Я еще не строила планов. – Делаю паузу и на секунду разрешаю себе представить, как останавливаюсь возле проката, захожу внутрь и говорю Колтону, что согласна еще на один день. С ним. – Может быть, – добавляю и, озвучив свою мысль, сразу же начинаю нервничать.

– О, только давай без этих своих «может быть», – говорит бабушка. Элегантно отставив мизинец, она делает маленький глоток вина и, смакуя его, кивает. – Или завтра, или никогда.

Мама бросает на папу взгляд – мол, она проходила со своей матерью все то же самое, но мне это нравится. Похоже, бабушка наконец-то решила, что я смогу справиться с чуть более жесткой любовью.

– Бабуля права, – говорит Райан. – Что тебе мешает, в конце-то концов?

Что тебе мешает?

Те же самые слова произнес в кафе Колтон. Я могла бы назвать сотни мешающих мне причин, но цепляться за них становится все сложнее, особенно под напором моих родных.

– Что скажешь? – спрашивает мама. – Поезжай, а? Завтра мы все будем заняты. Все лучше, чем сидеть одной за компьютером и часами искать…

Реципиента его сердца.

Все затихают, и я гадаю, что бы они подумали, если б знали, на что именно меня уговаривают.

– Ну давай. Ради меня, – говорит папа, поднимая свой бокал с пивом, как будто это был тост.

Я обвожу взглядом своих родных. На их лицах – надежда, словно этой поездке суждено наконец-то выдернуть меня в жизнь. И я не могу сказать нет.

– Хорошо, хорошо, поеду, – сдаюсь я, стараясь вложить в ответ побольше уверенности. Я пока не уверена, что снова соберусь сесть в каяк или увидеться с Колтоном. Можно просто прокатиться до Шелтер Ков и провести день на пляже. А они, если им так больше нравится, пусть думают, что я ездила за вторым уроком.

– Завтра? – уточняет бабушка и выгибает бровь, добиваясь нужного ей ответа.

– Завтра.

– Ну, значит, решено, – говорит она непререкаемым тоном, которому никто не осмеливается возражать.

Точка поставлена, и мы все возвращаемся к ужину, пока на веранде вокруг нас сгущается вечерняя темнота, где на фоне стрекочут сверчки, а в стеклянных банках пляшут огоньки маминых свечей. Разговор переходит на Райан и ее планы на лето. Они говорят о том, что надо бы попробовать вернуть деньги за авиабилеты, о том, не стоит ли ей год провести за границей в итальянской художественной школе, о которой она мечтала, о том, безопасно ли путешествовать одной по Марокко. О следующем папином обследовании. О новых маминых сведениях о здоровье. О бабушкиных собраниях с «красными шляпками».

Я в основном помалкиваю, но они, кажется, этого не замечают, потому что после смерти Трента я и так все время молчу. И все же сегодня все по-другому. Сейчас, сидя в окружении моих родных и их добрых намерений, я не хочу оглядываться назад. Не хочу думать о прошлом. Сегодня я отпускаю свои мысли на волю, назад в океан, и разрешаю себе представить еще один день с Колтоном Томасом. Я знаю, это опасно, и тем не менее вспоминаю, что чувствовала сегодня с ним рядом, и, если честно, мне хочется почувствовать это снова.

Когда со стола убрано, посуда перемыта, а бабушка отвезена домой, я говорю родителям, что устала после своего сегодняшнего приключения, и оставляю их сидеть на веранде возле бассейна, где на столике между ними стоят два бокала вина и неярко мерцает свеча, а вокруг опускается тихая синева ночи. Зайдя в дом, я останавливаюсь у окна и смотрю на их силуэты. Они переговариваются, кивая друг другу. Папа кладет ладонь на мамину руку, лежащую на столе, а мама прислоняется к нему и смеется, и внезапно, пока я наблюдаю за ними, оно бьет меня в грудь, словно из ниоткуда.

Я не помню, когда мы с Трентом в последний раз сидели вот так. Я не могу вспомнить, когда он в последний раз приходил к нам на воскресный ужин. Он приходил почти каждую неделю, значит, это было незадолго до его смерти, но я не помню точно, когда. Воспоминания о всех вечерах, которые он провел с нами за одним столом, помутнели, стали смазанными по краям. Я помню, как он непринужденно болтал с моими родителями, как хвалил мамину стряпню или вызывался помочь моему отцу с его грандиозными проектами во дворе. Как он шутил с бабушкой насчет ее «красных шляпок» и их чудачеств и дразнил Райан, точно родную сестру. Как мы дольше всех засиживались с ним на веранде – его рука лежит на спинке моего стула, моя голова покоится у него на груди, – и смотрели, как на небе появляются звезды.

Но я не могу вспомнить тот последний раз, когда он приходил к нам домой на воскресный ужин.

Я бы отдала все на свете, лишь бы вернуться в прошлое хоть на пару минут, чтобы запомнить каждую деталь того вечера. Запомнить и навсегда перенести в сердце, где их не сможет стереть даже время.

Я тяжело поднимаюсь в свою комнату с одним-единственным желанием: упасть в кровать и забыться подобием сна, в котором я смогу увидеться с Трентом. Но, проходя мимо комнаты Райан, я останавливаюсь. Под дверью виден свет. Слышно, как играет музыка. И внезапно мне начинает казаться, что в моей собственной комнате слишком темно. Слишком тихо. Я хочу к сестре – к свету, музыке и энергии ее комнаты, которая так разнится с моей.

Как между нами заведено, я сначала стучу, хоть и не уверена, что старые правила до сих пор существуют. Многое в Райан осталось прежним, но еще больше изменилось. Вокруг нее – новая атмосфера, словно за девять месяцев своего отсутствия она перешла на другой уровень. Наверное, оно так и есть.

– Заходите! – кричит она из-за двери.

Я открываю дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову.

– Привет, – говорю, понимая, что никакого конкретного повода болтаться тут у меня нет.

– Привет, – отзывается она, как-то странно на меня поглядывая. – Заходи. Что такое?

Я открываю дверь пошире, но, все еще чувствуя себя чуть-чуть неуверенно, за порог не переступаю.

– Ничего. Просто… – Улыбаюсь. Подыскиваю слова. – Просто рада, что ты дома.

– Я тоже. – Она выключает музыку. Внимательно оглядывает меня и, остановив глаза на швах на моей губе, сводит брови на переносице. – Как ты? Только честно, а не как перед мамой.

Она похлопывает по кровати рядом с собой, и я понимаю, что, постучав к ней, именно на то и надеялась. Захожу внутрь и тяну, закрывая, дверь, пока не слышу тихий щелчок, оставляющий меня в коконе комнаты моей сестры.

Мне хочется рассказать ей о сегодняшнем дне, о Колтоне, о пещере, о чувствах, переполнявших меня в океане. И с ним рядом. Но тогда она неминуемо начнет задавать вопросы, а лгать, отвечая, я не хочу.

И потому молчу.

Она порывисто отодвигается в сторону и, расчищая мне место, разгребает беспорядочно раскиданные по кровати журналы.

– Садись. И рассказывай.

Сажусь.

– У меня все нормально, – отвечаю и сама слышу, насколько неубедительно это звучит.

– Правда? – спрашивает она в лоб. – У тебя в комнате до сих пор висят фотографии Трента.

Вот оно. Я сама недавно хотела, чтобы со мной перестали церемониться, и вот пожалуйста. Мысленно я забираю свое желание назад. Встаю, чтобы уйти.

– Что ты делала в моей комнате? – Мне самой удивительно, насколько мне вдруг стало неприятно.

– Погоди. – Она удерживает меня за плечо. – Не злись. Я просто заглянула туда, когда приехала, и увидела, что они по-прежнему там. Вот и все.

Я сажусь на краешек кровати – к Райан спиной. Кровать прогибается под ее весом, и мне на плечи ложатся ее ладони.

– У тебя там настоящая капсула времени. Очень грустная капсула времени.

Я не отвечаю.

– Может… – мягко начинает она, – может, пора уже…

В глазах у меня закипают горячие, злые слезы, и я разворачиваюсь к ней лицом.

– Что? Снять их и вести себя так, словно его никогда не существовало?

– Нет, – говорит она уже тверже. Хочет взять меня за руку, но я не даю. – Я не это имела в виду. – Она вздыхает. – Просто… разве тебе не грустно все время смотреть на них?

Я вытираю глаза. Ужасно. Прошло столько времени, но, стоит мне подумать о нем, и я сразу же начинаю плакать.

– Мне грустно вовсе не из-за фотографий. – А оттого, что без них все маленькие воспоминания о Тренте неизбежно начнут бледнеть.

– Я знаю. Хочешь верь, хочешь нет, Куинн, но мы все любили его, и нам всем до сих пор его не хватает. Я знаю, для тебя все совершенно иначе, но мне кажется… – Райан делает паузу, и я понимаю, что она тщательно подбирает слова. – Мне кажется, ты сама все для себя усложняешь. Мама рассказала мне о твоих письмах, о встречах с реципиентами и о том, что ты ищешь парня с его сердцем. Ее беспокоит, что ты зациклилась на этих поисках, и, не знаю… быть может, пора чуточку притормозить.

Закусив изнанку щеки, я чувствую, как напрягаются мои плечи.

Она садится напротив, и мне теперь приходится смотреть ей в лицо.

– Ты не вернешь Трента, если найдешь парня, который получил его сердце. И если будешь вести себя так, словно умерла вместе с ним, – тоже.

Во мне вспыхивает гнев, колючий и обжигающий.

– Думаешь, я сама не знаю?

Она не отвечает, только сжимает губы, словно не зная, что на это ответить. Словно я теперь тоже другая.

– Все я знаю, – говорю уже тише, но с внезапной неуверенностью в себе, потому что мне вспоминается Колтон, как он стоял с подсолнухом в руке на крыльце. Я думаю о том, как с ним легко, точно мы с ним давно знакомы, и это внезапное открытие заставляет меня поставить под вопрос свои чувства. И спросить себя, почему меня так сильно к нему тянет.

Я опускаю взгляд на свои пальцы, сложенные в замок на коленях.

– Я не пытаюсь вернуть его. Просто… – Я смотрю на разбросанные по кровати журналы и пытаюсь придумать, как объяснить ей, чего я хотела добиться, связываясь с людьми, которым помог Трент, хотя теперь сама не уверена, что знаю ответ. Мне казалось, так я окончательно с ним прощалась. Но с Колтоном все вышло иначе.

Я гоню эту мысль прочь и подбираю с кровати картинку с изображением белоснежного песчаного пляжа.

– Зачем тебе все это? – Меняя тему, я обвожу рукой бардак на ее кровати: вырванные из журналов страницы с фотографиями пляжей, экзотических городов, японских садиков, картинных галерей и озер, в которых, как в зеркале, отражаются горы и небо. То тут, то там попадаются еще и вырезанные фразы разных размеров: создавай, будь смелой, живи свободно

– Для моей доски визуализации, – говорит она – похоже, как и я, испытывая облегчение от перемены темы.

– Что еще за доска визуализации? – спрашиваю, вытирая с лица влагу. – Это как-то связано с чокнутой музой?

Райан смеется.

– Не совсем. – Подумав немного, она прибавляет: – Ну, отчасти. Таким способом можно визуализировать все то, что ты хочешь добиться от жизни, чтобы было проще концентрироваться. – Она перебирает отложенные вырезки. – Выбираешь картинки или слова, которые тебя вдохновляют или описывают то, что ты хочешь сделать или кем хочешь быть, и собираешь их вместе, чтобы каждый день смотреть на них и не забывать, к чему ты стремишься.

Она замолкает и – я уверена – наверняка думает о фотографиях Трента, которыми увешана моя комната и на которые я смотрю каждый день. О фотографиях, на которых запечатлены моменты, которые я не могу повторить, потому что отныне они существуют только в прошлом.

– Что, это вы тоже проходили в прошлом семестре? – спрашиваю я, чтобы разговор ненароком не свернул к предыдущей теме.

Она усмехается.

– Нет. Меня научила моя продвинутая соседка. Вот, – говорит она, вручая мне журнал с выцветшей от солнца обложкой. – Ты тоже сделай свою. Проще всего начать с путешествий. Найди фото какого-нибудь красивого места, где тебе хочется побывать, и вырежи его.

После этих слов мне сразу вспоминается сегодняшняя пещера, озаренная пляшущими бликами от воды. И Колтон, сидящий со мной рядом. Я хочу вернуться туда. И хотя сомневаюсь, что можно найти фотографию, которая по красоте могла бы сравниться с этим местом, но все-таки забираю журнал и начинаю просматривать его, пока Райан молча листает свой.

Она снимает с тумбочки ведерко мороженого с кусочками печенья и передает его мне.

– Ешь. Ты стала такая тощая, а мамина диетическая выпечка без глютена и сахара вряд ли может сойти за десерт.

Я смеюсь.

– О боже, ты даже не представляешь, чем мы стали питаться после твоего отъезда, – говорю, запуская ложку в самую середину, где больше всего печенья.

– Вот и ешь. – Райан улыбается и тянется за новым журналом. – А потом передай мне.

Уже и не вспомнить, когда мы в последний раз сидели вот так вместе. И сейчас, пока мы листаем журналы, передавая друг другу ложку и ведерко с мороженым, я ощущаю себя почти нормальной.

Украдкой я кошусь на Райан, которая увлеченно вырезает слова и картинки – уверенная в себе, как всегда. Смотрящая в будущее вместо прошлого. И мне хочется сфотографировать ее и повесить на доску ее фотографию, чтобы она вдохновляла меня поступать так же.

Я бесцельно листаю журнал, не зная, с чего начать. Если честно, то в последние четыреста два дня я нечасто размышляла о будущем. Все мои былые мечты кажутся мне теперь далекими и незначительными. Раньше я бы вырезала фотографии платьев, похожих на то, в котором я хотела бы пойти на выпускной, колледжа, куда мы с Трентом поступили бы вместе, кольца, которое он в моих фантазиях надевал мне на палец, или дома, где мы с ним могли бы жить. Я бы создала коллаж нашей будущей жизни – как любая другая девушка, которая думает, что нашла свою единственную истинную любовь.

Я до сих пор не знаю, как жить без него. Я перестала бегать по утрам, не пошла на выпускной. Отталкивала всех наших друзей, пока они не перестали даже звонить. Мама с папой настояли на том, чтобы я пошла на вручение дипломов об окончании школы, но я ушла оттуда, как только начали показывать слайды в память о нем. Я пропустила все сроки подачи документов в колледж, и мне было все равно. Большую часть последних тринадцати месяцев я провела в одиночестве, восемнадцатилетняя вдова, которая, как ни заставляй ее, отказывается смотреть вперед или строить планы.

Я беру журнал за журналом, пролистывая слова, которые не находят в моей душе отклика, и картинки, которые никак не связаны с моими несбыточными мечтами. Пока одна не привлекает мое внимание. Рассматривая фотографию, я впитываю детали: прозрачная вода, золотистый закат, бархатистый песок и одинокая бутылка, выброшенная волной на берег. И то, что лежит внутри нее, за прозрачным стеклом, цепляет меня. Темно-красное стеклянное сердце. Сквозь которое проникают солнечные лучи, отбрасывая на песок маленькую красную тень. Я никогда не видела ничего подобного. Оно прекрасно, это сердце, оно хрупкое, но надежно защищено стенками бутылки, точно старая записка, которая путешествовала сквозь время и расстояния, сквозь бури и штиль, чтобы в конце концов найти берег. И того, кто ее найдет.

 

В среднем ваше сердце бьется с частотой восемьдесят ударов в минуту, что составляет приблизительно сто тысяч ударов в день, сорок два миллиона ударов в год или около трех миллиардов ударов в течение жизни. На протяжении всего этого времени оно качает кровь, отправляя ее в легкие и другие органы вашего тела… Сердце не отдыхает. И не устает. Его стойкость и назначение неизменны на протяжении жизни.

Кэти Мальято «Значение сердца: воспоминания женщины-кардиохирурга»

 

Глава 15

 

– Вставай.

Мне не нужно открывать глаза, чтобы узнать, кто стоит у моей кровати. Райан. С меня сдергивают простыню, не обращая внимания на мои попытки за нее уцепиться.

– Ты спятила? Который час?

– Шесть, – говорит она. – Вставай, а то скоро станет жарко. Мы собираемся на пробежку.

Я щурюсь на нее, уже одетую, в бледном утреннем свете.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

– Мне не в чем, – бормочу я, натягивая на себя простыню.

– Неужели?

Промаршировав через комнату, Райан распахивает шкаф, ныряет внутрь, и из глубины, где сложена грудой вся моя обувь, начинают один за другим вылетать и шлепаться на ковер кроссовки.

– Что-нибудь из этого наверняка подойдет, – говорит она, затем выуживает из комода шорты, топик и спортивный лифчик и бросает все это мне на кровать, после чего отдергивает шторы и, открыв окно, впускает в спальню прохладный утренний воздух. Дышит им, замерев на миг, и усмехается. – Давай поднимайся. Будет здорово. Папа уже ждет. – И с этими словами уходит – это ее любимый способ завершать дискуссию.

Папа уже ждет? Он не бегал еще дольше меня. Гораздо больше четырехсот трех дней. Число всплывает у меня в голове автоматически, но без обычной тяжести. Сегодня все воспринимается по-другому, потому что вчерашний день был другим.

Я потягиваюсь, чувствуя в плечах непривычную ломоту. А потом вспоминаю все сразу: солнце, воду, как мы с Колтоном плавали, как он махал мне на прощание, когда уезжал. Ощущение пустоты, оставшееся внутри после того, как он уехал. И наконец разговор за ужином о том, чтобы сегодня вернуться.

На тумбочке жужжит телефон, и я вздрагиваю от неожиданности. Тянусь за телефоном, надеясь, что это он, и одновременно, с чувством, что я веду себя глупо, приказывая себе перестать. Но взглянув на экран, я вижу смс с уже знакомого номера. И замираю. Смотрю на телефон и, когда он жужжит во второй раз, открываю.

Я тут подумал. Вчера был отличный день, но спорим, сегодня будет еще лучше? Что скажешь?

Я улыбаюсь, невольно думая, что он уже такой. Уже лучше.

Жужжит новая смс:





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...