Главная Обратная связь

Дисциплины:






Числа. Время бежать 8 страница

– Давай, пора двигать.

Он лениво приоткрыл глаз:

– Чё спешить‑та?

– Пора сматывать. Уже светает.

Я вывернулась из‑под его руки, села. Спали мы не в нашей пещерке, а просто на тюках. Одежда была разбросана повсюду, носки втоптаны в грязь. Да уж, это точно явь.

Я собрала свои шмотки, оттерла, как могла, от грязищи, потом разделась, чтобы одеться как следует. В холодном свете дня я опять стала стесняться – быстро натянула футболку, а уже потом стала под ней напяливать лифчик.

– Ты это зачем? – осведомился сонный голос. – Я теперь все видел. Незачем прятаться.

– Знаю, – ответила я. – Просто очень холодно. Ладно, вставай. Вот… – Я скомкала его носок, в котором спала, и швырнула ему.

– Да, да.

Мы оделись, и больше делать было нечего, только двигать дальше. Никакого завтрака, даже попить нечего. Коровы выстроились вдоль загородки и разглядывали нас с любопытством, от их дыхания в студеном воздухе поднимался пар. Мы запихали одеяла в пакеты и зашагали прочь. Планы на день даже не обсуждались – нужно отыскать какую‑никакую цивилизацию, – и мы зашагали по тропинке обратно к шоссе. Жук тащил все пакеты. Когда мы двинулись, он перебросил всё в одну руку, а в свободную нежно взял мою ладонь. Так мы и шли рядышком не разговаривая. Когда дорожка сужалась, он перемещался вперед, но руку мою не выпускал, и мы продолжали идти, я – вытянув руку вперед, он – назад. Звучит слюняво, да, будто мы впали в этакое «мальчик с девочкой дружил»? Не было ничего подобного. Просто мы были вместе. По‑настоящему вместе.

Мы шли вдоль шоссе, голосуя всякий раз, когда сзади раздавался шум мотора. Мы дошли до точки, когда приходилось рискнуть: признают – и ладно. Только никто не останавливался. Все торопились, неслись по узкой лесной шоссейке, будто это гоночная трасса, только виляли от неожиданности, завидев нас. Пару раз нам погудели – мол, нечего вам делать на проезжей части. А где, скажите, нам топать? По канаве? Придурки.

Дождь перестал, но земля была совсем мокрая, по краям дороги на асфальте стояли лужи. Джинсы мои становились все тяжелее – в них впитывалась вода. Переставлять ноги на пустой желудок было нелегко. Они у меня и так‑то устали, капитально устали, и тело бунтовало против того, к чему я его принуждала. У меня началась изжога, но в ней не было привкуса вчерашней еды – одна едкая, кисловатая пустота.

В двадцать минут девятого мы остановились. Присесть было негде – слишком мокро, – так что мы встали в нескольких метрах от шоссе, на дорожке, ведущей к ферме. Жук поставил на землю пакеты и зажег чуть не последнюю оставшуюся сигарету. Мы молча выкурили ее, с деревьев на нас падали капли.



– Невесело, да? – наконец спросил Жук. Я только кивнула. – Может, рискнем, позвоним? Вызовем такси?

– Не выйдет, нас засекут. И все будет кончено, Жучила.

– А что нам еще делать? Не помирать же в этой глуши.

– Не знаю, но они ведь только и ждут, чтобы мы куда‑нибудь позвонили, разве нет?

Жук бросил окурок, затоптал каблуком.

– Жрать хочется, Джем. И я замерз.

– Знаю. Я тоже.

Мы зажгли еще одну сигарету и затягивались по очереди, хоть какое утешение в этом беспросветном мире. Через пару минут мы услышали, что по дорожке едет машина. Переглянулись. Удрать не успеем, да и бессмысленно. Из‑за поворота показался огромный джип. Увидев нас, водитель ударил по тормозам, потом опасливо объехал. Я успела разглядеть, кто за рулем, – женщина, лет тридцать с небольшим, с виду ничего, волосы завязаны в хвост, во рту, точно клюв, торчит кусок поджаренного хлеба. На заднем сиденье двое ребятишек. В огромной машине они казались куклами.

Женщина глянула на нас удивленно, сердито, кажется, даже слегка испуганно, потом доехала до перекрестка и свернула влево по главной дороге. Через несколько метров остановилась, сдала назад, вновь поравнялась с нами. Опустилось переднее стекло, она вытащила хлеб изо рта и перевесилась наружу:

– Вы кого‑нибудь ждете? – Голос резкий, точно мы в чем‑то провинились. Ты чужак – и в этом твоя вина. Ты молод – и в этом твоя вина.

Жук вскинул руки:

– Ждем, когда подвезут. До города.

Это был блеф – ни он, ни я не знали, есть ли поблизости город и далеко ли до него.

Она оглядела нас с подозрением, плотно, сурово поджав губы.

– Ясно. Простите. Ничем не могу помочь.

Стекло опустилось, машина отъехала.

– Сука, – сказала я.

Жук кивнул и еще раз затянулся.

Метрах в трех машина снова остановилась, еще раз дала задний ход. На сей раз ее нагнала другая – водитель оголтело загудел. Тетка снова опустила стекло.

– Залезайте, – сказала она неприветливо. – Я еду в город. Вещи в багажник. Кому‑то из вас придется сесть сзади, посередине.

Мы с Жуком переглянулись, потом он открыл багажник и закинул туда шмотки. Я распахнула заднюю дверь. У детишек глаза стали как шары, они решили, что мамаша рехнулась. Я пыталась не смотреть им в лицо – нет хуже, чем видеть в детских глазах числа. Пробирает до печенок. На них была такая вся из себя школьная форма – блейзеры, рубашки и галстучки, понимаете, о чем я, – и смотрели они на меня как на инопланетянку.

– Гм… простите… можно?..

Мальчик, сидевший ближе, поджал ноги и откинулся назад. Я пробралась мимо него и устроилась посередине. Девочка, сидевшая дальше, отшатнулась.

Жук захлопнул багажник и уселся спереди.

– Вот уж спасибочки, никогда не забудем. Классно, классно. Машина – супер. Класс. Прикол. – Он отчаянно тряс головой. Хотелось сказать ему: заткнись, не корчи идиота. – Очень хорошо, что вы нас подобрали. Такая, блин, холодрыга.

Я услышала, как мальчик испуганно втянул воздух. Видела его боковым зрением – глаза как блюдца, рот разинут. Тетка заговорила, очень медленно и отчетливо:

– Послушайте, я с удовольствием вас подвезу, но попрошу выбирать выражения. В этой машине ругаться не принято.

Жук зажал рот ладонью.

– Господи! Я извиняюсь. Извиняюсь. Ничего такого не имел в виду, леди. Всё ведь в порядке, ребята? – Он обернулся к малышам, улыбнулся от уха до уха. – Такие слова употребляют только козлы. Только козлы.

Девочка, кажется, пискнула. Я посмотрела на нее. Она жутко перепугалась. Возможно, даже трусики намочила. Скорее всего, она еще никогда не видела негра, тем более двухметрового чернокожего придурка, который ругается нехорошими словами. У Жука и в лучшие‑то времена видок еще тот, а после пары ночевок черт знает где он вообще превратился в страшилу.

Жуку, похоже, было не унять разгулявшиеся нервы. Его понесло:

– Какая вы молодец, что подобрали нас. Просто молодчина.

– Всегда пожалуйста. – Было понятно, что она уже давно раскаялась в своем добром порыве и больше никогда не даст такого маху. – Вам куда надо?

Желудок у меня дернулся: мы же не сговорились, что будем врать. После двух дней вдвоем мы снова оказались среди людей. Жук, не задумываясь, понес что придется:

– Мы едем в Бристоль, у меня там тетя. Да, она в этом, в Бристоле.

– Как же вас занесло в Уайтуэйз?

– Ну, мы ехали автостопом. Высадили нас на шоссе, а потом мы пару дней шли пешком.

Пока он говорил, я заметила, что рядом с теткой лежит недоеденный кусок поджаренного хлеба. Она положила ее возле ручки переключения передач и забыла о нем. Рот наполнился слюной. Мне было не оторвать от этого куска глаз. Черт. Что же. Это. Я не выдержала, наклонилась вперед, протянула руку, схватила хлеб, выпрямилась и запихала его в рот, сложив пополам, чтобы все влезло. Хлеб был холодный, раскисший и вкусный как я не знаю что. От солоноватого масла слюна хлынула с новой силой, потекла по подбородку. Я продолжала жевать.

Мальчишка этого не вынес.

– Мама, – пискнул он, – он съел твой хлеб!

Он?

– Да? – отозвалась мамаша. – Ничего страшного, Фредди. Я больше не хочу.

Я вытерла подбородок рукавом, неохотно сглотнула. Хотелось держать хлеб во рту целую вечность.

– Простите, – сказала я. – Я просто… проголодалась.

– Ничего страшного, – ровным тоном ответила тетка. Девочка заплакала, тихо всхлипывая со мной рядом. – Ничего, дети. Мы сейчас приедем. Сейчас приедем. – Ей необязательно было добавлять «слава Богу» – это и так было понятно.

Мы въехали на окраину города. Слов нет, чтобы выразить, как здорово было опять увидеть дома, осознать, что где‑то поблизости есть кафе и магазины.

Тетка остановилась у тротуара.

– Нам к школе, вон туда. Я высажу вас здесь. До центра пять минут ходьбы. И там есть железнодорожная станция.

– Угу, вот уж спасибо, спасибо. Вы нам очень помогли. – Я пролезла мимо Фредди, который так распластался на сиденье, что стал как лист картона. Мы выудили из багажника свои вещи и остались на тротуаре, а машина влилась в поток движения.

– Вот ведь повезло, – прокомментировал Жук.

– Больше она в жизни никого не подберет.

– Это еще почему?

– Да так. Вроде как мы с ней совсем разные люди.

– Это верно. – Он рассмеялся. – А мелкие, похоже, приняли тебя за пацана. Нужно им зрение проверить.

– Жук, думаешь, она нас опознала?

– Не, если бы опознала, не стала бы подвозить, верно?

Мимо несся поток машин, и я почувствовала себя еще беззащитнее, чем когда мы шли через поля. Мы два дня прожили в отрыве от цивилизации. Что за это время про нас успели наплести? Что люди видели по телевизору, что прочли в газетах? Может быть, водитель одной из этих машин прямо сейчас тянется к телефону, чтобы позвонить в полицию? Мне стало не по себе, совсем не по себе.

– Пойдем найдем какой‑нибудь магазин, а потом валим отсюда, Жук. Нельзя тут болтаться.

– Сам знаю.

Он подхватил пакеты и зашагал вперед, стремительно переставляя длинные ноги. Мне пришлось бежать за ним следом. Мы дошли до ближайших магазинов – высматривали какой‑нибудь киоск, маленькую продуктовую лавку или что‑нибудь в этом духе, и вдруг увидели рекламную доску с надписью: «Кафе "У Риты" – готовим завтраки целый день».

Жук остановился. Таращил глаза на доску и облизывался. Я прочла его мысли и заранее поняла, что он мне скажет:

– Я знаю, нужно отсюда сматывать, но, черт возьми, Джем, очень уж хочется жрать. Ты чего думаешь?

Мы оба знали, что нужно держаться основного плана – зайти в какой‑нибудь киоск, прикупить бутербродов, шоколадок, воды, всякой такой дряни, а потом отыскать сарай, гараж или что в таком духе и там перекусить, – но ни у одного из нас не хватило духу пройти мимо этого кафе.

– А, хрен с ним, – сказала я. – Даже приговоренному напоследок дают поесть, верно?

Жук снова осклабился – и клянусь, по подбородку у него потекли слюнки.

– Правильно мыслишь, – сказал он, подхватил шмотки и рванул к Рите.

 

 

Не бывала я в Африке, не видела, как гиена вгрызается в труп антилопы, но, полагаю, с виду это похоже на то, как Жучила уписывал горячий завтрак. Вилкой он работал как лопатой, даже на вдох‑выдох не давал себе передышки, просто подхватил‑закинул, подхватил‑закинул. Посмотрел на меня. Я еще и кусочка не проглотила.

– Да ты чего? Только не говори, что не проголодалась!

Из уголка его рта потек яичный желток.

– Проголодалась. Просто смотрю и радуюсь – красота‑то какая.

Оно и верно, красота. Мы ведь столько проболтались черт‑те где, питаясь чипсами и шоколадом, так что на стол было просто смотреть больно: парочка пухлых сарделек, блестящих от жира; идеальная яичница – белый белок и желтый желток; хрустящие полоски поджаренного бекона; горка фасоли – подливка постепенно растекается по тарелке.

Жук фыркнул, яичный пузырь лопнул и потек по подбородку.

– Ненормальная. Давай лопай. – Он махнул вилкой тетеньке за прилавком – судя по всему, это и была Рита, – и крикнул: – Простите, а можно нам еще поджаренного хлеба?

– Иду! – откликнулась она с готовностью (явно из тех женщин, которые радуются, когда их стряпню едят с аппетитом).

Я отрезала кусочек сардельки, против воли замычала от удовольствия, когда он коснулся языка, а потом принялась методично опустошать тарелку. Рита вперевалочку вышла из‑за стойки, принесла юрку поджаренного хлеба. Она была поперек себя шире, огромная грудь, едва помещавшаяся в клетчатую мужскую рубашку, выпирала над фартуком. Ноги под квадратной юбкой из джинсухи были голыми, обута она была в пушистые шлепанцы – кое‑где искусственный розовый мех слипся, видимо, на него попал жир от бекона.

– Долить вам? – Она кивнула на наши кружки с чаем.

– А то! – сказал Жук, пододвигая кружку к краю стола. Рита дотрюхала до стойки и приволокла серебристый чайник. В кружки, дымясь, хлынула золотистая жидкость. Кроме нас в кафе никого не было, так что Рита, похоже, не спешила вернуться за стойку.

– Спали где попало? – спросила она. В тоне не было упрека, скорее дружеская заинтересованность.

– Ага, – ответили мы хором.

Рита опустилась на стул за столиком через проход.

– Вам, ребятки, никому не надо позвонить? Можете с моего телефона, денег не возьму.

Жук положил вилку на край тарелки:

– Да не, у нас мобильники есть.

А я сразу подумала о Вэл, как она сидит на своей кухонной табуретке, в пепельнице гора окурков, а в глазах то же выражение, что и когда мы уезжали.

– Если где‑то кто‑то ждет от вас известий, уж вы позвоните. Просто скажите: всё в порядке. Уж поверьте мне, ребятки. Я знаю, каково это – сидеть и смотреть на телефон и ждать, когда же он зазвонит. От такого и сердце может разорваться.

Она больше не смотрела на нас с Жуком; взгляд переместился на одну из картинок на стене, но мне казалось, что она и ее не видит. Она была где‑то в другом месте – месте, где много боли.

Я смолкла и сделала вид, что читаю газету, лежавшую рядом со мной на столе. Терпеть не могу слушать чужие плаксивые истории. Жук был слишком занят – возил по тарелке ломтем поджаренного хлеба и кусками отправлял его в рот, от него тоже не последовало вопросов, но Рита приняла наше молчание за желание ее выслушать:

– Со мной именно так и вышло. С моим Шони. Мы, конечно, поругивались – с кем не бывает? Случалось, он уйдет из дому на несколько часов, а потом поостынет да вернется. Кто же мог подумать, что он сбежит навсегда? – Лицо ее все взмокло, то ли от кухонного жара, то ли от того, каких усилий ей стоило рассказывать нам о своем сыне. Она утерла лоб краем фартука. – Короче, так и случилось. Мы с ним как‑то повздорили, я теперь уж и не припомню из‑за чего, и он шасть за дверь. Я даже и не встревожилась – думаю, скоро вернется. Приготовила ему ужин, поставила в духовку, чтобы не простыл. Утром смотрю, а он там и стоит, все пересохло и пристало к тарелке. Мясная запеканка и овощи. Я ему это обычно и готовила. Любил он мясную запеканку. Ну, позвонила в полицию. Они и не почесались. Мол, семнадцать лет. В семнадцать лет и не такое вытворяют. Позвонила его дружкам, во все места, где он мог быть. Ничего. Пропал – и всё тут. Больше я его и не видела. Даже не знаю, жив ли. – Голос ее задрожал, она умолкла и сидела, глубоко дыша.

Мне было за нее неловко, я не отводила глаз от стола, от этой самой газеты, и тут наконец в глаза мне бросился огромный заголовок: «ТЕРАКТ В ЛОНДОНЕ: ПОЧЕМУ ОНИ УБЕЖАЛИ?». А под ним – размазанная экранная картинка, очередь в магазине. Камера, похоже, висела под самым потолком, потому что вид получился сверху, лиц не разглядишь, только один человек поднял голову и глядит прямо в камеру. Это, понятное дело, я. На той заправке. На первой газетной полосе.

Жучила положил последний кусочек хлеба на тарелку.

– Ужас, – сказал он. – Я вам очень сочувствую.

Рита кивнула, будто благодаря.

– Вот. – Он протянул ей измызганную салфетку.

– Спасибо, не надо. У меня где‑то платок был. – Она порылась в кармане фартука, выудила здоровенный белый мужской платок и шумно высморкалась.

– От такого и не хочешь, а жизнь переменится, – продолжала она тихо. – На улицу больше не хочется выходить – вдруг телефон зазвонит. Спать толком не спишь, всё прислушиваешься, не скрипнет ли ключ в замке. Иногда и вовсе дуреешь: увидишь со спины кого похожего, услышишь, как кто‑то сзади смеется, словно его голосом, поворачиваешься – а это и не он. – На лбу у нее опять показались капли пота, она задрала фартук, на секунду полностью закрыв лицо, утерлась. – Так вот, ежели где‑то кто‑то из ваших терпит такое, чего я натерпелась, позвоните домой.

Я почувствовала, что не только на лбу, но и под мышками скапливается пот, но по другой причине. Ее слова влетели в одно ухо и вылетели в другое, я прочитала под заголовком:

«Это первые фотографии двух молодых людей, которые, по свидетельству очевидцев, во вторник убежали от „Лондонского глаза" за несколько минут до взрыва, устроенного террористами. Источник в полиции подчеркивает: на данный момент они являются главными свидетелями и могут располагать крайне важной информацией. Полиция настоятельно просит их выйти на связь».

Рита умолкла и сидела, тиская фартук в мокрых ладонях. Повисла тишина.

– Дело‑то вот в чем, – сказал Жук. – Ведь можно вычислить, откуда звонят, верно?

– А, вы не хотите, чтобы вас нашли. – Она быстро взглянула на нас по очереди, без всякого осуждения, и я подумала, что ее Шон – полный идиот, если сбежал от такой мамы.

Прочла ее число. Еще пятнадцать‑шестнадцать лет жизни. Увидит ли она сына, или ее ждет пятнадцать неотпразднованных дней рождения, пятнадцать одиноких сочельников? Я решила об этом не думать – мое‑то какое дело?

– Вот что: если вы оставите номер телефона, я позвоню, когда вы уйдете, – сказала Рита. – Могу через пару часов, могу и вовсе завтра, как скажете. Просто передам, что видела вас и у вас всё в порядке.

Жук кивнул:

– Да‑да, это было бы клево. Дайте нам время свинтить.

– Пойду принесу бумагу и ручку. – Рита, кряхтя, поднялась.

Я перегнулась через пластмассовый столик и прошипела:

– Ты че, обалдел?

– А чего?

– Хочешь дать ей бабулин номер?

– Ну, она же сказала: позвонит завтра, мы будем уже далеко. Нормально.

Я ничего не ответила, просто подтолкнула к нему газету.

– Что?.. – начал было он, потом увидел фотографию. – Блин.

Мы посмотрели на стойку. Рита стояла к нам спиной, нашаривая ручку под толстой стопкой бумаг. Я сунула газету в карман куртки, мы молча и как можно тише собрали наши пакеты, встали со стульев, стараясь не скрипнуть ножками по полу.

Я оглянулась уже у двери. Жук все торчал у стола. Ему тут что, игрушки? Полез в карман, вытащил из своего конверта пару пятерок. «Блин горелый! – чуть не заорала я. – Нет у нас на это времени!» Нажала на дверную ручку, потянула дверь на себя – только бы там не было какого‑нибудь колокольчика, который нас выдаст. Все прошло гладко, я выскользнула на улицу, Жук тут же оказался рядом.

– Не беги, Джем. Идем шагом. Спокойно.

Мы отошли всего на несколько метров, когда вслед нам полетел Ритин голос:

– Да что же?.. Эй, вернитесь!

Мы ускорили шаг.

– Не оглядывайся, Джем. Шагай.

Мне и не надо было оглядываться. Я прекрасно видела ее мысленным взором, как она постояла на пороге, глядя нам вслед, как повернулась, взяла деньги со стола и, зажав их в потной ладони, опустилась на стул. Тяжело дыша, думая о нас, думая о Шоне… а потом заметила, что газеты на столе больше нет, смекнула, что к чему, и потянулась к телефону.

 

 

На главной улице полицейских шпионов было как грязи. У каждого прохожего имелись пара глаз и мобильник. Пока мы сидели в глуши, мне казалось, что это просто заворот наших мозгов, паранойя такая – беги и прячься. Но когда мы увидели мое фото на первой полосе, стало ясно, что не в завороте дело. Все это по‑настоящему. Нас ловят. Мы шли по тротуару и чувствовали, что далеко не уйдем. Даже в крохотном захолустном городке, где всего‑то и есть, что базар на центральной площади, вокруг шляются сотни людей, и эти люди смотрят новости, лазают в Интернет, читают газеты.

У меня была еще одна неприятность. Я старалась не смотреть людям в глаза, но ведь хочешь не хочешь, а иногда взглянешь, и вот они вам снова – числа. Рассказывают про всяких посторонних людей, суют под нос смертные приговоры. Мне хотелось идти с зажмуренными глазами, чтобы от этого избавиться. Зачем напоминать мне каждую минуту, что всем им суждено умереть? А главная причина шла рядом, взяв меня за руку. Жук. Впервые в жизни рядом оказался человек, с которым не хотелось расставаться. Дата в газете словно хлестнула меня по лицу: одиннадцатое декабря. Осталось всего четыре дня.

– Слушай, – сказал Жук настойчивым тоном, – давай затаримся жрачкой и смоемся куда‑нибудь. Тут мы у всех на виду.

И он не врал. Может, и были какие люди, которые проходили или проезжали мимо, погрузившись в свои мысли и не обращая на нас внимания, но по большей части все только и делали, что глазели. Собственно, зрелище, конечно, было еще то: двое оборванцев, один длинный, как жердь, другой рядом – просто гномик. Ну и потом, я тогда в машине сообразила верно: большинству из них вряд ли доводилось хотя бы раз в год видеть негра. Других черных лиц нам не попадалось, это уж точно. Было похоже на передачу, какие показывают по телику, только наоборот: ну, про белого, который приезжает в африканскую деревушку, к нему сбегаются ребятишки, дотрагиваются до белой кожи, щупают его волосы. К нам, впрочем, никто не сбегался. Обращали на нас взгляд, потом отводили. Одна тетка, которая шла навстречу, приметила нас и велела своему малышу взять ее за другую руку, от нас подальше. Я подумала: «Да пошла ты, сука, мы, блин, не заразные».

Мы отыскали газетный киоск. Жук вытянул из конверта несколько десяток и послал меня внутрь. Я хватала продукты как можно быстрее – несколько шоколадок и пакетиков с чипсами, а кроме того, на сей раз и кое‑чего попрактичнее: воды, соков, зерновых батончиков.

В киоске, затиснутом между антикварной лавкой и овощным магазином, воняло пылью. Помещение было до самого потолка набито пакетами, бутылками, газетами и журналами – каждый второй порнуха. Как будто отрезали кусочек Лондона и зафигачили в эту глушь. Пока я выбирала, мужик за кассой читал газету. Было видно, что он за мной следит.

Я сложила еду на кассу. Курево располагалось у него за спиной, я попросила шесть пачек, и тут заметила еще кое‑что: три‑четыре фонарика, затиснутых на полку. Я купила два, а к ним батарейки. Мужик сложил мои покупки в пару пакетов, внимательно следил, пока я перебирала купюры. «Все знает, – пронеслось у меня в голове, – он все знает».

Мужик взял у меня деньги.

– М‑да, – произнес он хрипло, наверное, голосовые связки ссохлись от пятидесяти лет курения. Я повернулась к дверям, и тут он вдруг выкрикнул: – Эй!

Тут я поняла: игра окончена. И что он теперь с нами сделает? Вряд ли эта старая развалина сумеет меня догнать. Я не стала останавливаться.

– Эй, ты! – выкрикнул он еще громче. Я повернулась. – Сдачу‑то возьми.

Я вернулась к кассе и молча сгребла монетки.

Выйдя на улицу, я отдала один пакет Жуку, пусть несет. Второй рукой он схватил мою руку.

– Двинули, – сказал он. – Сматываем отсюда.

Мы нырнули в какой‑то проулок между двумя магазинами. Он извивался по задворкам, между пустых участков, а потом вывел нас к каналу. Мы пошли по тропинке вдоль берега. Сбоку выросла стена, за ней прогрохотал поезд. Мы подошли к туннелю. Тропинка стала совсем узкой: с одной стороны влажная, холодная стена, с другой – ограждение, мешающее упасть в воду.

Жук выпустил мою руку:

– Шагай вперед. Я сзади. Было темно, ставить ноги приходилось вслепую, у меня то и дело подвертывалась лодыжка.

Примерно на полдороге меня начал пробирать страх. В дальнем конце появилась какая‑то фигура – большой темный силуэт, почти полностью заслонивший доступ свету. Я оглянулась через плечо, не появился ли кто‑нибудь и сзади: самое что ни на есть подходящее место для западни – сбежать некуда, криков никто не услышит.

Да нет, порядок, сзади никого, кроме Жучилы. Так что никакая это не западня, просто какой‑то мужик решил погулять вдоль канала.

Мы сошлись в темноте. Похоже, он меня даже не заметил, так и шел напролом по самой середине, будто сейчас возьмет и просто сметет меня в сторону. Силуэт его обрисовывался на фоне дальнего выхода, но черты лица было не разглядеть. Когда он подошел ближе, я подумала: «Черный – поэтому физиономию его и не видно». А когда он оказался метрах в шести, я вдруг с ужасом поняла, что лицо у него не черное, а синее.

Синее, все изрисованное татуировками.

Я отшатнулась.

– Жук, бежим! Давай, давай, давай!

Он расслышал ужас в моем голосе и не стал задавать вопросов, развернулся, и мы оба побежали. Я слышала за спиной шорох шагов Татуированного по гравию, слышала его тяжелое дыхание. Туннель был совсем узкий, пакеты задевали за стену и за ограждение.

Жук чуть замедлил бег, я нагнала его.

– Бросай мешки, Джем! Бросай!

Я бросила поклажу, и Жук пропустил меня вперед, а потом швырнул свои мешки в глубину туннеля, прямо в Татуированного. Я услышала на бегу, как тот закрякал, подминая под себя полиэтилен и жестяные банки. Мы выскочили из туннеля и понеслись по дорожке – тем же путем, которым пришли лишь несколько минут назад. С помощью мешков преследователя удалось задержать, но ненадолго. Был он здоровущий, но проворный. Оглядываться не хотелось, но и удержаться я не могла: как ни погляжу – он прет за нами по пятам, точно регбист‑нападающий.

– Сюда! – Жук схватил меня за руку и дернул влево. Мы скатились вниз по какому‑то склону, оказались на другой тропинке, которая отходила от главной. Вела она к пешеходному мосту через железнодорожные пути – мрачной темной конструкции из ржавого металла, исписанного граффити. – Давай!

Мы рванули вверх по ступеням. Пока перебегали через мост, под нами пронесся поезд, видимо, экспресс, потому что он буквально промелькнул мимо, только в ушах остался звон металла. Шаги Татуированного потонули в шуме, но, когда мы начали спускаться с другой стороны, я почувствовала дрожь моста – преследователь был близко. Совсем рядом.

Мост вывел нас на улицу: с одной стороны длинный одноэтажный дом, с другой – железная дорога. Где дом, там и люди – не станет же он убивать нас при свидетелях? Или станет? Не останавливаясь, я закричала:

– Помогите! На помощь! Позвоните в полицию! Помогите!

Никакой реакции. То ли в домах было пусто, то ли их обитатели, услышав мои вопли, только поудобнее развалились на диванах и прибавили звук в телевизорах.

Жук развернулся:

– Ты че? Замолчи! На фиг нам полиция? Нужно сбежать. Давай!

– Он нас убьет, Жук! Нам нужна помощь!

Дрогнула занавеска – или показалось? На нас все‑таки смотрят?

– Не собираюсь я вас убивать! – Голос Татуированного раскатился по всей улице. – Просто есть один разговор, ребятки, и всё.

Я обернулась через плечо. Громила остановился. Застыл посреди улицы, наклонившись вперед, но при этом глядя на нас, упершись ладонями в ляжки, пыхтя. Пытался, видимо, отдышаться, но глаз не сводил. Я, понятное дело, разглядела его номер. Да я его и раньше видела, на той вечеринке. 11122009. За четыре дня до Жука. Та самая дата, которую я увидела в газете. То есть – сегодня.

Теперь в крови у меня бушевал не только адреналин – страшное озарение пробежало по жилам, как первая доза самого что ни на есть сильного наркотика. Что же это значит?

Что бы ни произошло дальше, Жук выйдет из этого живым, а Татуированный – нет. Ну про саму себя я, разумеется, не знаю. Может быть, выживет только Жучила…

Мы с Жуком тоже остановились. Одновременно посмотрели на преследователя, потом друг на друга, понятия не имея, что делать дальше.

– Чего надо? – выкрикнул Жук.

– Уж ты‑то прекрасно знаешь, чего мне надо. Отдай то, что тебе не принадлежит. Мой друг попросил вернуть это обратно. Деньги. Давай обсудим без психа, по‑культурному. Спектакли устраивать, приятель, ни к чему.

Он теперь шел нам навстречу, очень медленно. Он приближался, а я чувствовала, как в ушах стучит кровь. И тут, справа, открылась дверь. Дядечка средних лет, держит за ошейник здоровенного пса.

– Что там происходит? – выкрикнул дядечка.

Татуированный остановился, развернулся к нему, вскинул обе руки:

– Ничего такого. Семейное дело. Сынишка мой набедокурил. Вот я и помогаю ему выпутаться. Дети! Сами знаете, что это такое.

Дядечка вглядывался в него, пытаясь просечь, что к чему:

– Полицию вызвать?

Татуированный улыбнулся:

– Нет, приятель. Не настолько все плохо. Сами разберемся.

Пока они говорили, Жук нагнулся ко мне и прошептал:

– Отходим.

Мы осторожно сделали несколько шагов назад. А когда стало ясно, что разговор подходит к концу, развернулись и снова побежали, быстро, на сей раз совсем быстро, со всех ног.

– Эй!

Он снова гнался за нами, но мы ушли в хороший отрыв. Прямо летели по улице. Жук на ходу стягивал куртку.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...