Главная Обратная связь

Дисциплины:






Числа. Время бежать 9 страница

– Ты чего?

– А вот.

Он перебросил куртку через остроконечный забор слева от нас, подставил ладони, чтобы я могла опереться ногой, и почти перебросил меня на другую сторону. Приземлилась я неловко, подвернув колено. Жук подтянулся, взгромоздился на забор, спрыгнул. Сграбастал куртку, помог мне встать:

– Порядок?

Я кивнула: не хотела говорить, как мне больно.

– Тогда давай дальше, – сказал он и рванул вперед по набережной.

Я пыталась бежать с ним вровень, но боль была адская. Я встала на четвереньки и передвигалась так, чтобы поменьше веса приходилось на ногу. Жук оглянулся:

– Ты чего?

Он был уже у подножия холма, у самой железной дороги.

– Ушиблась. Колено, – сказала я, попыталась встать и ойкнула.

– Чего ж ты молчала?

Он пошел в мою сторону, и тут я услышала сзади глухой удар. Татуированный переплюхнулся через забор.

Запаниковав, я поползла к Жуку. Он рванул вперед – и в тот же миг я почувствовала, что лечу по воздуху: меня крепко схватила за талию чья‑то сильная рука. А к горлу прижалось что‑то холодное и твердое. Этот подлец вытащил нож.

Жук дернулся ко мне, а потом замер, будто спринтер, дожидающийся выстрела стартового пистолета.

– Не‑не, чел. Вот этого не надо. Убери нож. Давай поговорим. Сможем же договориться.

– Больше нам говорить не о чем. Давай деньги, и я отпущу твою подружку.

Жук выпрямился. Татуированный стиснул меня еще крепче. Я едва могла дышать. Собственно говоря, когда он меня схватил, я так перепугалась, что висела у него в руках как тряпичная кукла; теперь же я начала вырываться, в ответ он только крепче притиснул лезвие к моему горлу.

– Не подходи.

– Ладно, ладно, порядок. – Жук отступил. Теперь он стоял на рельсах.

– Жук, отдай ему деньги. – Голос показался мне чужим.

Жук глянул на меня – на лице отражалась отчаянная мука.

– Не могу, Джем. Это же наше будущее. Наше с тобой. Номер в гостинице, большая двуспальная кровать. Пинта пива в баре, рыба с жареной картошкой на причале. Как же мы, где же мы все это возьмем без денег?

В горле у меня застрял комок. Он уже все это себе представил, все, чего хотел для нас. Господи, ведь не так уж много, верно? Только ничего этого не будет. Даже такой малости у нас никогда не будет. Я заплакала. То были горячие слезы отчаяния и тоски, слезы ненависти к беспощадно тикающим часам.

– Прости, – сказал он. – Прости меня. Я ничего этого не хотел. Не хотел, чтобы тебя пугали. Ты права, Джем. Это всего лишь деньги. Найдем другие. Отпусти ее, – обратился он к Татуированному, – и деньги твои.

– Ага, рассказывай, сосунок. Думаешь, я вчера родился? Давай деньги – тогда отпущу.



– Тогда одновременно, да?

– Нет, сперва давай деньги, – сказал Татуированный ровным голосом, – а потом я ее отпущу.

Я хорошо знала Жука и догадалась, что будет дальше. Будто проиграла всю сцену в голове, как в замедленной съемке, но Татуированный ни хрена не понял. Он отчаянно вскрикнул, когда Жук вытащил деньги из конверта, снял резинку, завел руку назад и швырнул всю пачку вперед и вверх – купюры взметнулись в небо.

Хватка Татуированного ослабла. Он выронил нож, выпустил меня и рванул по набережной К железной дороге.

Я бросилась к Жуку, он подхватил меня на полдороге. Прижал к себе, вдавив лицом в грудь, вцепился в волосы.

– Порядок, ты здесь. Ты здесь, Джем. – Голос звучал глухо, он и сам готов был разрыдаться. – Давай, уходим. Пусть сам разбирается.

В воздухе кружились купюры. Они продолжали падать, когда мы зашагали по набережной. Я оглянулась – Татуированный, согнувшись пополам, подбирал купюру за купюрой. Было видно, что он зол, страшно зол: бормочет что‑то себе под нос, пыхтит, топчется, опустив лицо в землю.

Жук обнял меня обеими руками. Когда мы забрались на холм, он помог мне снова перелезть через забор. Я ждала, когда он перелезет тоже, но он застрял, положив на забор одну руку.

– Давай, валим отсюда, – сказала я.

Он оглянулся через плечо. Я застонала:

– Слушай, не надо. Это всего лишь деньги.

– Ну, я только сотню, Джем. Только подумай, на что нам этого хватит.

Я просунула между прутьями руку и ухватила его за рукав:

– Жук, не смей.

Он вырвался, потом поцеловал мои пальцы.

– Я сию секунду вернусь, – пообещал он и рванул обратно.

– Жук, не смей! Не смей! – закричала я.

Он уже бежал по тропинке. Татуированный поднял на него глаза:

– Тебе чего, добавки захотелось?

– Дай мне немножко. Мою долю, мне же полагается.

– Ничего тебе не полагается, засранец. Вали к своей подружке и не зли меня, а то мало не покажется.

Жук выпрямился:

– Меня не запугаешь.

– Надо же, именно это твоя бабка и сказала, когда я к ней наведался.

– Что?

– Просто хотел выяснить, куда ты подевался. Пришел, так сказать, за информацией. Бабка твоя не очень рвалась мне помочь. Даже хамила, прямо как ты. Правда, когда я уходил, разговорчивости у нее поубавилось…

– Сука! Что ты с ней сделал?

Жук бросился на Татуированного, въехав головой тому в живот. Татуированный упал, и они покатились по набережной в сторону железнодорожного полотна. Они перекатывались, боролись, били друг друга всерьез – жуткий звук ударов тела о тело. И на фоне их звериного рычания и воя нарастал другой звук: стук колес далекого поезда, а еще – сирены, много сирен, и они звучали все ближе и ближе.

– Жук! – крикнула я. – Отпусти его! Сматываем!

Не знаю, услышал он или нет.

И тут вдруг все начало происходить разом. На дорогу вылетели две полицейские машины и фургон, встали, визгнули тормозами, из них посыпались люди в форме. Они начали прыгать через забор. А в пятидесяти метрах показался поезд, он приближался, неотвратимо.

– Жук, беги! – В этом звуковом хаосе мой голос звучал совсем пискляво. Жук не услышал, потому что не слушал. Я не могла больше смотреть. Отвернулась и опустилась на землю, поджав колени, крепко зажмурив глаза.

Вокруг раздавались крики, вопли. Страшный визг ударил по ушам – машинист отчаянно давил на тормоз. Казалось, он звучал несколько часов. Я дождалась, пока он не стихнет. Теперь придется посмотреть: должна же я знать, что случилось. Я попыталась успокоиться – три глубоких вдоха, три выдоха, – а потом обернулась.

Сквозь прутья забора было видно поезд. Он остановился, последний вагон стоял как раз напротив меня. Полицейским удалось обездвижить Татуированного. Тот еще дергался, хотя на него навалились трое, пытаясь утихомирить. Жука не было видно, я непроизвольно опустила глаза на рельсы, под вагоны. Полицейские, видимо, мыслили в том же направлении: некоторые шагали вдоль вагонов, заглядывали под них. Во рту у меня пересохло. «Нет, только не это», – выдохнула я.

А в дальнем конце набережной что‑то двигалось, перекатывалось от куста к кусту. Сперва я подумала, что это какой‑то зверек, потом пригляделась: человек на четвереньках. Жук.

Он уходил вверх по склону, вправо. Когда кусты кончились, распластался на животе и пополз по‑пластунски. Я поднялась и зашагала по дороге в том же направлении. Прихрамывала, но боли даже не замечала. Не сводила глаз с Жука и вскоре поняла, что он тоже на меня смотрит. Я подняла два больших пальца, он сделал то же. Добравшись до конца набережной, он поднялся и перепрыгнул через забор.

Кто‑то заорал издалека:

– Эй! А вон и второй! Держи его!

Жук бросился бежать, я тоже – ну, если только это можно было назвать бегом. Некоторое время мы бежали рядом, потом он исчез из виду, скрылся за деревянным забором. Мы снова поравнялись на переходе через пути, в нескольких сотнях метров. Он схватил меня за руку, и мы понеслись дальше, вслепую, куда глаза глядят.

 

 

Багажа у нас больше не было, ничто не мешало, а адреналин так и бил. Несколько изгибов и поворотов дороги, и мы оказались в городском парке. Самое то: вокруг почти никого, разве что несколько старушенций с собачками. Мы пошли по дорожке, подыскивая, где бы спрятаться. Жук постоянно гонял меня в просветы между кустами:

– Слазай посмотри, чего там!

– Сам лезь!

– Не торгуйся. Ты меньше меня. Иди, разведай.

Я раздвинула ветки и начала протискиваться внутрь.

– Такие, как ты, сто лет назад гоняли таких, как я, чистить трубы. Только потому, что я мелкая, – сказала я напоследок.

– Не, чел, сто лет назад какая‑нибудь фифа, вроде той, которая нас подвозила, наняла бы нас обоих мыть ей полы, или чистить обувь, или подтирать задницу. Особенно меня. Я был бы чьим‑нибудь рабом.

Я врубилась.

Тот просвет нам не подошел, но через пару минут мы обнаружили другой. Наклоняешься, подползаешь под куст с плотными, будто резиновыми листьями, а там прогалинка возле какой‑то старой стены. Места достаточно, чтобы нам обоим усесться, земля сухая. Никто нас не видит. Можно передохнуть.

Мы сели рядом, прислонились спинами к стене. Только я опустила задницу на землю, как все силы куда‑то ушли. Устала жутко. Я закрыла глаза.

– Курнешь?

– Не, не хочу.

Мне не хотелось ни думать, ни чувствовать, ни видеть. Не хотелось бежать и скрываться.

– Ты как там? – Голос долетел из какого‑то густого тумана. Я, похоже, задремала, вот так вот, в одну минуту. А теперь открыла глаза.

– Просто устала.

Он обнял меня, притянул поближе.

– Слышала, что сказал этот гад?

– Про твою бабулю?

– Да. Я должен был его убить, Джем, возможность‑то была. А я так озверел, что кинулся на него как попало. Просто забыл, что у меня есть нож, надо было вытащить и покончить с этим придурком.

– И какой бы от этого был прок? Убил бы – и что? Только вляпался бы еще сильнее.

– А плевать. Он, гад, ничего другого не заслуживает. Какое он имел право…

– Знаю. А только я рада, что ты его не убил. В любом случае…

Я чуть не сказала: «В любом случае он сегодня умрет», но вовремя остановилась. Уж всяко если Татуированному суждено умереть, он должен умереть: Жук ли пырнет его ножом, размозжат ли ему голову во время драки с полицией, попадет ли он под поезд. Я ведь помню его число, помню, что это сегодня. Нет, до конца я все равно не врубаюсь. Как оно на самом‑то деле – числа все‑таки моя выдумка или они реальны? Если я сама их придумала, тогда класс: можно не обращать на них внимания, менять их как захочется. Я могу остановить часы, прекратить обратный отсчет жизни Жука. С другой стороны, если они реальны, значит, с бабулей его все в порядке – ей еще жить да жить. В голове у меня все перемешалось. Ладно, как бы там ни было, успокоить Жука я могу только одним способом:

– Бабуля твоя в порядке, Жучила.

– Ты так думаешь? А я даже не знаю, жива ли она.

Я повернулась к нему лицом:

– Жук, я знаю, что она в порядке.

– Число, да?

– Да.

– А если не ты одна видишь числа? Если кто‑ то тоже видит, но совсем другие? Если ее число взяло и поменялось?

– Числа не меняются. – Я помедлила, еще раз проверила число Жука – да, на месте и то же самое. – Они не меняются.

– Выходит, день твоей смерти определяется в день твоего рождения. Ты это хочешь сказать?

Он пытается сбить меня с толку. Я‑то хотела его немножко утешить, а он лезет с дурацкими вопросами. На которые у меня нет ответа.

– Ничего я не хочу сказать. – В голосе, помимо воли, звучала злость. – Это ты что‑то такое несешь.

– Я хочу услышать это от тебя, потому что, на мой взгляд, это полная чухня.

– Что именно?

– То, что все определено заранее. Получается, что бы я ни делал, это не имеет значения, конец все равно один.

– Может, так и есть. Хрен его разберет.

– Я хотела замять разговор, но ничего не вышло.

– Так все известно заранее? Будет так, как будет?

– Не знаю.

– Бомба должна была взорваться. Этот подонок должен был избить бабулю. Но как же так, Джем? Это же несправедливо. – Он почти кричал. Снял руку с моего плеча и принялся ею размахивать, В тесном закутке он, казалось, стал еще больше.

– Конечно несправедливо.

– Все это какая‑то чушь. – Его слюна попала мне на лицо. Эк он разошелся.

– Так я то же самое и говорю.

– Что?

– Вся наша жизнь – полная чушь. Полная бессмыслица. Родился, пожил, умер.

Вся моя философия в трех словах.

Это ненадолго заткнуло ему рот. Мы сидели плечом к плечу, упершись спинами в стену, скрестив руки. Правда, я сидела неподвижно, а Жук без остановки мотал головой из стороны в сторону, от этого все его тело сотрясалось, и он подталкивал меня плечом. А я ведь теперь знала, каким спокойным он может быть, когда счастлив и безмятежен, и видеть его возбуждение было мучительно. Чувствовалось – он сам не свой от волнения. И мне показалось: вина за это на мне. Захотелось достучаться до него, как‑нибудь снять этот стресс.

– Жук, послушай. Может, я и не права.

Мне самой было страшно от того, что я собиралась произнести. Слова выползали изо рта, как тихие мышки.

Он продолжал дергаться, погрузившись в свой собственный темный, безумный мир. Я встала на колени, лицом к нему, положила руки ему на плечи.

– Жук.

Он меня не слышал. Я дотянулась до его лица, крепко взяла обеими руками, замедлив, но не прекратив тряску.

– То, что я сказала. Это тоже неправда.

Наконец он, похоже, услышал. Лицо застыло, он поднял на меня глаза – затравленные, горестные.

– Почему?

– Не может все быть полной бессмыслицей. – Я глубоко вздохнула. – Потому что было же мне суждено встретить тебя, а тебе – меня.

Глаза его наполнились слезами. Без единого слова он отцепил руки от своей грудной клетки и опустил мне на талию, зарывшись лицом мне в плечо. Стоя на коленях, я прижимала его к себе и гладила – спину, волосы, – и мы вместе плакали. Не было таких слов, чтобы высказать наши чувства, слезы всё выразили за нас: ужас, облегчение, любовь, печаль, всё вперемешку с солью.

Прошло время – очень долгое время, – прежде чем мы расцепились и сели прямо. Смеркалось, в нашей затененной листвою пещерке Жук теперь стал лишь смутным силуэтом.

– Нужно сматывать, Джем, – сказал он. – Это же постараться надо привлечь к себе столько внимания.

– Да, знаю.

У меня совсем не осталось сил. Болело колено, болела рука. Мне совсем не хотелось, чтобы нас поймали, но было бы так просто сейчас свернуться у Жука в объятиях и просто дожидаться неизбежного.

– Лучший способ свалить отсюда по‑быстрому – добыть еще одну машину.

– И что потом?

– Поедем в Вестон. Мы, наверное, уже от него в двух шагах. Тебе там понравится.

Хотя и было темно, я поняла, что он опять улыбается. Я хотела разделить его радость, честно хотела, но не могла. В груди были холод, затравленность, испуг.

– А что мы будем делать в Вестоне, Жук? Там, вообрази себе, тоже есть и телевизоры, и газеты, а кроме того – полицейские, собаки‑ищейки и…

Он прижал длинный палец к моим губам.

– Я тебе уже говорил. Будем есть мороженое, рыбу с жареной картошкой и гулять по взморью.

Он говорил это так, будто верил. А может, и правда верил.

Я мягко отвела руку, прижатую к моим губам, положила на раскрытую левую ладонь и принялась поглаживать его худые пальцы.

– Ты чего делаешь?

– Ничего. У тебя руки красивые.

– Ладно, хватит сопли разводить. – Он наклонился и нежно поцеловал меня. – Так, – добавил он, похоже, приняв какое‑то решение. – Я знаю, ты устала, так что посиди здесь, а вот когда я за тобой приду, будь готова еще побегать. Тачку я добуду, не переживай. Скоро вернусь.

Он полез наружу.

– Жучила.

– Ну?

– Будь осторожен.

– А то. А ты будь готова, ладно? Я живо – одна нога здесь, другая там.

Он исчез. Там, где он проталкивался между ветками, они немного покачались. Я смотрела, как они движутся все медленнее, замирают. А потом осталась сидеть в сгущающейся темноте и ждать.

 

 

Я сидела, вслушиваясь; все во мне было готово снова сорваться с места и бежать. Я ждала его шагов, шороха листвы, произнесенных шепотом инструкций. Фоновый шум внезапно исполнился глубокого смысла – гул машин, какой‑то крик вдалеке, вой сирены. Что там, блин, происходит? Где он?

Две минуты обернулись десятью. Десять – двадцатью. Время шло, и я постепенно будто окаменела в одной позе: колени у подбородка, голова на руках. Я заставила себя дышать медленнее, чуть ли не загнала себя в транс, пытаясь выключиться из жизни, пока Жук меня не позовет.

Сколько времени прошло, прежде чем я поняла, что он не вернется? Не знаю, но постепенно понимание это впиталось в меня, как холодный дождь, который закапал с ветвей и потянул сыростью от земли. С ним что‑то случилось. Случилось не на моих глазах, поэтому шока я не испытала – по крайней мере, в тот момент; просто вокруг и внутри образовалась тьма, еще непрогляднее, чем ночь, и холод заполз в самые кости. Я не двигалась, не издавала ни звука, просто сидела, свернувшись комочком, только слегка покачивалась взад‑вперед.

А потом я, наверное, заснула, потому что очнулась, лежа на земле и с единственной мыслью в голове: его больше нет. Я лежала в грязи, промокшая, окоченевшая. Подняла руки к лицу, закрыла ими рот и нос. Лицо согрелось от дыхания, а я всё повторяла: «Господи, господи». Я понятия не имела, что теперь делать, даже заплакать не могла от испуга.

Мой собственный шепот заполнил уши до краев, но вдруг до меня долетели еще какие‑то голоса, а с ними какой‑то непонятный звук – хлещущий, шуршащий. Кто‑то прочесывал кусты.

– Одного поймали, второй вряд ли далеко.

– Не каждый день удается словить террориста, а?

– Ты правда так думаешь? Он террорист? Такой‑то пацан?

– А кто его знает, их теперь, говорят, и таких вербуют.

– Когда его вели в участок, мне показалось, умом он не особо вышел.

– А на что террористу ум? Без него даже и лучше. Забивают им головы всякой дрянью – эти чернокожие парнишки, они во что хочешь поверят. Ты пойди пойми, чего там у них в мозгах происходит.

Вот оно как. Похоже, Жука схватили. Я почувствовала, как что‑то поднимается к горлу. Сглотнула. Голоса приближались. А еще показался свет. Свет фонарей метался во все стороны.

– Сейчас закончим в парке, потом на пустырь за школой на Мэнор‑Роуд.

– Идет.

Я вытянулась в струнку и попыталась распластаться вдоль стены. Хлещут ветки, шуршат листья теперь всего в нескольких метрах. Я задержала дыхание – глупость, конечно, но, когда тебя загнали в угол, трудно соображать.

И тут что‑то скользнуло по листьям в тридцати – сорока сантиметрах от моего лица, на меня посыпались дождевые капли. Палка – они шарят палкой по кустам.

– Пониже еще попробуй, по самой земле.

– Сейчас.

Палка высунулась опять, теперь у самой земли. Появилась она довольно далеко, но постепенно приближалась, вычерчивая полукружья. Я как можно сильнее втянула живот. Палка прошла в сантиметре от меня, потом скрылась. Воздух внутри и так‑то уже был сжат до предела, а тут я еще надавила животом. Мне казалось, я сейчас лопну. Не раскрывая рта, я выдохнула через нос, стараясь делать это постепенно, – и все же без легкого шмыганья не обошлось. В моих ушах оно прозвучало точно взрыв атомной бомбы, но на фоне шелеста листьев и голосов этих придурков, видимо, прошло незаметно. Они и ухом не повели. Я слышала, как они пошли дальше.

Я не то чтобы расслабилась, но дышать стало легче. Впрочем, в мозгах не утихала паника: я теперь одна, по‑настоящему одна. Наши с Жуком отношения, наше общее приключение – все это длилось каких‑то три дня, а мне казалось, что мы всю жизнь вместе. За эти несколько дней мы пережили столько, сколько другие переживают за весь свой век. Более того, я привыкла полагаться на него – ведь, чего там скрывать, с того самого момента, как мы пустились в бега, именно он обдумывал ситуацию и принимал решения. А теперь мне придется жить своей головой.

Я медленно села, по‑прежнему стараясь не шуметь. Эта парочка с палкой, может, уже далеко, но кто же поручится, что за ними не придут другие? Я знала – сейчас я в безопасном месте, или в относительно безопасном. Здесь можно пережидать, сколько потребуется. Только чего пережидать‑то? Жук уже не вернется.

Я попыталась представить: а как бы он хотел, чтобы я поступила? Только вот стоило его представить, и я видела одно: драка, руки и ноги, мелькающие в воздухе. Я видела, как его хватают, швыряют на землю, я видела его, избитого, скорчившегося в углу тюремной камеры. Мне не хотелось думать о нем так – хотелось видеть, как он шагает по бесконечным полям, хотелось видеть его рядом со мной, кожа к коже, – но Жук израненный, Жук пойманный и заточенный снова и снова вставал у меня перед глазами. Нет уж, если я здесь останусь, у меня съедет крыша. Надо двигать отсюда, двигаться дальше.

Чтобы его не подвести, я должна продолжать наш общий путь. Он говорил о Вестоне как о каком‑то Священном Граале. Он верил в него – верил, что там оба мы будем счастливы. А раз он верил, то и я должна. Пойду дальше, уцеплюсь за надежду, что там мы еще встретимся. Он уж как‑нибудь поймет, где я, и мы там обязательно встретимся. Как это произойдет, я не имела понятия, а вот когда, знала точно: раньше пятнадцатого числа; мы увидимся перед тем, как все будет кончено.

Я дождалась, когда стихли все звуки, кроме гула дорожного движения – никаких шагов, никаких низких голосов, никаких вертолетов или собачьего лая. Усталость и отчаяние отступили, мне опять не сиделось на месте. Я уже не могла дождаться того момента, когда вылезу из кустов, пыталась вообразить, каково это будет – выползти в пустой темный парк. Одна часть моего существа кричала – поскорее, другая – тряслась от страха.

Я поползла вперед на четвереньках, осторожно раздвигая листья лбом, стараясь не думать про то, что на эти кусты многие годы писали все здешние собаки. Темень стояла почти непроглядная; горка и качели на детской площадке казались какими‑то призраками на краю лужайки. Никого, но я все же помедлила немного. Грустно было покидать наше убежище – последнее место, где мы еще были рядом. Мне это кажется или его едкий запах еще остался на листьях?

– Пока, Жучила, – проговорила я, не раскрывая губ. – Увидимся в Вестоне.

 

 

Я как можно быстрее зашагала по дорожке к центру города. Вглядывалась в темноту перед собой, не таится ли там опасность. Даже не заметила, что по мокрой траве кто‑то идет, а когда заметила, было уже поздно.

– Ой! Тут тебя только ленивый не ищет. В том числе и мой папенька, – прозвучал голос слева от меня. Девчоночий голос с интонацией, какую слышишь только по телику – у всяких дурищ из сериалов. Я встала как вкопанная и развернулась в ту сторону.

– И что?

Покажи, что ты не из слабаков, не выказывай страха. Теперь я их видела – из темноты шагнули три девчонки. Примерно моего возраста, и одеты так же – джинсы, «кенгурушки».

– И заработает сверхурочных будь здоров. Надо будет на этой неделе стрясти с него пару лишних фунтов.

Обе ее приятельницы рассмеялись. Две девчонки с проколотыми носами и колечками в губе. Подошли поближе, смерили меня взглядом.

Случись это раньше, я бы, наверное, попыталась удрать или, может, сгорбилась бы и уставилась в землю, но сейчас я и не сморгнула – смотрела на них в упор, и все. Понятное дело, тут же всплыли их числа. У всех было впереди по шестьдесят – семьдесят лет, так что пирсинг – это лишь знак подросткового бунта против сытой жизни, этих девчонок ждет комфортная жизнь и, наверное, по мужу и два целых четыре десятых ребенка на каждую.

– А ты не похожа на террористку, – снова заговорила первая. – Ты правда взорвала эту бомбу?

– Конечно нет.

– Чего же тогда скрываешься?

– Копов не люблю. Прости, без обид, – добавила я, вспомнив про ее папашу.

– Какие там обиды. – Она почти что улыбнулась. – Но ты сбежала же после взрыва.

– Ну да, так уж вышло, сама понимаешь.

– Не понимаю. Как вышло?

Сил на вранье у меня не осталось.

– Да так… в общем… я почувствовала, что случится беда.

– Она и случилась.

– Ага.

– Ты, что ли, часто чувствуешь, что должно случиться?

– Ну, вроде того.

– Так, выходит, ты знаешь, заложим мы тебя или нет?

Я помолчала. Не собираюсь я ничего у них вымаливать.

– Вроде как не заложите, – сказала я ровным голосом.

– А чего бы и нет?

– Не похожи вы как‑то на падл.

Это был комплимент, рассчитанный на то, чтобы подольститься. И он сработал.

– Да, я не падла. Тут ты права. – Пауза. – Только если ты пойдешь в эту сторону, через пять минут тебя сцапают. Через центр тебе не пройти. Там слишком людно. Да и куда ты, кстати, намылилась?

– Мне вообще‑то к западу, в сторону Бристоля.

Говорить про Вестон не хотелось: это только наш секрет, мой и Жука.

– Автобусом?

– Пешком.

– Пешком? Ни фига себе! Голодная?

Питались мы в последние дни так странно, что я уже и сама не понимала, голодна я или нет. Потом припомнила: после завтрака я ничего, по сути, и не ела, а с завтрака прошло лет сто.

– Есть немного.

– Ладно, у меня мысль. Давай проберемся по задворкам к моему дому.

Подруги посмотрели на нее как на ненормальную.

– Слушай, по‑моему, это не самая хорошая идея, – наконец произнесла одна из них.

– Заткнись, идея просто отличная. Уж там‑то точно не станут искать.

– А если станут? Мало тебе не будет.

– Да не станут. Все будет клево. – Она оборвала разговор, резко развернувшись и зашагав назад через лужайку. – Догоняй! – прошипела она.

Я двинула следом, две ее приятельницы шли за мной. Я так и не поняла, можно ли ей доверять; впрочем, особого выбора у меня не было. Шагали мы быстро, в полном молчании. Она вела нас по каким‑то задворкам и закоулкам, между заборами и игровыми площадками. Потом вдруг остановилась, подождала, пока мы нагоним.

– Пойду разведаю, что там и как. А вы ждите. – Свернула за угол и исчезла. Мы остались втроем, сказать друг другу нам было решительно нечего. Девчонки явно относились ко мне с опаской, а я так устала, что мне было на них наплевать.

– Порядок, – сказала, возвращаясь, первая. – Папа еще не вернулся, а мама приклеилась к телику. Пошли с заднего хода.

Приятельницы ее переглянулись.

– Бритни, ты, похоже, с дерева упала. Мы по домам.

– Бросаете меня? – Девицы кивнули. – Ладно, дело ваше, только слушайте сюда. Никому ни слова. То есть вообще никому.

– Это‑то понятно.

– Ладно, завтра увидимся.

– Давай.

Они зашагали прочь.

– Им можно доверять? – спросила я.

– А то, они люди надежные. А кроме того, знают: проболтаются – я их урою. Так что у них пороху не хватит. Вперед.

Мы обогнули угол дома и вошли через заднюю дверь, пробрались через кухню, поднялись наверх. На дверях спальни висела табличка – рамочка из роз, а в середине слова: «Комната Бритни». Ниже имелась свежая приписка: череп и перекрещенные кости и крупная надпись: «Не соваться». Внутри стены были выкрашены в темно‑красный цвет и густо увешаны плакатами и вырезками из журналов – Курт Кобейн, «Фу файтерс», «Гэллоуз». На кровати лежали груды подушек и не то одеяло, не то покрывало, черное, пушистое. В принципе довольно клевая комната. Я вспомнила свою последнюю комнату, у Карен, свои немногочисленные вещички, которые истребила.

– Хочешь – садись на кровать, хочешь – на бин‑бег.

Я неловко примостилась на краешке кровати. Бритни села рядом.

– Ну? – сказала она. – Я – Бритни, а ты… Джемма?

– Джем, – ответила я.

Вот теперь, когда мы оказались в ее комнате, понт с нее маленько слетел. Собственно, было видно, что она нервничает, а значит, тот фасад, которым она ко мне повернулась в парке, был всего лишь фасадом. А на деле она трусит не меньше любой другой. Мы просидели в молчании целую вечность, а потом она поставила какую‑то музыку и пошла раздобыть еды, а я осталась одна.

Сидела, осматривалась. Клевая комната. Кроме всех этих плакатов, был там настоящий туалетный столик с косметикой и коробочками для всяких побрякушек, а еще – куча фотографий в рамочках: родственники, домашние животные. На парочке фотографий Бритни была с мальчишкой, явно младше нее, – на одной у него были густые кудряшки, а на другой он оказался совсем лысым, только улыбка осталась той же, от уха до уха. Выходит, у нее где‑то есть еще и брат?

После нескольких дней на свежем воздухе в комнате с центральным отоплением оказалось нечем дышать. Я начала потеть и сообразила, что несет от меня будь здоров. Сняла зеленую куртку, но сильно уютнее не стало. Стянула «кенгурушку», положила ее на куртку сверху. Теперь они лежали одинокой кучкой на ковре – то еще безобразие. Грязнущие – будьте‑нате; впрочем (я посмотрела вниз) джинсы и кроссовки не лучше. Нельзя сказать, чтобы в комнате у Бритни было так уж чисто, но я все равно почувствовала себя не на месте, как кусок дерьма на ковре.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...