Главная Обратная связь

Дисциплины:






Числа. Время бежать 10 страница

Бритни вернулась с большой пиццей на тарелке, бутылкой кока‑колы и стаканами. Запах пищи одновременно пробудил и голод, и тошноту. Она протянула мне тарелку:

– Простая, только сыр и помидоры, ничего?

– Да нормально.

Я взяла кусок, все еще не решив, стоит мне есть или нет. Бритни уже жевала, поглядывая на меня и в то же время стараясь не поглядывать. Я откусила маленький кусочек, медленно разжевала, проглотила. Вроде ничего, скользнул в желудок, да там и остался, тогда я доела свой ломоть и потянулась за вторым. Так мы и сидели, жевали и пили. Просто сюр какой‑то. Вроде бы подростки как подростки – сидят у себя в комнате, лопают пиццу, запивают кока‑колой. Вот только мы не хихикали, не болтали про мальчишек и про косметику. Мы сидели, остро ощущая установившееся молчание, подыскивая, что бы сказать.

Где‑то на самом донышке моих мыслей оставался страх, что все это может быть западней. И тогда я спросила ее напрямик:

– Зачем ты это делаешь? С какой радости мне помогаешь?

Она положила свой кусок на тарелку:

– Так я в жизни не общалась со знаменитостями. Ну, если не считать этой актрисы из «Истэндерс», которая пару лет назад приезжала зажигать рождественскую елку; только она стерва.

– Знаменитость? – повторила я. – Ты это о чем?

– Ну, может, ты не знаменитость. Но про тебя все знают. Весь город только о тебе и говорит. Да и вся страна. В Интернете о тебе ходят всякие сплетни, вывешивают фотографии, рассказывают, что якобы видели тебя в наших краях, кстати, довольно многие. Вот я и подумала, что ты, наверное, тут объявишься. «Главный свидетель» – вот кто ты такая.

– Я обычная девчонка. Я ничего не сделала.

– Да, но они‑то этого не знают, верно? Может, ты ничего и не сделала, зато что‑то видела. Можешь выступить свидетелем. – Бритни откусила еще кусок пиццы. – А ты действительно что‑то видела?

Я вернулась мыслями в тот день. Сейчас казалось, это было год назад. До того, как мы угоняли машины, часами шли по бездорожью, спали в лесу, до того, как отыскали этот коровник…

– Эй, ты чего? У тебя лицо стало странного цвета.

Похоже, тепло, пища и усталость сделали свое дело: комната поплыла у меня перед глазами.

– Голова закружилась.

Бритни вскочила с кровати, взяла мою тарелку.

– Давай приляг. Сейчас пройдет.

Я легла, но стало только хуже. Я не успела встать и дойти до туалета – меня вырвало пиццей и кока‑колой, прямо на ее пушистое черное покрывало. Она пришла в ужас – я, честно говоря, тоже. Она проявила ко мне доброту, которой я ну никак не ждала, а я взяла и перепачкала ей комнату. Я села.



– Прости. Прости, пожалуйста, – пробормотала я. Блин, понятно, почему меня никогда никуда не приглашают.

– Да ничего, сейчас разберемся. – Бритни выскочила из комнаты, я же встала и распахнула окно, чтобы выветрился запах. Прислонилась к оконной раме, втянула студеный ночной воздух. Бритни вернулась с ведром и тряпкой, я забрала у нее тряпку, намочила и стала вытирать блевотину с искусственного меха. Безнадежное занятие.

– Слушай, давай ты сходишь в душ, а я пока тут приберу. Насчет шума не заморачивайся, мама решит, это я моюсь.

Она показала мне, где у них ванна, пустила воду.

– Погоди, сейчас принесу тебе что‑нибудь чистое. – Она исчезла и скоро вернулась со стопкой чистых, проглаженных шмоток, а еще с большим пухлым полотенцем. – Только давай недолго. Мамина передача закончится через десять минут.

Бритни опять испарилась, я заперла дверь. Ванная постепенно заполнялась паром. Я провела мочалкой по зеркалу над раковиной. Из зеркала на меня кто‑то смотрел, но я не узнавала эту девчонку. Почти лысая, под глазами огромные круги, на вид лет двадцать, а то и все двадцать пять, футболка перемазана блевотиной. Я отвернулась, скинула с себя грязное, шагнула в душ.

По телу потекли ласковые теплые струйки. Я вдохнула пар, подставила под воду лицо. Вслепую нашарила ближайшую бутылку с шампунем, выдавила, взбила пену на стриженой голове, потом по всему телу. Комки пены скатывались по коже, оседали в поддоне, и я чувствовала, что становлюсь все чище. Я потерла под мышками, между ног, и тут вдруг подумала: «Я ведь смываю его» – и мне стало грустно. Последние сутки я носила на себе лапах Жука – на коже, внутри. А теперь он по спирали утекал в водосток.

Я выключила воду, шагнула на мокрый пол. Обмоталась чистым полотенцем, нагнулась, концом вытерла голову.

В дверь негромко стукнули.

– Ты там как? – прошептала Бритни.

Я открыла задвижку, приотворила дверь. Мы неожиданно оказались лицом к лицу и обе чуть‑ чуть отскочили.

– Сейчас иду, – прошептала я.

Закрыла дверь, быстренько вытерлась, оделась. Шмотки были что надо – именно то, что я и ношу. Чуть великоваты, но несильно. Я собрала свои грязные вещи, подхватила полотенце и на цыпочках пошла по коридору в комнату Бритни.

Она, как могла, навела порядок, но след от блевотины все равно остался.

– Прости, – сказала я еще раз.

– А, ерунда. Тебе лучше?

– Ага.

– Я вот подумала: лучше всего тебе будет отоспаться тут немного, а с рассветом двигать дальше.

Я уставилась на нее. Она что, совсем тронутая? Или просто удерживает меня тут до возвращения папочки?

– Нет, мне нужно идти.

– Ты же ничего не увидишь. А так двинешь пораньше – за пару часов до того, как все встанут.

Она была права, но мне не хватало воображения представить, что я проведу эту ночь в доме у копа.

– А сюда никто не придет? – спросила я.

Она улыбнулась.

– Пусть попробуют. Во‑первых, я сказала им: не лезьте. Во‑вторых, они страшно боятся тут чего‑нибудь обнаружить. Собственно, обнаруживать‑то нечего: никаких наркотиков, презервативов, таблеток, даже сигарет нету. Одна только я. Может, меня‑то они и боятся. Мои родаки не больно секут в подростках. Так что оставайся, тут абсолютно безопасно.

Она, похоже, меня чуть ли не упрашивала. Видно, не понимала, что власть‑то в ее руках. Моя безопасность висит на серебряной ниточке, на паутинке. Ее даже и резать не нужно – только дунуть, паутинка натянется и разорвется. Бритни достаточно только слегка напрячь горло, крикнуть маме – и готово дело.

– А твой брат не придет?

– А… нет, он умер в прошлом году.

Не умею я придержать язык.

– Прости. Я просто увидела его на фотографиях. Прости.

– Да ладно. Откуда тебе было знать?

«Ну, – подумала я, – могла бы догадаться по его лысой голове».

Бритни возилась с подушками и одеялами.

– Ты давно последний раз спала в постели? – спросила она.

Пришлось посчитать.

– Три ночи назад, – ответила я.

Теплый душ и сама роскошь того, что я в доме, как‑то меня размягчили. Сейчас и помыслить было страшно выходить на холод, в темноту. Только не сегодня.

– Ты спи здесь, а я рядом, на полу.

Она подтащила бин‑бег и принялась оборачивать его одеялом.

– Да ладно тебе. Это твоя комната. Я так не могу.

– Еще как можешь. Тебе нужно выспаться. Как следует.

– Нет, не могу. Так нечестно. Чем выгонять тебя из собственной кровати, я уж лучше уйду. Правда.

– Ну ладно.

Она встала, залезла в постель, а я свернулась калачиком на бин‑беге – и тут же об этом пожалела. Неудобно было – жуть.

Бритни погасила свет.

– Спокойной ночи, Бритни, – сказала я.

– Спокойной ночи, Джем.

Меня качало на волнах усталости и тошноты. Я боялась, что меня снова вырвет. В голове крутились события прошедшего дня – только сегодня утром я проснулась у Жука в объятиях. Сейчас казалось, это было много лет назад. Слишком много всего наслучалось.

Сквозь тонкие занавески пробивался свет уличных фонарей, я лежала на неудобном бин‑беге, широко раскрыв глаза, разглядывая комнату. Каково было бы быть этой девчонкой, у которой есть мама и папа, клевая комната, друзья‑подружки? А еще – мертвый братик. Никакой уют не в силах отменить реальность. От смерти не уйти: она рано или поздно придет к каждому. И это возвращало меня обратно к Жуку. Ну и где он теперь? Я лежала, и мне до боли хотелось убедиться, что с ним все хорошо. До боли хотелось оказаться с ним рядом.

Где‑то мерно тикал будильник, тиканье наполняло комнату, каждый звук казался ударом молотка по голове. Осталось три дня.

 

 

Я лежала без сна в мягком сумраке комнаты Бритни. Бритни свернулась калачиком на кровати, глаза закрыты. Дышала она ровно, но я не могла понять, спит она или нет. Сама я устала, как собака, а сна ни в одном глазу. Мне не хотелось ее тревожить, но лежать на этом бин‑беге было чистой мукой.

Прошло минут пятнадцать, и она, к моему облегчению, сама зашептала:

– Ты не спишь?

– Нет.

– Я тоже.

– Чего‑то не заснуть.

– Слушай, залезай сюда. Клади подушку на тот конец – можем спать «валетом».

На бин‑беге мне все равно ни в жизнь не уснуть, так что я послушалась, с благодарностью натянула одеяло, поджала ноги, чтобы не занимать слишком много места. Еще несколько дней назад я бы ни за что так не поступила, ни за что не легла бы с кем‑ то в одну постель, но теперь это было вроде как и нормально: нормально находиться с кем‑то рядом, доверять кому‑то.

– Когда мы были маленькими, мы часто ложились вот так с братом, а мама читала нам книжку. У тебя есть семья?

– Я живу у приемной матери, а с нами два малыша, близнецы.

– А какая она? Твоя приемная мама.

Слова вылетели сами собой – рефлекторно:

– Карен? Сука.

– Правда?

И тут – правда, между делом – я подумала про Карен. Какая там она на самом деле?

– Ну, если подумать, наверное, не сука. Она вроде как хорошо ко мне относилась, хотела помочь. Вот только… не такая мне нужна помощь. Она меня не понимает, не сечет.

В полутьме я увидела, как Бритни согласно кивнула:

– Не мне рассказывай. Мои родаки, кажется, вообще никогда не были молодыми – так и родились ближе к старости.

– Но так‑то они ничего?

– Ну, в общем, ничего. Им крепко досталось. Я, пожалуй, слишком многого от них хочу.

– Бритни, ты если что, скажи – и я заткнусь, но… но… если бы ты знала, что твой брат проживет всего несколько лет, ты бы вела себя с ним по‑другому?

Она вздохнула, и мне показалось, что я в очередной раз переступила черту, но потом она ответила:

– Мы, собственно, всё знали. Вернее, родители знали – мне‑то они сказали уже в самом конце. Только я думаю: знай мы, когда именно он умрет, это вряд ли бы многое изменило. Даже когда он заболел, мы жили как обычно, развлекались, когда ему становилось лучше, путешествовали, ездили отдыхать, все такое. – Она смолкла, но я не стала встревать, чувствовала, что она скажет еще что‑ то. – А с по‑настоящему важными вещами мы и так разобрались: Джим знал, что я его люблю, а я знала, что он любит меня. Не какой‑то там глупой любовью, с цветочками и сердечками, а как положено брату с сестрой. Он, правда, иногда меня доводил – до самого того момента, когда… когда…

– Прости, не хочешь – не надо…

– Да нет, я спокойно про это говорю. Смерть – нормальная вещь, не понимаю, почему все так от нее шарахаются. Каждому приходится с ней иметь дело. Почти все люди хоть кого‑нибудь да теряли, но почему‑то не говорят об этом.

В темноте говорить было проще. Я перестала стесняться, слова выскакивали сами собой. А может, дело было в Бритни: она умела говорить, я умела слушать. Я вдруг почувствовала, что могу сказать ей что угодно.

– У меня мама умерла. – Слова вылетели как бы непроизвольно. – Мне было семь лет, но я не почувствовала того, что чувствовала ты. Скорее… ну, не знаю… злость, пустоту. Будто она меня бросила. Взяла – и ушла.

– Она болела?

– Нет. Передозировка. Случайно. То есть я почти уверена, что случайно. Вряд ли она хотела умереть, но, с другой стороны, жить ей тоже не особенно хотелось. Для нее главным было раздобыть очередную дозу. Я всегда это знала, хотя никому и не говорила – я для нее не представляла особой важности, всяко не была на первом месте. Она променяла меня на героин.

– Но вряд ли она сознательно выбирала, Джем. Ты сама только что сказала – она была наркоманкой. И это было не в ее власти. Она была больна, как и Джим.

– Все равно я не прощу, что она меня бросила.

– За столько лет могла бы и простить. Постарайся, отбрось злые мысли.

Я попробовала осмыслить ее слова, дать им закрепиться в сознании. Вообще‑то, похоже, она просто насмотрелась сериалов. В жизни все совсем не так просто. Непросто двигаться вперед, если движет тобою одно – озлобленность.

Вот только теперь у меня была не одна озлобленность – еще был Жук, и я должна его увидеть, должна его спасти, ведь он дал мне что‑ то еще.

Тут снизу раздался какой‑то шум, резкое бряканье – и мы обе подскочили как ошпаренные.

– Папа вернулся. Схожу посмотрю.

Бритни вылезла из кровати, накинула халат и побежала вниз. Дверь она оставила приоткрытой – я взяла с прикроватного столика будильник, пристроила его в луче света, проникавшего с лестничной площадки, и разобрала время. Пятнадцать минут третьего. Снаружи доносились голоса: тихое бормотание Бритни и глубокий басовитый голос ее папы. Я разобрала лишь несколько его слов, но они заставили меня выпрыгнуть из‑под одеяла и приникнуть к двери. Сердце бухало где‑то в горле.

– С катушек слетел… мы ввосьмером… ну и силища…

Я приоткрыла дверь пошире, вслушиваясь изо всех сил. Голоса, долетавшие снизу, мешались с голосом Жука, звучавшим у меня в голове: «Я так просто не сдамся, Джем. Я буду драться, Джем. Буду драться».

Что же он натворил?..

– Умер в камере. Расследование…

Господи… Значит, он устроил потасовку, как и собирался. Я же ему говорила – не надо! Говорила – оно того не стоит. Как же это могло произойти? Как получилось, что точка поставлена на три дня раньше срока? Мне хотелось кричать, плевать я теперь хотела, обнаружат меня или нет. Если Жук умер, мне больше ничего не нужно. Тело превратилось в крик, по коже пробегали искры. Нас обманули, лишили последних нескольких часов вместе, возможности попрощаться – и это было непереносимо.

Голоса приблизились и теперь звучали возле самой двери. Я и не заметила, как они поднялись по лестнице.

– Спокойной ночи, малыш. Иди, ложись. А я приму душ.

– Ладно, спокночь, папа.

Бритни вернулась в комнату. В руке у нее была кружка, увидев меня у двери, она ахнула. Я увидела, что глаза у нее расширились и она торопливо прижала указательный палец к губам. Закрыла дверь – я сползла вниз по косяку, по лицу беззвучно катились слезы. Бритни опустилась на пол со мной рядом.

– Ты чего? – прошептала она.

Я не могла выдавить из себя ни слова.

Он умер.

Все кончено.

– Слушай, расскажешь через минутку, когда папа пустит воду. Ложись в кровать, я вон чая принесла. Давай.

Она поставила кружку, помогла мне подняться, отвела в кровать.

Чай я пить не смогла, мне даже дышать удавалось с трудом – по всему телу разлилось черное отчаяние. Через минуту‑другую хлопнула дверь спальни, в душе потекла вода. Бритни подвинулась под одеялом, положила ладони мне на ноги.

– Теперь можно говорить, но только давай потише. Что случилось‑то?

– Он погиб, да? Я все слышала. Его больше нет.

Слова выходили какие‑то увечные, смазанные, но Бритни сумела понять.

– Да нет же, балда, это тот, другой.

– Что?

– Второй парень, которого они арестовали. Папа сказал: здоровенный и весь в татуировках.

Так значит Татуированный?

– На него в камере что‑то нашло, он принялся крушить все вокруг. Они ввосьмером стали его утихомиривать, а он взял и помер.

– Помер?

– Пока непонятно: то ли кто‑то его ударил, то ли у него просто случился сердечный приступ. В общем, в полицейском участке полный дурдом. Папа был одним из восьмерых, и его временно отстранили от работы.

Татуированный, не Жук. 11122009.

– Бритни?

– Да?

– А ты знаешь, когда это случилось? В котором часу?

Незадолго до полуночи. В самом конце папиной смены.

Качнувшийся мир медленно вставал на свое место. Земля выскользнула у меня из‑под ног, ход вещей перестал подчиняться правилам, а теперь все возвращалось к привычной действительности: скверной, даже кошмарной, но привычной. Числа – реальность. Жук жив, но ему осталось всего три дня.

– Ты в порядке?

– Да, вроде того.

– Тебя пожалеть?

Я не ответила, но она все равно придвинулась и обхватила меня руками. Я одеревенела, она, наверное, почувствовала это, но не отстранилась.

– Все хорошо, – сказала она. – А будет еще лучше. Давай, глотни чаю.

Она передала мне кружку – горячий сладкий чай, я давно не пробовала ничего такого вкусного. Я выпила всё до последней капли, а потом мы легли, свернулись на разных краешках постели, соприкасаясь ногами. Чай меня успокоил, а голова была набита так, что думать уже не было никакой возможности. Вот теперь я почувствовала, как вымоталась. Ощущала, как по телу прокатываются волны сна.

– Бритни? – тихо позвала я в темноту.

– М‑м?

– Спасибо.

– Да ладно.

– Я серьезно.

– Заткнись и спи.

Последние слова заставили меня улыбнуться, я будто услышала свой собственный голос. И тогда я заснула – мгновенно, без сновидений, и на несколько часов оказалась очень далеко от этого мира, от часов, неуклонно отсчитывающих секунды: тик, тик, тик.

 

 

Я нашарила будильник, поднесла к глазам. Почти половина седьмого. Снаружи еще темно, но скоро начнет светать. Я поерзала под одеялом, пытаясь понять, как там мои травмы.

– Проснулась? – прошептала Бритни.

– Да.

Честно говоря, чувствовала я себя паршиво. Да, я крепко проспала несколько часов, но усталость не прошла, голова кружилась.

– Нам совсем, совсем нельзя шуметь.

– Ладно.

Спали мы не раздеваясь, так что просто встали в темноте и крадучись пошли вниз.

– Я первая, чтобы не встревожить Рея.

Что еще за Рей?

Она приоткрыла кухонную дверь, я услышала ее шепот. Так, выходит, все‑таки ловушка. Я могла бы и сразу догадаться, что таких чудес не бывает. Все и всегда предают. Я окинула глазами коридор. Еще можно выбраться через парадную дверь.

– Порядок, входи. – Бритни поманила меня в кухню.

Я еще раз посмотрела на парадную дверь, но какой‑то внутренний голос твердил: этой девчонке можно доверять. Подошла к квадратику света, обозначившемуся в дальнем конце коридора. Бритни стояла в кухне согнувшись и держала за ошейник огромного пса, здоровенную лохматую немецкую овчарку. Животные – это не ко мне. Своих у меня, понятно, никогда не было, и я совсем в них не разбираюсь. И вообще не просекаю, с какой радости некоторые с ними возятся, да еще и разговаривают. Бред, да? Они просто не понимают, что животные – другие, не похожие на нас, не люди.

– Закрой за собою дверь, – прошипела Бритни. – Это Рей, папин служебный пес.

Блин! Угораздило – заперта в комнатушке два с половиной на три метра, рядом с гребаным полицейским псом.

– Он тебя вчера тоже искал, правда, Реюшка? Ну вот, а теперь нашел, да? Умница. Поздоровайся с ним, – обратилась ко мне Бритни, – тогда будет порядок.

– Привет, – сказала я, пытаясь не смотреть псу в глаза и вообще его не злить.

Бритни сдавленно хихикнула:

– Да нет, не так, погладь его. По холке, не по голове. Давай, тогда он поймет, что ты своя.

– А он меня не укусит?

Бритни улыбнулась и качнула головой.

Я подошла поближе, опасаясь, что пес подскочит и схватит меня за руку своими здоровенными зубами. Медленно, медленно нагнулась, положила руку на шерсть у начала шеи, задержала ее там. Под шкурой я чувствовала его крепкое тело, теплое, полное жизни, а сама шерсть оказалась просто невероятной, такой чистой и мягкой. Можно было подумать, что я трогаю рукой льва. Я чуть пошевелила рукой.

– Привет, Рей, ты хороший пес.

Слова вышли такими же деревянными, как и движения. Рей понюхал мою ногу, а потом стремительно, даже агрессивно потерся огромным твердым носом о мои джинсы, едва не свалив меня с ног.

– Чего это он?

– Да ничего. Ты ему понравилась, вот он и метит тебя своим запахом.

Мешать ему я не собиралась, стояла и смотрела, как он оставляет на мне свою метку. Если подумать, выходит, что умом собаки не отличаются. Он не врубился, что принял в свою стаю врага.

Бритни возилась в углу, ко мне спиной. Потом она развернулась и торжествующе продемонстрировала мне рюкзак – черный, но весь в нашивках и значках.

– Я сложила сюда всякое. Твои одежки, кое‑что из еды, воду тоже. У меня есть одеяло, но оно не влезло, я его привяжу сверху.

Она порылась в ящике, вытащила моток бечевки и начала обвязывать скрученное одеяло. Я даже не знала, что ей сказать.

– Это твой рюкзак?

– Мой, школьный.

– А как же ты?

– Да куплю новый, скажу – лямка порвалась. Делов‑то.

Сверху долетел хлопок двери в ванную. Мы переглянулись. Я хотела бежать в ту же секунду. Бритни подняла руку и удержала меня. Спустили воду, потом сверху раздался мужской голос:

– Кто там внизу? Бритни, это ты?

Сердце у меня опять подкатилось к горлу. Бритни открыла кухонную дверь и крикнула

– Да, пап, это я! Рей тут скулил. Пойду его выведу.

– Давай. Спасибо, малыш.

Бритни вернулась, привязала одеяло к рюкзаку, потом прицепила поводок к ошейнику Рея и пошла к задней двери, поманив меня следом. Я аккуратно притворила дверь – холодный воздух хлестнул в лицо. В помещении мне было душно, не по себе, но теперь предстояло вернуться под открытое небо, и вся неприглядная реальность такой жизни снова встала перед глазами.

Бритни потащила меня задворками. Она вела Рея на поводке, я несла рюкзак. Шли мы молча. Тропки были такие узкие, что идти в любом случае приходилось гуськом: пес, Бритни, потом я. Попетляв и покрутившись несколько минут, мы добрались до ворот между двумя изгородями. Бритни спустила Рея с поводка, он одним махом перепрыгнул через калитку. Мы перелезли следом. На свободе, в открытом поле, пес казался гораздо менее предсказуемым. Я все ждала, что он соберет мозги в кучку и схватит меня, как ему и положено.

– А ничего, что он так?

– В смысле – как?

– Ну, бегает сам по себе.

– Да нормально. Я позову – и он вернется.

– В смысле, с ним не опасно?

Только тут она врубилась.

– Конечно нет. Ты теперь для него своя, он тебя не тронет. Просто погоняется за кроликами, только покакает сначала. Тропинка ведет туда, в тот угол.

Я‑то думала, что теперь Бритни повернет обратно, но она пошла со мной рядом – пес то отставал, то нагонял нас снова. Мы почти не говорили: всё важное было сказано накануне вечером, но идти с ней рядом было хорошо.

– И куда ты теперь? – спросила она, помолчав.

– Этого я тебе не могу сказать. Так будет лучше. Не потому, что я тебе не доверяю.

– Ну конечно. Я все понимаю.

– Я вообще‑то в одно место, о котором мы говорили с ним, с Жуком. Да, его повязали, но я все‑таки двинусь туда. Доберусь сама, а он – я знаю, я в это верю – тоже там окажется. И мы встретимся.

– Очень надеюсь, Джем. Буду кликать тебе удачу. – Мы прошли еще немного, потом Бритни сказала: – Канал в той стороне. Перелезь через ворота, и там дальше есть мост. Перейдешь, потом иди по левому берегу и выйдешь на дорогу. Она ведет до самого Бата. Километров восемнадцать. А нам с Реем пора назад: скоро родаки проснутся.

Вот и добрались. Пора прощаться.

– Спасибо, – сказала я. От всей души.

– Да чего там. – Бритни отвернулась к каналу. – Удачи тебе, Джем. Я тебя не забуду. Было здоровско.

Мне очень захотелось ее обнять, но я не знала как, стеснялась. Бритни, похоже, чувствовала то же самое, вот мы и стояли, опустив руки, глядя в землю, и через некоторое время нам самим это стало казаться бессмысленным и глупым. Тогда я кивнула, пытаясь перехватить ее взгляд.

– Пора мне, – сказала я. – Я тебя тоже не забуду, Бритни.

И я пошла по тропинке к воротам в изгороди.

Взобравшись на них, я оглянулась. Бритни не двинулась с места, все смотрела мне вслед. Я помахала, она помахала тоже, и на душе стало легче: вроде как попрощались по‑настоящему, а не просто разошлись в разные стороны. Она немного задержала поднятую руку, потом кликнула собаку и повернулась. Я спрыгнула с ворот и, вскинув на спину рюкзак, зашагала через мост.

 

 

Дорожка вдоль канала сильно облегчала дело. Один‑единственный путь, по прямой, не нужно принимать решений и делать выбор, иди себе и всё. Я понимала: раз уж Жука замели, меня тоже поймают – это теперь только вопрос времени. Признаться честно, меня это почему‑то не особенно волновало. Самое худшее уже случилось, нас разлучили с Жуком, нас лишили крова, нас оставили без денег. И тем не менее первые полсуток я уже продержалась. И не просто продержалась, а еще и обзавелась новой подругой. Что, плохо?

Шла я весь день мимо небольших скоплений лодок, мимо редких деревушек. На ровной дорожке попадались бегуны трусцой, велосипедисты. Я их просто не замечала: голова опущена, переставляю ноги по очереди, в глаза не смотрю.

Интересно, что это, пожалуй, был первый день, когда я просто шла и шла – не прячась, не отдыхая. Похоже, переживания и не‑пойми‑какая еда сделали свое дело, физически я уже была никакая, но не останавливалась. Будто зомби – от усталости и отупения мысли едва ворочаются, просто топаю по дорожке, дальше и дальше. Кстати, с рюкзаком идти оказалось гораздо легче. Блин, ну и усложнили же мы с Жучилой себе жизнь: похватали, что подвернулась под руку, и напихали в полиэтиленовые мешки. Чистые придурки. Стоило подумать о нем, и в глазах защипало. Где он? Что с ним делают? Пережить это можно только одним способом: шагать дальше, переставлять ноги, вперед и вперед, на запад.

Я поняла, что неподалеку город – на дорожке стало многолюднее: целые семьи, детишки на велосипедах или с собаками, пожилые парочки рука об руку наслаждаются субботней прогулкой под зимним солнышком. По‑прежнему не поднимая глаз, я все же чувствовала их настороженность – матери отгоняли от меня ребятишек

Какой‑то карапуз ткнулся‑таки мне в ноги и застыл, глядя в глаза. Я почти ощутила, как волосы стали дыбом. Стоит эта малявка, глядя мне в лицо огромными доверчивыми карими глазами, под каждой ноздрей по сопле. 432053. Этот малыш, который еще и не знает, что такое смерть, умрет, не разменяв полтинника.

Я шагнула в сторону, освобождая ноги от его прилипчивых ладошек, и потопала дальше, а за спиной у меня родители поругивали его, но ласково, в стиле «он же у нас такая лапочка». Прошло две минуты, а мне казалось, что я все еще ощущаю сквозь джинсы влажное тепло его рук.

Мне опять стало не по себе. Скопление людей – это опасность. Если их один‑два, с ними еще можно разобраться, а в толпе ты совершенно беззащитен. Попыталась ускорить шаг, но это оказалось не по силам. Я весь день держалась на одном: двигаться дальше, дойти до цели, какой бы она ни была. А теперь я выдохлась, снова наползал страх. Солнце покатилось вниз, за холмы.

Окрестный пейзаж менялся, свет угасал. Слева и справа к склонам холмов льнули бледные здания. Загорались уличные фонари, окрашивая оранжевым каменную кладку, очерчивая контуры пальцев города, протянувшихся в сторону холмов. Скоро здания обступят меня со всех сторон. Я почти в Бате. Но сегодня мне хотелось, чтобы свет дня не гас. Было жутковато оставаться одной в темноте.

Я вообще‑то почти не пугаюсь, правда, не забывайте: самое страшное, что может выкинуть с тобой жизнь, со мной произошло еще в семь лет, но за последние месяцы это как‑то переменилось, а уж за последние дни тем более. Теперь мне хотелось одного: найти какое‑нибудь безопасное место для ночлега, свернуться калачиком и уснуть. Хотелось просто отключиться, уйти ненадолго из этого мира. Меня вдруг пробрал холод. А не тем же самым занималась моя мама, когда ширялась? Сбегала от реальности на несколько минут? Потому что не могла совладать с жизнью? В одиночестве растить дочь? Жить в занюханной квартирке? Снова и снова сталкиваться с предательством? Раньше я этого никогда не могла понять. В смысле – почему она. А теперь до меня постепенно начало доходить, почему можно мечтать о забвении. Вот только не хотелось мне искать его там, где искала она…

Что‑то в этом городе было странное. В моих краях каналы – замусоренные речушки, текущие по задам складов и фабрик. А тут не так. Вдоль канала тянулись металлические ворота, выкрашенные белой краской, то и дело попадались симпатичные мостики, украшенные резным камнем.

Скоро дорожка свернула от канала, я вышла на улицу. И оказалась на холме – ничего себе, а ведь вроде весь день шагала по ровному месту. Дорога шла вправо и влево, вверх и вниз, а канал тек себе по равнине, внизу, на другой стороне холма. Я подошла ближе, к каменному мосту, посмотрела на другую сторону. Видно уже было неважно, но я различила силуэты катеров у причала. Тут вряд ли удастся спрятаться. Лучше уж поищу какой‑нибудь парк или тихое местечко в чьем‑нибудь саду. Я зашагала по улице, потом свернула на другую, поуже. Она была прямо как в кино, декорация для фильма – мощеный тротуар, красивые дома.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...