Главная Обратная связь

Дисциплины:






Числа. Время бежать 11 страница

Час был тот, когда свет в комнатах уже зажгли, а занавески еще не задернули. Каждое второе‑ третье окошко было чистый экран телевизора: яркое пятно в сгущающейся тьме, которое поневоле притягивало взгляд. Люди сидели у компьютеров или у телевизоров, кто‑то читал.

Я увидела эту картинку чужих жизней, и мне сделалось совсем одиноко. Другие сидели в тепле, в безопасности, из кухни долетали вкусные запахи, скоро ужин, у них были близкие, был свой круг. Я заставила себя пойти дальше; какой смысл размышлять, у кого там что есть, мне нужно найти место для ночлега.

Дома по одной стороне улицы закончились. По краю поля тянулась изгородь. Я стала искать, где бы пролезть через нее – не хотелось еще раз напороться на колючую проволоку. Я так устала, что двигалась будто в тумане. Поднялся ветерок, холодом от него пробирало до самых костей. Нужно найти какое‑нибудь укрытие, а то утром меня обнаружат замерзшей.

Я перешла через улицу и зашагала вдоль забора. В нескольких метрах показались ворота, я перелезла через них, точнее, перевалилась, после целого дня ходьбы ноги совсем не слушались. Поднялась с земли и тут же во что‑то вляпалась. В большую скользкую лужу, вонючую как я не знаю что. Вот класс, опять коровы, только на сей раз разгуливают на свободе.

Травянистый склон поднимался передо мной и исчезал в темноте. Я пошла вдоль изгороди – там земля была поровнее да и видно под уличными фонарями было получше – и наконец уперлась в угол поля, дальше ничего не оставалось, кроме как повернуть от улицы в темноту. Небо будто пропало, отгороженное склоном холма, а я вдруг увидела небольшую рощицу. Она была по ту сторону изгороди, но рядом оказались еще одни ворота, так что я перевалилась через них и побрела вперед – кустарник так и цеплялся за джинсы; вот и местечко поровнее, под деревьями, собственно, даже углубление в земле, какая‑никакая ямка. Я, как могла, огляделась, нет ли и в ней навоза, а потом рухнула на землю.

Свернулась калачиком в одеяле, которое дала мне Бритни, завернувшись прямо с головой. Оно совсем не спасало от ветра. Я подумала, что опять не засну: в голове был Жук и только Жук. Что он сейчас, спит? Или лежит, как и я, без сна, а грудь вздымается и опадает? Сколько вдохов ему осталось? Но когда я перестала дрожать, согрев воздух внутри одеяла своим теплом, меня сморило, окружающий мрак хлынул в голову, отключил мысли.

 

 

За мной кто‑то гнался, совсем по пятам: я слышала пыхтение, чувствовала его дыхание на загривке. Бежала я так, как еще не бегала никогда. Грудь разрывалась, а я все бежала, бежала, а он нагонял, и спасения не было. Это было ужасно, полная безнадега. Я рывком выскочила из сна, сообразила, где нахожусь, приоткрыла глаза и увидела, как занимается серый рассвет.



Значит, это всего лишь сон. Вот только звук никуда не делся, совсем рядом, так близко, что я слышала каждый вдох и выдох, вдох и выдох. Жук? На какую‑то секунду мне привиделось, что это он. Неужели?.. Я перекатилась на другой бок. Надо мной навис какой‑то черный силуэт, какое‑то животное, оно принюхивалось. Корова? А я думала, коровы на другом поле. Нет, не корова, а собака: огромная черная псина засунула нос в мой рюкзак.

Я застыла. Может, Рей и оказался овечкой в волчьей шкуре, но все равно не доверяю я собакам, а эта оказалась огромной зверюгой, рослой и поджарой, хотя на холке и задних лапах отчетливо проступали мускулы.

Тут раздался еще один звук, женский голос:

– Спарки! Ко мне! Ко мне!

Псина дернула ухом. Она явно расслышала хозяйкин зов, вот только остатки хлеба, который Бритни сунула мне в рюкзак, казались ей интереснее. Голос приближался, и вот его обладательница вывернула из‑за угла: резиновые сапоги, толстое пальто, шарф. Увидев нас, она рванула бегом:

– А, черт! Спарки, ко мне!

Пес поднял голову, потом снова зарылся в рюкзак. Понимал, что времени у него мало. Последний шанс хапнуть еще кусочек. Тетка ухватила его пальцами за ошейник и дернула на себя.

– Простите, простите. Еду почуял. Любит он так промышлять. Господи, он съел ваши припасы! Какой ужас!

Голос был взволнованный и фальшивый.

Повисло неловкое молчание. Я так и лежала на земле, еще не очухавшись от сна. Тетка с псиной нависали надо мной. Тетка ждала, что я скажу, явно боялась скандала. Я села и прямо на попе отодвинулась от них подальше.

– Простите, он вас разбудил? Перепугал? Он не кусается. Ему только еда нужна. Послушайте, я тут живу совсем рядом, идемте, я накормлю вас завтраком, налью чая.

Непохоже, чтобы она приглашала меня от души; просто хотела, видимо, хоть как‑то отмазаться.

– Нет, – наконец выдавила я. – Ничё страшного.

– Но он съел вашу еду. Может, принести вам чего‑нибудь?

– Да правда не надо. Ерунда.

– У меня, кажется, нет с собой денег. – Она пошарила по карманам. – Вот, смотрите, этого хватит, чтобы позавтракать.

Она протянула мне какую‑то мелочь. Я хотела одного – чтобы от меня отстали. Чтобы она забрала свою псину, свою казенную любезность, свою дежурную жалость и свалила отсюда.

– Мне на фиг не нужны ваши деньги. Сама разберусь.

Это сработало. Она явственно отшатнулась, покрепче сжала ошейник.

– Хорошо, ладно. Ладно. Простите.

Шагнула назад, нагнулась пристегнуть поводок.

Они спустились с холма, описали широкий полукруг, прошли через ворота на соседнее поле, гам ненадолго остановились. Тетка отстегнула поводок, покопалась в кармане, оглянулась на меня. И тут пес внезапно сорвался с места и длинными прыжками помчался по полю. Тело его зыбилось, будто по нему одна за другой проходили волны, он был похож на маленькую черную скаковую лошадь. Тетка зашагала по тропинке, а я стояла и смотрела им вслед. Пес сделал три больших круга, потом подбежал к хозяйке и затрусил рядом – в утреннем свете было видно, что от него поднимается пар. Глядя на эту пару, я почувствовала себя еще более одинокой. Кто бы мог подумать, что это возможно.

От двух фигур, которые уже достигли дальнего конца поля и стали совсем крошечными, взгляд мой переместился дальше. Вчерашний ветер стих. Небо над головой сияло чистой бледной лазурью, в нем еще стояли последние звезды. А ниже, почти на уровне земли, над полями пролетали ослепительно‑белые, пушистые ватные облака. Кое‑где их протыкали шпили и башни медового цвета: острова посреди волнующегося моря. Я в жизни ничего такого не видела. Где‑то, укрытые толщей тумана, люди спали, пробуждались, пукали, почесывались, шли пописать, но над слоем тумана словно возник какой‑то Диснейленд.

Еще вчера мне было страшновато соваться в город. Но тут я внезапно почувствовала прилив уверенности. В таком месте со мной просто не может случиться ничего плохого. Я свернула одеяло, привязала к рюкзаку. Озябшие пальцы слушались плохо. Все вещи, в том числе и одежда, промокли от росы.

Я зашагала вниз по склону к воротам, оставляя на тропинке третью цепочку следов, рядом со следами тетки и ее собаки. Потянувшись к воротам, чтобы их открыть, я увидела на столбе стопочку мелких монет. Оставила все‑таки свою мелочь. Я сунула деньги в карман. Брать их было неприятно – не то что брать вещи у Бритни. Это напоминало благотворительность, а мне на фиг никакая благотворительность не нужна.

Я вышла через дальние ворота, перешла улицу. Вокруг никого. Прошла по переулочку между двумя рядами одноэтажных домиков: держала путь в центр. Дорожка нырнула под железнодорожный мост, и я вдруг опять оказалась в двадцать первом веке, рядом с шумной магистралью, по которой неслись легковушки и грузовики, сбивая меня с толку светом фар, вызывая грохотом звон в ушах. Я все еще не до конца проснулась. Посмотрела – вроде бы в потоке наметился просвет – и ринулась напролом.

Справа взревел гудок, вызвав резкий выброс адреналина, заставив сердце подпрыгнуть, а нош задвигаться проворнее. Да что это, блин, такое? Пора уже собрать мозги в кучу. Еще примерно минуту я бежала, потом перешла на шаг, переправилась по мосту через мутную бурую речку. На другой стороне маячили отели и бары, а дальше магазины, не обычные, а те, в которых толкутся туристы. Обдираловка. Во всех витринах стояли елки, горели лампочки – блескучая, пошлая дешевка. Все закрыто.

Я глянула на часы. Всего‑то без десяти восемь. В самом центре стали попадаться хоть какие‑то люди: мойщики окон, мусорщики, опустошавшие бачки, кто‑то открывал магазин, кто‑то просто торопился мимо, упрятав подбородок в шарф, от некоторых пахло дымом первой утренней сигареты. На меня никто даже не взглянул. В это время дня чужие проблемы всем до фени. Если ты поперся на улицу в такой час, значит, у тебя есть дело, тебе куда‑то надо, и некогда глазеть по сторонам.

Колено у меня все еще болело, но я решила не останавливаться и быстро прошагала через центр. На каких‑то ступеньках расположилась группа бомжей, они потягивали на завтрак пиво.

– Как жизнь, подруга? – окликнул меня один из них, протягивая пивную банку.

«Он решил, что я такая же, как они, – подумала я, – бомж приветствует бомжиху. Да он и прав, разве я не бомжиха?»

– Нормально, – ответила я, снова опуская глаза на тротуар, на автомате избегая его взгляда, не останавливаясь, перешагивая через банки, которые валялись возле ступенек.

Потом я шла по главной улице, обвешанной всякими рождественскими украшениями, в конце оказалось единственное место, открытое в такой час, – «Макдоналдс». Денег мне хватило на чашку чаю и маффии с яйцом. Мне всегда нравился особый запах в «Макдоналдсах», но тут, пока я ждала, когда кассир принесет мне заказ, меня начало мутить. Я забрала еду, вышла на улицу, радуясь свежему воздуху, и побрела дальше.

Впереди замаячила какая‑то арка. Она вела на площадь, где стояло множество скамеек, а в центре росло огромное дерево. А прямо передо мной оказалась здоровенная церковь с башней. Нормальное место, ничем не хуже других. Я села, поставила стакан с чаем на скамейку рядом с собой.

Развернула маффин. Желток лопнул и растекся. Я оголодала, но это есть не могла. Положила маффин на скамейку, взяла чай, сняла пластмассовую крышку. Отхлебнула: во рту сделалось так горячо, что я поняла, как сильно замерзла.

Посмотрела на здание, возвышавшееся слева. На обоих углах висели таблички: «Батское аббатство». В середине – здоровенная деревянная дверь. Над ней – громадное полукруглое окно. А по обеим сторонам, до самого верха, в камне вырезаны горизонтальные полочки, а на них стоят фигурки, точно люди на лестнице. Собственно, так оно, наверное, и есть: каменная лестница, а по ней карабкаются каменные человечки. У некоторых отколоты руки‑ноги‑головы, отчего они похожи на смазанный рисунок, а у тех, что уцелели, есть еще и крылья. Ангелы? Явно пытаются забраться наверх, хотя некоторые при этом перевернулись вверх тормашками и того и гляди навернутся. Вот придурки, у них же есть крылья, взлетели – и все дела.

Я пила чай и рассматривала эти странные фигурки. Горячий напиток согрел меня, и я снова почувствовала себя человеком. Взяла маффин. Он успел заледенеть, а желток затвердел. Откусила кусочек, но желудок тут же взбунтовался. Не пройдет номер. Я выплюнула булку обратно в обертку.

Вокруг начали появляться люди. Все они направлялись куда‑то к углу аббатства: сквозь наскоро сколоченную арку я разглядела там какие‑то деревянные ларьки – видимо, рыночек. Я заметила, что на меня поглядывают, мне опять сделалось не по себе, я почувствовала свою беззащитность. Пора двигать, найти какое‑нибудь местечко потише и уж там посидеть, сообразить, что же делать дальше. Я встала, вскинула на спину рюкзак. Собиралась уже уйти, а потом вдруг вспомнила – взяла пустой стаканчик, чертов маффин, все еще в обертке, и бросила в урну, стоявшую совсем рядом.

– Спасибо, – сказал мужик в длинном пальто и шарфе, как раз проходивший мимо, – что вы не мусорите во дворе аббатства.

Он приподнял руку, точно приветствуя меня, и зашагал к дверце, расположенной сбоку от главного входа; на поясе у него побрякивала большая связка ключей. Я отвернулась и пошла налево, к переулку, подальше от площади.

В дальнем конце переулка стоял человек в форме.

Я резко развернулась и зашагала обратно к арке.

Навстречу мне шли два мужика в костюмах – может, какие‑нибудь менеджеры топают на работу; только они в упор смотрели на меня.

Блин, похоже, готово дело. Я‑то думала, меня никто не замечает, а какой‑то проныра меня‑таки вычислил, а может, и не один. Или та тетка в полях. Вот ведь подлюка. Хотелось крикнуть: «Нет!» Чтобы эхо заскакало по всей площади. Я оглянулась, нет ли кого за спиной. Мужик с ключами уже вошел, как раз захлопывал за собой дверь. Я бросилась к нему:

– Стойте, постойте. Ну пожалуйста!

Он испуганно поднял голову, а потом положил ладонь на ребро двери, не давая ей захлопнуться.

– Пожалуйста, помогите мне. Мне страшно. Пустите меня, пожалуйста.

Голос у меня срывался. Его бледно‑голубые глаза глянули прямо в мои, потом куда‑то дальше. Одну жуткую секунду он колебался, потом схватил меня за локоть и втащил внутрь. Я, спотыкаясь, рухнула в пустоту, а он обеими руками пихал тяжелую дверь, пока та не захлопнулась. Потом заложил засов. С другой стороны донесся топот, кто‑ то забарабанил по дереву.

Потом крики:

– Откройте! Полиция!

Когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что мой спаситель развернулся, прислонился к двери. Потом прижал обе ладони к губам.

– Что я наделал? – ахнул он, глядя на меня в упор. – Господи, что же я наделал?

 

 

Он смотрел на меня.

– У тебя всё в порядке?

Я кивнула.

– Это действительно полиция?

Он имел в виду громил, которые колотили в дверь с другой стороны.

Я снова кивнула.

– Вообще‑то я бы должен отпереть и впустить их.

Я закрыла глаза. И после всего этого он все‑ таки меня выдаст?

– У тебя изнуренный вид. Тебе нужно передохнуть? Собраться с мыслями?

Я не знала, что он хотел сказать последней фразой, но передышка мне бы не помешала.

– Да.

– Можешь войти через эту дверь в храм и посидеть там. Я им скажу, в чем дело.

Стоит ли?..

– Не бойся. Иди.

Я потянула за большую металлическую ручку и открыла внутреннюю дверь. Шагнула вперед, полагая, что попаду совсем в полную темноту, но выяснилось, что сама церковь просто залита светом. Я оказалась в высоченном помещении; каменные колонны уходили высоко‑высоко к потолку, а там крепились к чему‑то наподобие огромных каменных вентиляторов. Те окна, что пониже, были из цветного стекла, а верхние – совершенно прозрачные, и за ними синело ослепительное небо. Я сняла рюкзак и села на деревянную скамью. Спинка так и впилась мне в спину. Было слышно, как где‑ то сзади отворяют засов наружной двери. Еще минута – и эти типы будут здесь. Мне не хотелось видеть, как именно это произойдет. Я снова закрыла глаза и стала ждать. Гул голосов, но разобрать слова не удавалось. Снова бухнула дверь, опять лязгнул засов. Потом шаги, открылась внутренняя дверь.

– Они подождут. Без особой радости, но подождут. Я сказал, что ты попросила убежище в Господнем храме, и сюда им ходу нет. Ложь, разумеется, – добавил он, застенчиво усмехнувшись, – однако из самых лучших побуждений.

Я открыла глаза и тупо уставилась на него. Он не сразу, но просек, что я совершенно не понимаю, что он там несет.

– Ведь именно это тебе и нужно? Убежище? Укрытие, – объяснил он. Он оказался моложе, чем я подумала в первый момент. Меньше тридцати. Худой, с волнистыми каштановыми волосами, разделенными сбоку пробором. Его кадык нервно ходил взад‑вперед, глаза были очень бледной синевы.

– Да, – пробормотала я, – мне нужно убежище.

Он нахмурился:

– А ты позволишь мне задать вопрос: почему тебя преследует полиция? В смысле, если не хочешь, можешь не отвечать.

– Они думают, что я совершила преступление, но я ничего такого не делала.

– Что‑то серьезное?

– Они думают, что это я взорвала «Лондонский глаз».

Складка между его бровей сделалась глубже.

– А, понятно. – Он сглотнул, кадык прыгнул вверх‑вниз. – Ты та самая девочка из Лондона, которую все разыскивают. Тогда дело серьезно. Тебе правда стоило бы поговорить с ними, – добавил он ласково. – Прояснить все.

– Да, только разве они станут меня слушать? Им просто нужно все на кого‑то свалить: преступник наказан, дело закрыто. Вы же их видели, они действительно думают, что я во всем виновата, но я ничего такого не делала. Никогда…

Голое мой зазвенел, разнесся эхом по огромному залу.

– Они действительно хотят с тобой поговорить, но не как с подозреваемой, а как со свидетелем.

– Они меня точно подставят, они уже забрали моего друга, и…

– Ну ладно, ладно. Послушай: настоятель… Мой начальник, – добавил он поспешно, – скоро придет служить утреннюю службу. Я с ним переговорю. А сейчас я должен приготовить храм к богослужению. Ты не могла бы посидеть тут, подождать? Или, если хочешь, пошли со мной. Не помешаешь.

Спинка этой их скамьи только что не сверлила мне лопатки. Сидеть тут лишнего совсем не хотелось, поэтому я встала и стала ходить за ним хвостом, а он всё суетился: щелкал выключателями, отпирал двери, зажигал свечи.

– Да, кстати, я – Саймон. – Полуобернувшись, он протянул мне руку. Я взяла ее, мы обменялись неловким пожатием. Рука у него была теплая, тонкая и, для такого тощего деятеля, на удивление мягкая. – А ты…

– Гм… Джем. Меня зовут Джем.

– Джем. Рад знакомству.

Ну и выраженьице. Похоже, так его воспитали: хорошие манеры и вся эта дребедень. Понятия не имею, что на это положено отвечать, поэтому просто промолчала.

– Рука у тебя холодная. Спала на улице?

– Да.

Мы как раз добрались до передней части церкви; с правой стороны стояла какая‑то деревянная перегородка.

– Если хочешь, посиди в часовне. Там под скамейками воздуходувы, через них идет теплый воздух. Согреешься. Мне нужно еще кое‑что доделать, но я скоро вернусь, Джем.

Я села там, где он указал: на обитую тканью приступочку в уголке выгороженного пространства. У стены стоял стол, на нем – золотой крест. Посередине – какой‑то черный столбик, а на нем свеча. По стене вилась какая‑то надпись. Я встала, чтобы рассмотреть ее: Dona nobis pacem. Черт его разберет, что это значит. Фиг ли они пишут на непонятном языке, на котором умеют читать только всякие задаваки? Будто говорят нам, остальным: а вы пошли‑ка подальше. Я прочитала про себя эти слова: как ни крути – непонятно.

И тут вздрогнула, потому что поняла, что в дверях часовни кто‑то стоит.

– Это всего лишь я, – сказал Саймон. – Не хотел тебе мешать. Молись дальше.

– Я не‑молилась, – ответила я. – Так… читала.

Он улыбнулся:

– Ну разумеется. Дивные слова. Какая в них сила!

Я не успела спросить, что же они все‑таки означают, потому что где‑то распахнулась дверь; звук разнесся по всему гулкому залу. Я испуганно вскинула глаза на Саймона.

– Не бойся, это настоятель. Жди здесь.

Он вышел в основную часть церкви. Я встала, подошла к деревянной перегородке, посмотрела в щелку. В помещение через боковую дверь вошел человек – низенький, но внушительный, лысоватый, в очках, – больше похож на банковского служащего, чем на священника. Он вертел головой вправо‑влево, глаза прочесывали помещение, как два прожектора.

Саймон просеменил к нему, и тут же под сводами раскатился громкий бас:

– Господи, Твоя воля! Что здесь такое творится, Саймон? Под стенами храма – вооруженные полицейские. Мы окружены.

Саймон поднял руки, будто обороняясь от этого голоса:

– Она еще дитя, святой отец. Она пришла к нам за помощью, просить убежища.

– Меня обыскали, Саймон! Обыскали! Прежде чем пропустить в мой собственный храм!

– О… понятно.

– Перестань ерничать, я говорю серьезно. Все это надо немедленно прекратить. Передать девочку представителям власти. Где она?

Я забилась в дальний угол часовни.

– Она в часовне, но… – И тут же раздался стук приближающихся шагов. – Вы не можете вышвырнуть ее за дверь! Она ребенок.

– Кто знает, Саймон, может, на ней кровь многих жертв. И в своем храме я волен поступать как мне угодно. В конце концов, я настоятель.

Они подошли совсем близко.

– Это Господень храм.

Шаги замерли. Эхо угасло под сводами, наступила тишина.

– Что ты сказал?

Слышала я уже раньше такой тон. «Вот и конец», – подумала я. Саймон вляпался по самые уши, а я и подавно.

– В смысле, я хотел сказать, что Господь здесь хозяин. А мы только служители, нам тут ничего не принадлежит. Да, мы печемся об этом храме, но…

Он и так‑то говорил с запинкой, а тут и вовсе смолк.

– Что ты хочешь сказать?

– Просто… просто… мы должны заглянуть себе в душу и поступить так, как поступил бы Иисус.

«Нашел, что ляпнуть, – подумала я. – Все, моя песенка спета». И ведь ничего подобного: похоже, Саймон сказал именно то, что надо, те единственные слова, которые могли меня спасти.

– Как поступил бы Иисус, – медленно повторил настоятель. – Да, как бы Он поступил? Где она?

Голос его зазвучал мягче.

– Здесь, – сказала я и вышла из‑за перегородки.

Он взглянул на меня, и я прочла его будущее: еще сорок с лишним лет, почтенная, уютная, достойная старость. Не знаю, что он увидел, взглянув на меня. На лице ничего не отразилось, но, помолчав немного, он сказал:

– Ладно, идем и помолимся вместе.

Он прошел вперед, встал на колени.

– Простите, но я… – Расслышав эти слова, Саймон прижал палец к губам, качнул головой, повел меня с собой рядом, и мы тоже встали на колени.

Настоятель завел молитву – по сути, какое‑то непонятное бормотание, можно подумать, он с кем‑ то общается, о чем‑то просит, только в церкви, понятное дело, не было никого, кроме нас троих. Потом он смолк. Я понятия не имела, куда себя деть. Подняла руки перед грудью, соединила ладони, чувствовала себя при этом дура дурой. Даже не знала, закрыть глаза или оставить открытыми, на всякий случай исподтишка покосилась на этих двоих, что они там делают. Стоят на коленях, как два ангелочка с рождественской открытки, глаза плотно зажмурены, оба погрузились в какой‑то свой мир. Колени у меня начали болеть, особенно то, которое я потянула, перелезая через забор. Я заерзала, устраиваясь поудобнее, а потом и вовсе села и стала ждать, скоро ли мне объявят, что будет дальше.

Прошло несколько часов – или минут? – и они, не сговариваясь, разом открыли глаза и встали. Я тоже поднялась. Настоятель шагнул ко мне, взял обе мои ладони в свои.

– Милости просим в Господень храм, дитя мое. Ты искала убежища, и ты его обрела. На какое‑то время. – Саймон, стоявший у него за спиной, так и сиял. – Всем нам придется нелегко. И я первым делом прошу тебя дать мне чистосердечный ответ. Есть у тебя при себе какое‑то оружие?

Я потрясла головой:

– Ничего нет.

– Ни пистолета, ни ножа? Никаких взрывчатых веществ? – спросил он, косясь на рюкзак, который я сбросила на пол.

– Нет.

– Позволишь ли мне или Саймону взглянуть?

Мне на самом деле совсем не хотелось ничего такого им позволять. Вещи‑то не мои, а Бритни, и вообще это все, что у меня есть на свете, да только не в моем положении было спорить. Поэтому я живо раскрыла рюкзак и вывалила содержимое. Вещи рассыпались по выложенному плиткой полу: еда, бутылки с водой, сигареты, чистые трусики, которые положила Бритни.

– Курить у нас не разрешается. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я пожала плечами.

– А в карманах? Ты не могла бы вывернуть карманы?

Я сунула руки в карманы куртки и джинсов и добавила к куче на полу мятые салфетки, зажигалку и последнюю оставшуюся монетку. Мне пятнадцать лет, и это все, что у меня есть в этом мире.

– Боюсь, придется тебя обыскать.

Я бросила на него упреждающий взгляд. «Так, допрыгались, – подумала я. – Нашел повод сунуть руки туда, куда не просят. Старый развратник». Решила: начнут лапать – буду защищаться. По большому счету, я с ними обоими управлюсь без труда.

– Саймон, – сказал настоятель. – Сделай одолжение…

Судя по виду, Саймон перепугался еще сильнее меня. Шагнул поближе.

– Прости, пожалуйста.

Он слегка похлопал меня по плечам, потом провел под мышками, вдоль боков. Нагнулся, постучал по очереди по обеим ногам, старательно отводя лицо от моей ширинки, что не помешало ему покраснеть. Когда он закончил, на лбу у него блестели капли пота – от смущения, как я понимаю. К гадалке не ходи – редко ему приходится иметь дело с женщинами.

– Все в порядке, – сказал он, распрямляясь. – Ничего нет.

– Вот и хороню. Ладно, собирай вещи. Саймон… проводи нашу гостью…

– Джем, – быстро вставил Саймон.

– Проводи Джем в ризницу, а я побеседую с полицейскими, попрошу их снять осаду. Пора открывать храм, прихожане снаружи заждались начала службы.

Он торопливо зашагал к главному входу: ему не терпелось ввести день в нормальную колею.

Саймон отвел меня в боковую комнатку. Там стояли стол и несколько стульев, а еще большая вешалка, на которой висели накидки и еще какие‑ то шмотки.

– Положи свои вещи здесь. – После обыска он явно стеснялся посмотреть мне в глаза. – Знаешь, поставлю‑ка я чайник. Молока, боюсь, у нас нет, но черный кофе или обычный чай я могу приготовить. Сейчас, только воды принесу.

Он скрылся в туалете, но дверь за собой не закрыл. Вода текла довольно долго, и я слышала, как он намыливает руки; только потом по звуку стало ясно, что он наполняет чайник. Я прекрасно понимала, что после ночевок черт‑те где об меня запросто можно перепачкаться, но что‑то подсказывало, что смывает он не только землю и травинки.

Вернувшись, он одарил меня широкой улыбкой:

– Так‑то лучше. Тебе чаю или кофе?

 

 

– Говорить с ними я буду только при одном условии: пусть отпустят Жука, в смысле, моего друга. Я должна с ним повидаться. Он ни в чем не виноват. Если его отпустят, я буду говорить. Так им и передайте.

Настоятель выдохнул, словно пар выпустил из паровоза.

– Неужели так необходимо устраивать всю эту волокиту? Ваше положение, юная леди, весьма серьезно. Но если вы ни в чем не виноваты и вам нечего скрывать, почему не переговорить с полицейскими? Ничего с вами не будет, если вы скажете им правду.

Я фыркнула:

– Ага, конечно.

У настоятеля раздулись ноздри:

– Ваша позиция мне не по душе. Случилась страшная трагедия. Погибли ни в чем не повинные люди. Необходимо выяснить правду. Найти виновных. Тут не до шуток.

– А я и не шучу, – ответила я. – И все равно – говорить с ними не буду. Я им не верю. Да и с чего бы? Они арестовали моего друга.

– Он был под подозрением, – проговорил настоятель: губы его двигались очень медленно – так говорят с совсем маленькими детьми или с иностранцами. – Понятно, что его арестовали. Но если он ни в чем не виноват, если станет говорить правду, его отпустят. Бывает… – Голос его смягчился. – Бывает, нам кажется, что мы прекрасно знаем человека, а на деле это не так. Возможно, твой… твой друг не все тебе рассказал. И ты оказалась втянутой в историю, в которой ничего не понимаешь.

– Нет! – крикнула я так, что эхо заметалось по всей комнате. – Ничего подобного! Вы такой же, как все. Вы подтасовываете, вы пытаетесь приписать ему неизвестно что! Это не он сбежал от «Лондонского глаза». Это я.

Теперь оба они смотрели на меня в упор:

– Продолжай.

– Я ничего не делала. Просто знала, что в тот день что‑то должно случиться. Поняла, что сразу многие люди погибнут.

– Откуда ты это знала?

Он явно думал, что я сейчас скажу: это я все устроила. Я подложила бомбу.

– Я смотрю на людей и вижу, в какой день они умрут.

Они быстро переглянулись.

– Вот и вам я могу обоим сказать, когда, когда для вас все кончится, только не скажу. Я никому не говорю, ни к чему это. А тогда я увидела, что многим людям суждено умереть в один и тот же день, в тот самый день, – и перепугалась. Не хотела оказаться в их числе. Вот мы и сбежали.

– Как это ты «видишь» день смерти?

– Смотрю на человека и вижу число. Оно будто бы внутри и снаружи моей головы одновременно. И это число – дата.

– А откуда ты знаешь, что именно значат эти числа?

– Я видела достаточно смертей. Так что знаю. В любом случае тогда, с «Лондонским глазом», я же не ошиблась, верно? И правильно сделала, что сбежала.

Они переглянулись.

– А почему ты не пошла в полицию, не рассказала?

– А вы как думаете, почему? Все вот так просто, да? Сказал правду – и все стало хорошо. Может, у вас тут так оно и есть, но там, где я живу, все, по‑другому. Там видят черного подростка с деньгами в кармане – и он сразу наркоторговец. Видят парня с девчонкой, которые просто тусуются или общаются, – и они сразу карманники. Если им нужно найти преступника, уж они его найдут, кого‑нибудь подозрительного, подходящего, а виноват он или нет – дело десятое. Там правда и ложь – всё перемешано. Мне бы никто не поверил.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...