Главная Обратная связь

Дисциплины:






Шесть лет спустя... 2 страница

Предчувствуя назревающий конфликт, я улыбнулся, а по телу разлилось чувство эйфории.

– "Пожалуйста" к данной просьбе не прилагается? – Усмехнувшись, выхватил бумажку из протянутой руки миссис Пенли.

В классе послышались приглушенные смешки. Учительница посмотрела на меня, прищурив свои темно-карие глаза.

Она не стушевалась. Тут надо отдать ей должное.

Развернувшись, я швырнул розовый бланк, обязующий в наказание остаться после уроков, в мусорную корзину, и распахнул дверь, не позаботившись закрыть ее за собой.

Кто-то удивленно охнул, кто-то начал шептаться – ничего нового. В последнее время основная масса одноклассников меня сторонилась, однако к моему нахальному поведению уже привыкли. По крайней мере, я привык. Пульс больше не учащался, если я вел себя вызывающе. Мне не терпелось поднять ставки.

– Мистер Карутерс! – послышался возглас Пенли. Оглянувшись, увидел Мэдока, тоже направившегося к выходу.

– У меня критические дни, миссис Пенли, – объявил он на полном серьезе. – Я скоро вернусь.

На сей раз класс разразился откровенным хохотом.

Мэдок не такой, как я. Он общительный. Он мог бы подать вам кучу дерьма на блюдечке, и вы бы попросили кетчуп.

– Если ты не в курсе, – подбежав ко мне, Мэдок указал большим пальцем в противоположную сторону, – кабинет декана находится там.

Я приподнял брови.

– Ладно, ладно. – Он покачал головой, словно отгоняя тупую мысль, будто я действительно собирался застрять у декана на неопределенное время. – Куда пойдем?

Я достал ключи из кармана джинсов, попутно надев солнцезащитные очки.

– А есть разница?

 

– На что собираешься потратить деньги? – спросил Мэдок, рассматривая свою новую татуировку.

Мы свалили из школы на поиски тату-мастеров, не проверявших возраст клиентов. Нам попалось местечко под названием "Черные Деб", где "деб" было сокращением слова "дебютантки". Я не понял смысла, пока не заметил, что в салоне работали только женщины.

Нам еще не исполнилось восемнадцати, поэтому по закону мы не могли сделать тату без разрешения родителей, однако наших мастеров, похоже, это не обеспокоило.

Какая-то девчонка по имени Мэри набила Мэдоку надпись "Fallen" на спине, с буквой "e", объятой пламенем. По мне, она больше напоминала "o", но я ничего не сказал. [Прим. пер.: Fallen – Падший; Fallon – Фэллон, женское имя]. Он не спрашивал о значении моих татуировок, поэтому я тоже не собирался допытываться.

– Мне сейчас особо не потратиться, – ответил я, зарычав, когда игла пронзила кожу над ребром. – Мать большую часть денег откладывает в сбережения на колледж. Я их получу только после выпускного. Но в последнее время кое-что все-таки перепадает, поэтому подумываю купить себе новую машину, а GT отдать Джексу.



Дед по материнской линии умер в прошлом году, оставив мне в наследство землю и дом около озера Дженива в Висконсине. Дом разваливался на части и не имел никакой сентиментальной ценности для семьи, так что мама согласилась продать его заинтересованным застройщикам. Основную часть выручки она положила на сберегательный счет в банк.

Если честно, я ощутил гордость, когда мать на этом настояла. Ей несвойственно принимать такие ответственные, взрослые решения.

Однако колледж меня абсолютно не интересовал. Мне не хотелось думать о том, как все изменится после окончания школы.

Мой телефон зазвонил, но я сбросил вызов.

На заднем фоне зазвучала песня "Cold" группы Crossfade. Я закрыл глаза, наслаждаясь жалящим ощущением от иглы, пробивавшей кожу. Я не напрягался, даже не думал ни о чем с того момента, как вошел в салон. Руки и ноги казались невесомыми, тонна дерьма, взваленная на плечи, исчезла.

Я бы мог привыкнуть к такому.

Улыбнувшись, представил себя лет через десять, полностью покрытого татуировками, просто потому что мне нравилась боль.

– Хочешь взглянуть? – завершив работу, спросила Аура – мой тату-мастер с дредами. Я поднялся и подошел к зеркалу, висевшему на стене, разглядывая надпись у себя на торсе.

Вчера Длится Вечно. Завтра Не Наступает Никогда.

Слова возникли в голове из ниоткуда, но показались подходящими. Шрифт достаточно замысловатый, чтобы было проблематично прочитать – как раз то, что я хотел.

Татуировка предназначалась только для меня, больше ни для кого.

Прищурившись, заметил маленькие капли крови, стекавшие с последней буквы в слове "Никогда".

– Я об этом не просил, – отметил, недовольно глядя на Ауру через зеркало.

Она натянула очки и засунула в рот неподожженную сигарету.

– Я не объясняю свое искусство, малыш, – ответила Аура, направившись к черному ходу. Покурить, наверно.

Впервые за несколько недель я рассмеялся.

Как можно не восхититься женщиной, способной вербально надрать тебе задницу?

Расплатившись, мы заехали в магазин за едой и направились ко мне домой. Мама прислала сообщение, предупредив, что после работы собирается встретиться с друзьями, поэтому я знал – дом будет в моем распоряжении на вечер. Когда она пила, то возвращалась практически в состоянии беспамятства.

Видимо, чтобы мое настроение окончательно испортилось, на пороге меня ждала посылка из Франции, адресованная отцу Тэйт. Скорее всего, ее доставили к нам по ошибке. Мама открыла коробку, когда приезжала домой на обед, подумав, что это наша. Она написала мне записку, попросила отнести посылку соседу.

Но меня одолело чертово любопытство.

После того, как Мэдок ушел с провизией в гараж, чтобы мы могли перекусить во время работы, я раскрыл картонную коробку, а потом сразу же ее захлопнул. Столп бушующего огня пронесся по венам; я испытал голод, какого не ощущал уже несколько недель. Не знаю, что лежало внутри, однако запах Тэйт донесся оттуда совершенно отчетливо, моментально меня уравновесив.

Мимолетное забытье после татуировки испарилось, сменившись притоком энергии.

Бросив коробку на крыльце Брандтов, я поспешно направился к себе в гараж, чтобы с головой окунуться в работу над машиной.

– Посвети сюда, – попросил Мэдока.

Он нагнулся, еще глубже залезая под капот с фонариком в руках, пока я пытался выкрутить свечи зажигания.

– Не дави ты так, – посетовал Мэдок. – Эти штуки ломаются в два счета, если действовать неаккуратно.

Я остановился, крепче обхватывая разводной ключ, и посмотрел на Мэдока, прищурившись.

– Думаешь, я этого не знаю?

Кашлянув, он отвернулся, но я все равно почувствовал его осуждение.

Почему я на него огрызаюсь?

Опустив глаза, покачал головой и с большим усилием надавил на свечу. Моя рука тут же сорвалась, а тело резко рухнуло вперед после раздавшегося щелчка.

– Черт, – прорычал я, швырнув ключ в моторный отсек, где тот затерялся в царившем там бедламе.

Твою мать.

Сжав руки в кулаки, оперся на машину.

– Давай экстрактор.

Мэдок потянулся к ящику, стоявшему позади него.

– "Пожалуйста" к данной просьбе не прилагается? – он повторил мои собственные слова, подав мне инструмент, чтобы я мог вытащить остаток свечи.

Задача предстояла адская. Мэдок, скорее всего, был невероятно доволен собой, потому что предупреждал как раз об этом.

– Знаешь… – произнес он, вздохнув, – я держал рот на замке, но…

– Вот и продолжай держать его на замке.

Мэдок внезапно выпрямился, отчего я дернулся в сторону, уворачиваясь от него, в то время как он замахнулся и кинул фонарик вперед, разбив его о стену.

Боже!

Обычная расслабленность моего друга сменилась яростью. Он прерывисто дышал, пронизывая меня взглядом. Мэдок разозлился, и я понял, что перегнул палку.

Сжав зубы, присел на капот, приготовившись к тираде. Они случались редко, поэтому имели более весомую значимость.

– Ты тонешь, чувак! – заорал Мэдок. – Не ходишь на уроки, всех выводишь из себя, мы постоянно ввязываемся в драки со случайно подвернувшимися придурками – мои синяки и ссадины тому доказательство. Какого хрена? – С каждым словом помещение становилось все теснее. Он говорил абсолютную правду, только мне не хотелось этого признавать.

Все казалось неправильным.

Я испытывал голод, но не в плане еды. Хотел смеяться, но ничто не могло меня рассмешить. Мой пульс больше не учащался от того, что раньше вызывало острые ощущения. Даже моя улица, которая обычно приносила чувство комфорта знакомыми пейзажами, идеально подстриженными газонами, казалась пустынной и безжизненной. Я словно был заточен в стеклянный сосуд, задыхаясь от всех своих желаний, но не получая воздуха.

– Она вернется через восемь месяцев. – Тихий голос Мэдока прокрался в мои мысли; я моргнул, лишь через несколько секунд осознав, что он имел в виду Тэйт.

Я покачал головой.

Нет.

Почему он это сказал?

Дело не в ней. Она. Мне. Не. Нужна.

Сжав в руке ключ, я встал, желая запихнуть слова Мэдока обратно ему в глотку.

Он опустил взгляд на мой правый кулак с зажатым в нем инструментом, потом снова посмотрел мне в лицо, с вызовом спросив:

– Что? Ну, что, по-твоему, ты собираешься сделать?

Я хотел что-нибудь ударить. Что угодно. Даже своего лучшего друга.

Мой рингтон отвлек нас от нашей патовой ситуации. Я достал телефон из кармана, не сводя глаз с Мэдока.

– Чего? – выпалил в трубку.

– Эй, приятель, я целый день пытаюсь до тебя дозвониться, – немного приглушенно ответил Джекс.

Мое дыхание до сих пор не замедлилось. В таком состоянии я брату не нужен.

– Я не могу сейчас говорить.

– Ладно, – рявкнул он. – Пошел ты. – После чего разъединился.

Проклятье, твою ж мать.

Я сдавил трубку, желая ее сломать.

Мой взгляд метнулся к Мэдоку, который, покачав головой, швырнул грязное полотенце на верстак и вышел из гаража.

– Черт, – прошипел я, набирая номер Джекса.

Если мне и следовало с кем-то держаться спокойно, так это с моим братом. Я ему нужен. Сбежав от отца два года назад, я заявил о жестоком обращении. С Джексом, не со мной. Джекса забрали от папаши, поместив в приемную семью, так как не смогли разыскать его мать.

Кроме меня у него никого не осталось.

– Прости, – буркнул я, не дожидаясь ответа, когда он принял вызов. – Я слушаю. Что случилось?

– Сможешь меня забрать?

Ага, только не на тачке со сломанными свечами. Но Мэдок, вероятно, все еще был здесь со своей машиной.

– Ты где?

– В больнице.

 

Глава 3

 

– Извините, чем могу помочь? – окликнула медсестра, когда я ворвался в приемное отделение. Уверен, я должен был сначала отметиться у нее. Пусть засунет свою папку себе в задницу. Мне нужно найти брата.

У меня вспотели ладони; я понятия не имел, что произошло. Сказав, где находится, Джекс сразу же положил трубку.

Однажды я уже бросил его одного… в боли. Больше никогда.

– Притормози, дружище, – встрял Мэдок. – Мы управимся гораздо быстрее, если просто спросим, где он.

Я даже не заметил, что Мэдок пошел следом за мной.

Мои подошвы скрипели по линолеуму; я несся по коридору, распахивая одну штору за другой, пока, наконец, не нашел Джекса.

Он сидел на кушетке, свесив свои длинные ноги вниз, а руку прижимал ко лбу. Я схватил и потянул его за волосы, собранные в хвост, чтобы рассмотреть лицо.

– Ой, черт! – проворчал Джекс.

Наверно, мне следовало быть осторожней.

Он сощурился от света флуоресцентных ламп, пока я разглядывал швы у него над бровью.

– Мистер Трент! – прогремел сзади женский голос, но я не был уверен, к кому обращались – ко мне или Джексу, так как мы оба носили отцовскую фамилию.

– Какого черта с ним произошло? – Вопрос предназначался не брату. Вина лежала на других. Джекс еще ребенок, пусть разница между нами чуть больше года, он все равно был младше. И ему выпала дерьмовая жизнь.

Его матери-ндианке едва исполнилось восемнадцать, когда она забеременела. Синие глаза Джексу достались от отца, в остальном же он был похож на мать: темно-коричневые, практически черные волосы длиной до середины спины; некоторые пряди заплетены в косички, собранные с оставшимися волосами в хвост на затылке; кожа немного смуглее моей. Но все затмевала его сияющая улыбка.

Женщина позади меня кашлянула.

– Мы не знаем, что с ним случилось, – отрезала она. – Он нам не рассказывает.

Я не отвернулся от брата, чтобы посмотреть, с кем разговаривал. Может, с доктором, а может, с соц. работником. Или с полицейским. Без разницы. Они все смотрели на меня одинаково. Будто я заслуживал порки, или вроде того.

– Я несколько часов тебе названивал, – прошептал Джекс. Я шумно втянул воздух, заметив, что губа у него тоже припухла. Он умоляюще смотрел на меня. – Думал, ты приедешь раньше, чем доктора им позвонят.

Так мне стало ясно, что это соц. работник. Я почувствовал себя последним мерзавцем – был нужен брату, но снова облажался.

Я стоял между Джексом и женщиной, или, может, он прятался от нее за мной. Не знаю.

Мне было известно лишь одно – Джекс не хотел идти с ней. Гортань сдавило, застрявший в горле ком достиг таких размеров, что мне захотелось кому-нибудь сделать больно.

Тэйт.

Она всегда была моей излюбленной жертвой, но также присутствовала в каждом положительном воспоминании. В памяти всплыло единственное место, не затронутое ненавистью и безысходностью.

Наше дерево. Мое и Тэйт.

У меня мелькнула мысль, а есть ли у Джекса место, где он чувствовал себя в безопасности, тепле, чувствовал себя невинным? Сомневаюсь. Было ли? Будет ли когда-нибудь?

Я понятия не имел, каково жилось моему брату. Конечно, кое-что мне удалось испытать на собственной шкуре тем летом, когда приехал к отцу, однако Джекс всю свою жизнь провел в этом дерьме. Не говоря уже о приемных семьях, в которые он попадал за последние два года. Брат смотрел на меня, словно я для него – центр вселенной, только мне нечего было ему ответить. Я был бессилен. Не в состоянии его защитить.

– Это мистер Донован тебя ударил? – спросила соц. работник у Джексона о его нынешнем приемном отце, Винсе.

Прежде чем ответить, Джекс посмотрел на меня, зная, что я пойму, если он соврет.

– Нет.

Мышцы в руках и ногах запылали.

Он соврал.

Джекс лгал не для того, чтобы защитить Винса. Ему известно, что я мог распознать его неискренность. Он всегда колебался, пристально глядя на меня, когда пытался обмануть. Я всегда знал.

Нет, брат вводил в заблуждение не меня. Он вводил в заблуждение ее. Мы с Джексом сводили счеты самостоятельно.

– Хорошо, – отрезала леди с планшетной папкой, когда я развернулся, чтобы наконец-то посмотреть ей в глаза, – облегчу вам задачу. Мы предположим, что это его рук дело, и поместим тебя в приют до тех пор, пока не найдем новую семью.

Нет. Я закрыл глаза.

– Уроды хреновы, – выдавил, задыхаясь. Внутри стало пусто. Я пытался совладать с эмоциями ради Джекса.

Все свою жизнь мой брат спал в чужих постелях, жил с людьми, которым был не нужен. Наш отец таскал его из одной дыры в другую, бросал одного в сомнительных местах, пока Джекс рос.

Достаточно. Джекс и я – мы одна команда. Вместе мы сильнее. Еще немного, и последние крупицы его наивности увянут, сердце очерствеет, в нем не останется места ничему хорошему.

Тогда он станет таким, как я. Мне хотелось проорать этим людям, что никто не любил брата сильнее меня. Детям нужны не только еда и ночлег. Им нужно чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя желанными. Чувствовать доверие.

Сегодня Винс не лишил моего брата этих вещей, потому что Джексон изначально на него не рассчитывал. Однако он постарался, чтобы Джекса вернули в приют, вновь поставив меня в положение, напомнившее, что я не мог помочь брату. Не мог его защитить.

Черт возьми, как же мне было ненавистно подобное чувство.

Выхватив пачку наличных из кармана, обнял брата, сунув деньги ему в руку. Не оглядываясь, развернулся и быстро вышел из смотровой.

Я недостоин смотреть ему в лицо.

Но одно знал точно. Я знал, как давать отпор.

– Мы направляемся туда, куда я думаю? – Мэдок поравнялся со мной. Меня даже не удивило, что он до сих пор находился здесь.

Мэдок хороший друг, а я обращался с ним не так, как он того заслуживал.

– Тебе не обязательно идти со мной, – предупредил его.

– Ты бы пошел ради меня? – поинтересовался Мэдок. Я глянул на него, дав понять, что вопрос идиотский.

– Да. – Он кивнул. – Я так и думал.

 

Полчаса спустя Мэдок подъехал к дому Донованов. Я выскочил из машины еще до того, как он затормозил. Было поздно, в доме не горел свет, улица казалась безжизненной. Единственным источником звука был гул мотора GTO.

Я обернулся, глядя на своего друга поверх крыши машины.

– Тебе надо сматываться.

Он удивленно моргнул, вероятно, сомневаясь, что расслышал правильно.

За последний месяц я доставил ему больше проблем, чем следовало. Конечно, драться было весело. Терять себя в одной девчонке за другой – тоже в меру занимательно, только Мэдок никогда бы не прыгнул с обрыва, не возглавь я путь.

Подойдет ли он к краю? Обязательно.

Глянет вниз? Непременно.

Но никогда не сделает последний шаг. Это я постоянно подталкивал его, позволял ему упасть. Однажды Мэдок не сможет подняться, и виноват буду я.

– Нет, – ответил он решительно. – Я не уйду.

Я едва заметно улыбнулся, прекрасно зная, что будет практически нереально его переубедить.

– Ты хороший друг, но я не потяну тебя на дно вместе с собой.

Достав телефон из кармана джинсов, набрал 911.

– Здравствуйте. – Мой взгляд был прикован к Мэдоку во время разговора с департаментом полиции. – Я на улице Мунстоун Лэйн, номер 1248, в Уэстоне. Кто-то проник в наш дом, нам нужна полиция. И скорая.

Я сбросил вызов, наблюдая за шокированным Мэдоком.

– Они будут здесь минут через восемь. Поезжай, разбуди мою маму. Этим ты мне поможешь.

Кому-то, скорее всего законному опекуну, придется внести за меня залог.

Подходя к двухуровневому дому из красного и коричневого кирпича, я слышал работавший внутри телевизор. Перед ступеньками остановился, раздраженный тем, что Мэдок до сих пор не тронулся с места, в то же время гадая, почему мое сердце билось столь спокойно.

Почему я не нервничал? Не ощущал будоражащего кровь предвкушения?

Все равно, что в кафе за молочным коктейлем шел.

С Тэйт я упивался даже малейшим нервным трепетом в ожидании нашего столкновения. Этого мне было достаточно для удовлетворения день ото дня. Сам не хотел признавать, но она неизменно присутствовала в моих мыслях. Я жил ради первого взгляда на нее утром и любого контакта с ней в течение дня.

От яркого отсвета экрана телевизора я прищурился и вздохнул.

Значит, сукин сын не спал.

Отлично.

Мы с Винсом Донованом общались редко, но каждый раз с взаимной неприязнью. Он говорил со мной словно с никчемным сопляком, и с Джексом обращался точно так же.

Поднявшись на крыльцо, услышал отъехавшую машину Мэдока. Я открыл входную дверь, прошел в гостиную и остановился, загородив дверной проем.

Винс глазом не моргнул, заорав:

– Какого черта ты тут делаешь?

Схватив стоявшую неподалеку напольную лампу на длинной деревянной подножке, выдернул шнур из розетки.

– Ты ударил моего брата, – ответил спокойно. – Я пришел рассчитаться.

 

Глава 4

 

– Вы не обязаны были вносить за меня залог. – Я провел языком по приятно саднившему порезу в углу рта.

– Я не вносил, – ответил Джеймс, отец Тэйт. – Твоя мать внесла.

Он вел машину по тихим улочкам, держа путь к нашему кварталу. Солнце уже выглядывало из-за деревьев, отчего красно-золотистая листва светилась, словно охваченная пламенем.

Моя мать? Она там была?

Мэдок и Джеймс всю ночь провели в полицейском участке, ожидая, когда меня отпустят. Я был арестован, внесен в базу данных, и в итоге проспал несколько часов в камере.

Мудрый совет тем, кто дожидается освобождения под залог: ничего не происходит до утра.

Но если мать вытащила меня из тюрьмы, где она сейчас?

– Она дома? – спросил я.

– Нет, ее там нет. – Джеймс свернул на перекрестке, понижая передачу на Бронко. – Твоя мама не в той форме, чтобы тебе помочь, Джаред. Думаю, ты сам это понимаешь. Мы с ней поговорили прошлой ночью в участке. Она решила, что ей пора на некоторое время отправиться в Центр Хэйвуд.

В его голубых глазах, устремленных в лобовое стекло, плескался океан слов, которые он никогда не произнесет. В этом аспекте они с Тэйт были похожи. Если Джеймс начинал орать, значит, тебе пора заткнуться и слушать. Он редко говорил не по делу, ненавидел пустую болтовню. Становилось предельно очевидно, когда Джеймс и Тэйт доходили до последней грани терпения.

– Реабилитационный центр? – уточнил я.

– Самое время, тебе так не кажется? – парировал он.

Я откинул голову на подголовник, посмотрев в окно. Да, думаю, пора.

Но в голову все равно закралось опасение. Я привык к тому, как жила моя мать. Как жил я. Джеймс мог осуждать нас. Остальные могли жалеть.

Только для нас это норма.

Я никогда не жалел бедных детей или людей в непростых ситуациях. Если кроме этого они ничего не знали, значит, не страдали так сильно, как могло показаться окружающим. Такая у них жизнь. Адская, конечно, однако привычная.

– Надолго? – Я, все-таки, еще несовершеннолетний. Не знаю, как будут обстоять дела на период ее отсутствия.

– По крайней мере, на месяц. – Джеймс подъехал к своему дому. Из-за утренней зари и росы, дерево между нашими с Тэйт окнами сверкало – будто солнечные блики отражались от поверхности озера.

– А со мной что?

– Будем решать проблемы по мере поступления. – Он вздохнул, когда мы вылезли из машины. – Сегодня ты останешься у меня. Примешь душ, поешь, несколько часов поспишь. Я разбужу тебя к ланчу, и мы поговорим.

Джеймс вручил мне сумку, лежавшую на заднем сиденье, после чего направился к крыльцу.

– Мама собрала тебе сменную одежду. Поднимайся к Тэйт в комнату, приведи себя в порядок, а я пока приготовлю чего-нибудь перекусить.

Ноги встали как вкопанные. В комнату Тэйт? Ну уж нет.

– Я не буду спать у нее в комнате. – Я нахмурился; сердце колотилось настолько часто и быстро, что трудно было отдышаться. – На диване лягу, или еще где-нибудь.

Он остановился, прежде чем отомкнуть входную дверь, затем развернулся ко мне, смерив взглядом, явно говорившим "со-мной-шутки-плохи".

– У нас всего три спальни, Джаред: моя, Тэйт, а третью я переделал в рабочий кабинет. Единственная доступная в доме кровать – кровать Тэйт. – Джеймс говорил вкрадчиво, словно объяснялся с маленьким ребенком. – Именно на ней ты будешь спать. Теперь отправляйся в ванную.

Несколько секунд я пристально смотрел на него, сжав губы, не моргая. Старательно подыскивал ответную реплику. Но ничего достойного не придумал.

В конце концов, шумно выдохнул, потому что больше ничего не мог сделать. Джеймс всю ночь проторчал в полицейском участке и пытался помочь моей матери.

Впервые за последние два года мне предстояло уснуть в комнате Тэйт. Ну и что? Переживу. Черт, если бы она узнала, что я здесь, то ее возмущения были бы слышны даже из Франции.

Эта мысль вызвала у меня настоящую улыбку, а кровь разгорячилась, как от приличной дозы сладостей.

Закрыв глаза, насладился ощущением тепла, по которому так сильно скучал. Ощущением, от которого сердце билось быстрее, будто крича: "Ты все еще жив, засранец!".

Джеймс удалился на кухню, я же поплелся наверх, к Тэйт. Чем ближе подходил, тем сильнее дрожали колени.

Дверь была открыта. Она всегда оставалась открыта. Тэйт нечего было скрывать, в отличие от меня. Осторожно ступая, словно исследователь по нестабильной почве, вошел в комнату, оглянулся вокруг, отмечая, что изменилось, а что – нет.

Всегда уважал эту девчонку за отвращение к розовому цвету. Она его переносила только в сочетании с черным. Стены в ее спальне были снизу выкрашены в красный цвет, а сверху обклеены обоями в черно-белую полоску; границу слоев разделяла белая деревянная планка. Постельное белье на кровати – темно-серое, с узором в виде черных листьев. Совсем немного украшений – подсвечники, несколько фотографий и постеров.

Весьма лаконично. Весьма в стиле Тэйт.

Также я заметил, что тут ничего не напоминало обо мне. Ни фото, ни сувениров, оставшихся со времен нашего детства. Я знал, почему, только вот не понимал, с чего вдруг это меня беспокоило.

Бросил сумку на пол и подошел к древнему CD-плееру. На тумбочке стоял док для айпода, но самого айпода не наблюдалось. Вероятно, забрала с собой во Францию.

Чертово любопытство грызло меня изнутри, поэтому я нажал несколько кнопок, включая плеер. Я знал, что она не слушала радио; по ее мнению, там крутили в основном сплошной отстой.

Заиграла песня "Dearest Helpless" группы Silverchair, и я не сдержался – в груди все затряслось от сдерживаемого смеха. Отступив назад, прилег на кровать, позволив музыке завладеть мной.

 

– Не понимаю, как ты слушаешь это альтернативное дерьмо, Тэйт.

Я сижу на кровати, сердито глядя на нее, только все равно не могу скрыть улыбку. Несмотря на то, что подначиваю ее, мне нравится видеть Тэйт счастливой.

К тому же, она сейчас выглядит чертовски мило.

– Это не дерьмо! – возражает Тэйт, широко распахивая глаза. – Это единственный альбом, каждую песню которого я в состоянии слушать с равносильным удовольствием.

Отклоняюсь назад, опираясь на руки, и вздыхаю.

– Они плаксивые, – подмечаю я. В ответ она делает вид, будто играет на гитаре, надув губы.

Наблюдая за ней – а я могу заниматься этим каждую минуту каждого дня – понимаю, что мои жалобы безосновательны. Ради нее я бы высидел миллион концертов Silverchair.

Наши отношения меняются. А может, только для меня меняются, не знаю. Надеюсь, и для нее тоже.

Раньше мы общались легко и дружелюбно. Теперь все по-другому. Всякий раз, когда вижу Тэйт в последнее время, мне хочется схватить ее и поцеловать. Такое ощущение, что со мной что-то не так. Моя кровь закипает, стоит ей надеть короткие джинсовые шорты – такие, в каких она сейчас. Даже ее мешковатая черная футболка с Nine Inch Nails меня заводит.

Потому что это моя футболка.

Тэйт когда-то одолжила ее, но так и не вернула. Или я сказал, чтобы она оставила футболку себе. Однажды ночью заметил, как она в ней спит, после чего уже не захотел забирать. От идеи, что во сне моя одежда касается ее тела, создается впечатление, будто Тэйт – тоже моя. Мне нравится быть рядом с ней, даже если на самом деле нахожусь в другом месте.

– Ооо, моя любимая часть! – визжит Тэйт, когда начинается припев, и с еще большим энтузиазмом отжигает на невидимом инструменте.

Едва она поморщит носом, от малейшего движения ее бедер у меня в штанах становится тесно. Какого черта?

Нам всего четырнадцать. Подобные идеи не должны приходить мне на ум, но, черт, я не могу их остановить.

То есть, проклятье, вчера я даже не смог наблюдать, как Тэйт делает домашнее задание по математике, потому что ее задумчивое выражение было таким милым, что мне жутко хотелось перетащить ее к себе на колени. Хреново, когда не выдается возможности к ней прикоснуться.

– Ладно, я так больше не могу, – бормочу, поднимаясь с кровати, чтобы выключить музыку. Лишь бы отвлечься от назревающего стояка.

– Нет! – выкрикивает Тэйт, но я слышу смех в ее голосе, пока она хватает меня за руки.

Сделав выброс, легко щипаю ее за бок, потому что знаю, насколько она боится щекотки. Тэйт уворачивается, только я до нее дотронулся, и теперь не хочу останавливаться. Мы поочередно щекочим друг друга, пытаясь добраться до CD-плеера.

– Хорошо, я его выключу! – кричит она сквозь смех, когда мои пальцы перемещаются ей на живот. – Прекрати! – Тэйт хихикает, прислоняясь ко мне спиной. Я закрываю глаза, оставив руки на ее талии, уткнувшись носом ей в волосы.

То, чего я хочу от нее, меня пугает. Боюсь, и ее это напугает. И уж точно напугает ее отца.

Но я подожду, потому что другого выбора нет. До конца жизни мне не нужна будет другая. Пора собраться с мужеством и признаться ей.

– Пошли вечером на пруд, – говорю тише, чем собирался. Голос надламывается; не уверен, от нервов или от страха. Наверно, и от того, и от другого.

Это должно случиться на нашем пруду. Именно там я хочу признаться ей в любви. Мы часто туда ходим. На пикники или просто погулять. Бывает, даже ночью сбегаем, чтобы прокатиться до пруда на великах.

Тэйт отклоняется немного назад, глядя на меня с легкой улыбкой.

– Не могу. Не сегодня.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...