Главная Обратная связь

Дисциплины:






Эпистемологическая типология исторических фактов



Исторический факт, как было показано, отличается от непосредственных описаний единичных исторических данных. Чтобы проследить глубже это различие, необ­ходимо рассмотреть'две основных типологии историче­ских фактов. 'Первая"— эпистемологическая— выявляет тшт отражаемых_ситуаций, событий или процессов. Вто-"р'ая: — методологическая (в узком смысле) — разграни­чивает факты на типы по способу их построения.

Говоря об эпистемологической типологии, следует в первую очередь выделить так называемые экзистенци­альные факты. Их назначение — ответить па вопрос, существовало ли то или иное событие, ситуация, про­цесс, отдельное историческое лицо и т. "п. Логической фор.мой подобных фактов являются высказывания сле­дующего вида: «А существовало»; «Существовало А, но не В», «В обществе А существовал процесс В, тогда как в обществе С процесс В не существовал» и т. п. Однако явная констатация существования, выполняе­мая с помощью соответствующей терминологии, не обя­зательна; к числу указанных фактов могут относиться и знания, зафиксированные в высказываниях такого вида: «В эпоху X происходил процесс Л» и т. п. От вы­сказываний об этих фактах, отражающих объективно-историческую реальность, следует отличать метаистори-ческие высказывания, относящиеся не к объектам исто­рического знания, а к объектам исследования, скажем, к историческим или археологическим источникам. Их с известными оговорками также можно считать факта­ми, но не историческими, а источниковедческими или фактами вспомогательных исторических наук.

Типичной формой экзистенциальных фактов такого рода могут быть высказывания: «Знание о событии А находится в источниках В, С и т. д.»; «Источник А яв­ляется поддельным; не существует подлинных источни­ков, свидетельствующих о таких-то и таких-то событи­ях» и т. п. Такие экзистенциальные факты, не будучи фактами, относящимися к самой исторической реально­сти, тесно связаны с ними и играют часто решающую роль при определении степени достоверности и надеж­ности соответствующей информации о прошлом.

От ^экзистенциальных фактов следует отличать фак-. ты квалификационные.^*, назначение — отвечать не на


вопрос, существовало ли то или иное явление, но на вопрос, что именно существовало, чем был, какими свой--ствами обладал тот или иной исторический феномен. Типичным примером могут служить" высказывания о принадлежности данного общества к определенной фор­мации, к той или иной форме власти (к военной демо­кратии, выборной или наследственной монархии, оли­гархии и т. п.). Квалификационным является факт, рас­сматриваемый С. Б. Веселовскнм ', согласно которому «тысячники» не были прообразом или зародышем оприч­нины, поскольку перед тысячниками и опричниками ставились различные задачи. Опричнина была антипо­дом земщины, своего рода личной гвардией Ивана Гроз­ного, силой, противостоявшей традиционному государст­венному устройству, не подчинявшейся законам госу­дарства и традиционной нравственности. Тысячники же представляли собой часть этого традиционного государ­ственного аппарата и использовались для решения обычных управленческих задач.



Квалификационньш ф_акты, в свою очередь, делятся на феноменологические, являющиеся эмпирической фор­мой, фиксирующей чувственно воспринимаемую сторону событий и процессов, и эссенциальные, фиксирующие то, что в философском плане обычно называется сущно­стью. Например, полное описание Куликовской битвы, ее подготовительных стадий и всех ее последствий пред­ставляет собой исторический факт, рассматриваемый с феноменологической стороны. Утверждение же, что «Ку­ликовская битва явилась поворотным пунктом в исто­рии борьбы русского народа против татаро-монгольских завоевателей», следует рассматривать как эссенциаль-ный факт, ибо оно фиксирует некоторую сущность со­бытий. Эссенциальный факт не является простым обоб­щением непосредственных данных, содержащихся в источниках, не фиксирует чувственно воспринимаемой стороны исторического процесса. Как и всякое выска­зывание о сущности, он есть результат сложного ана­лиза, включающего оценку, отнесение к определенным социальным ценностям и процедуру конструирования знаний о сущности и знаний о явлении.

Особый тип исторических фактов, подчас трудно от­делимый от экзистенциальных и квалификационных

1 См.: Веселовский С. Б. Реформа 1550 г. и так называемая Ты­сячная книга.— Исследования по истории опричнины. М., 1963.


': фактов, образуют количественные, или квантитативные, факты. Хотя по внешней форме они распознаются отно­сительно легко, так как содержат количественную ин­формацию, тип' отражаемой в них 'реальности не всегда распознается однозначно. Формой квантитативных фак­тов является высказывание вида: «В событии А участ­вовало столько-то человек»; «Цены на такой-то товар за период с ([ по /з в данной стране возросли на п про­центов»; «Ведение такой-то войны обошлось такому-то государству в такую-то сумму» и т. д. Зачастую кван­титативные факты предполагают утверждения, "фикси­рующие те события, ситуации и процессы, которым даются количественные оценки. Поэтому жесткое раз­граничение фактов трех рассмотренных типов возможно лишь при очень большом упрощении и наличии точно зафиксированных абстрагирующих процедур.

Перечисленные типы исторических фактов сами по себе не являются исключительной принадлежностью исторического знания; они становятся историческими лишь при определенных условиях, важнейшими из кото­рых являются временная и пространственная локализа­ция и включение всех рассматриваемых фактов в опре­деленные последовательностные и социально-простран­ственные связи^-Поэтому специфически историческими типами фактов следует считать'темпоральные и локо-графические '. Темпоральные факты могут быть разде­лены на два подтипа<7один из которых выражает соот­несение событий с некоторой хронологической системой, со шкалой времени, (другой отражает последователь­ность событий или длительность- процессов. Высказыва­ния, фиксирующие подобные факты, имеют вид: «Собы­тие А произошло в момент А», «Событие В произошло в момент ^2» (первый подтип); «Событие А произошло раньше, чем В», «5 произошло после А, но перед С», «Я произошло одновременно с О или в близких вре-

1 Термин «локографический факт», конечно же, несколько тяже­ловесен. Однако прилагательные «локальный» или «пространствен­ный» несут в себе не относящиеся к делу семантические элементы. Первый предполагает некоторую ограниченность, значимость лишь в данном месте, тогда как второй подчеркивает отнесенность к аб­страктному геометрическому пространству. Поэтому эпитет «локо­графический», предлагаемый для выделения фактов, относящихся к историческим событиям, имевшим место в определенной стране, го­роде и т. п., можно, на наш взгляд, рассматривать как паллиатив, пока не будет предложено более удачное слово.


менных интервалах», «Процесс А происходил в интер­вале от ^ до ^» и т. д. (второй подтип).

Высказывания, выражающие локографические фак­ты, обычно имеют форму: «Событие х произошло в пункте Л»; «Процесс х, начавшись в пункте А, перебро­сился в пункт В и вскоре охватил всю область О». Не­редко такие высказывания имеют форму, которую мож­но назвать смешанной, поскольку в них одновременно присутствуют темпоральные, локографическпе, экзи­стенциальные, квалификационные и квантитативные моменты. В такого рода сложных описаниях одновре­менно присутствуют факты (и гипотезы о фактах) не­скольких типов и даже элементы более сложных обра­зований, поднимающихся над уровнем фактов и относя­щихся к теоретическим знаниям.

Наконец, последний тип фактов, который уже про­глядывает в только что приведенном примере,— это - актомотивационные факты. Они представляют главный интерес для историка, и прежде всего для историка, придерживающегося марксистского понимания истории как целенаправленной, а следовательно, и мотивирован­ной деятельности людей. Иногда актомотивационные факты отождествляют с особым видом исторических знаний, точнее, с особой разновидностью исторических объяснений, так называемым рациональным объясне­нием. Поскольку анализ этого вида объяснений содер­жится в следующей части, ограничимся кратким пояс­нением.

Деятельность исторических персонажей, социальных групп, неформальных и институционализированных ор­ганизаций всегда мотивирована. Если историк, ориенти­рованный на Р. Коллингвуда, может в общем стремить­ся лишь к эмпирическому выявлению мотивов, рассмат­ривая сами действия лишь как маскирующие обстоя­тельства, а историк, принадлежащий к направлению, связанному с именем Л. Ранке, крайне осторожно отно­сится к абстрагированию мотивов от действия, концент­рируя свои усилия на описании «того, что было», т. е. системы эмпирически фиксируемых действий, то исто­рик-марксист, опирающийся на методологию материа­листической диалектики, стремится выявить факты, фиксирующие диалектическое двуединство действия и мотивов, непосредственно устанавливаемое процедурой исследования источников. Примером этого рода может служить установление С. Б. Веселовским своего рода


——


единства или, если угодно, тесного параллелизма дей­ствий и намерений Грозного в период создания оприч­нины, а также в период ее ликвидации. При этом С. Б. Веселовский тщательно разграничивает докумен­тально установленные факты от так называемых гетеро­генных следствий (и соответствующих им фактов), воз­никающих как следствие фактов первого рода. Разу­меется, здесь нелегко провести грань между причинным анализом как формой теоретического знания и актомо-тивационным фактом как формой эмпирического зна­ния. И тем не менее сделать это не только возможно, но и необходимо.

Приведем выдержку из трудов С. Б. Веселовского, который не только четко обозначает проблематику акто-мотивационных фактов и очерчивает их связь с источ­никами, лежащими в их основе, и с охватывающими их теоретическими конструкциями, но и перекидывает мост к проблемам методологической типологии фактов. Ка­саясь вопроса о мотивах деятельности Ивана Грозного, он пишет: «Порочность умозаключения на основании ро$1 Ьос, ег^о ргор1ег Ьос (после этого, значит, вследст­вие этого.— Ред.) всем известна, и тем не менее исто­рики очень часто грешат а этом отношении. Ведь для того чтобы правильно установить причинную связь яв­лений и событий, необходимо предварительно устано­вить факты и верно оценить их значение. А это как раз и является для исследователя искомым. Иными слова­ми, историк попадает в положение человека, который старается понять и объяснить одно неизвестное при по­мощи другого неизвестного. А нередко бывает еще хуже: историк, не установив факты, их последовательность и причинную связь, сочиняет от себя последствия, по этим вымышленным последствиям высказывается о предше­ствующем и приписывает историческим деятелям такие намерения и замыслы, которые, наверное, никогда не приходили им в голову» '.

Разумеется, придумывание несуществующих связей, намерений или последствий не является сознательной целью ни одного серьезного ученого, и в том числе исто­рика. Если это все же случается, то потому, что ни в одной науке, включая Историческую, ни в один момент времени мы не располагаем знанием всех фактов и свя-

1 Веселовский С. Б. Отзывы о Грозном его современников.— Ис­следования по истории опричнины, с. 39—40.


Зей и вынуждены так или иначе восполнять существую­щий пробел. Этому, в частности, служит конструирова­ние теорий и теоретических знаний. Именно здесь и воз­никает важная задача: разграничить актомотивацион-ные факты от рациональных объяснений. Критерий, разграничивающий эмпирически установленные истори­ческие факты от объяснений, опирающихся на ряд теоретических и вообще внеэмппрических посылок, за­ключается в следующем. Все элементы содержания актомотивациониого факта должны быть обоснованы историческими источниками, тогда как рациональные объяснения не только допускают утверждения, не опи­рающиеся на такие источники, но как раз и предприни­маются из-за отсутствия в источниках полного набора сведений.

Естественно, возникает вопрос: что же гарантирует эмпирическую природу исторических фактов? За этим вопросом скрывается известное противоречие. Оно со­стоит в том, что исторические факты в отличие от еди­ничных исторических данных устанавливаются ради определенных познавательных целей, а следовательно, с учетом соответствующих теоретических установок. Но, с другой стороны, эти факты служат для проверки са­мих установок и должны быть в определенном смысле независимы от них. Это противоречие нельзя устранить, но его можно осознать и переосмыслить в рамках исто­рической эпистемологии, в силу чего оно диалектически превращается из препятствия в стимул исторического познания.

Сущность осознания указанного противоречия за­ключается в точном типологическом разграничении спо­собов установления исторических фактов.

Этот процесс не имеет ничего общего с концепцией исторического конструктивизма, поскольку процедура формирования эмпирических знаний, выступающих в ка­честве фактов исторической науки, не является произ­вольной и ее продукты не могут рассматриваться как \ простой результат свободного воображения творческого ' • субъекта, ^сторические _факты, как и процессы их_уста-* новления, всегда.подчиняются следующим ограничениям:

1. Они должны отвечать критериям • объективной
истинности; их уточнение осуществляется как последова­
тельное приближение к объективности, т. е. к историче­
ской реальности.

2. Поскольку каждый элемент исторической реально-


сти - (индивид, событие, ситуация, процесс) ^можёт одновременно или последовательно включаться в разные отношения, то одни н те же фиксирующие их данные источников м'отут отражаться в различных исторических фактах. Однако эти факты должны иметь объективное содержание, независимое от целевых установок исследова­телей.

3. При оценке достоверности н социально-истори­ческой значимости исторических фактов, допускающих различные интерпретации, решающую роль играет их согласие с системой бесспорных критически проверенных и отражающих объективную реальность данных.

Эти ограничения вплотную подводят нас к методоло­гической типологии исторических фактов.

3. Методологическая типология исторических фактов

Простейший вариант методологической типологии состоит в выделении четырех типов установления исто­рических фактов:

1) через отождествление с единичными данными; этот
прием обычно называется типизацией^ или выделением

_ типического; _

2) на основе процедур сравнения единичных данных,
их критики, оценки и выделения реального содержания
противоречащих или не совпадающих свидетельств (ана-

_

3) путем фиксации общего и достоверного в познава­тельных .ситуациях, связанных с наличием внутренних и внешних описаний в системе источников (конфигуратив-ньш^факт) ;

4)" 'п'уте'м применения к единичным данным методов статистики (сгатистическ1Ш_фает]^

Отождествление единичных данных, содержащихся в исторических источниках, с историческими фактами чрез­вычайно распространено и поэтому кажется простым и естественным. Благодаря привычке такой прием превра­щается в само собой разумеющийся стандарт, что маски­рует содержащуюся здесь эпистемологическую проблему. Условием подобного отождествления является познава­тельная ситуация, в которой историк располагает единст­венным свидетельством (прямым или косвенным) об отдельном событии или процессе. Невозможность сопоста­вить это свидетельство с другими, а также его особая


значимость для решения определенной исследовательской задачи поднимают содержащуюся в нем информацию на уровень факта, т. е. эмпирического знания о прошлом, от­вечающего требованиям соответствующих методологи­ческих принципов, критериям рациональности и досто­верности. Строго говоря, этот прием оказывается вынуж­денным, но в исторических исследованиях, в отличие от исследований естественнонаучных, он встречается на каждом шагу, что является одной из методологических причин возникновения идиографической концепции исто­рического знания.

Историк, исследуя раннее средневековье и рассмат­ривая процесс переселения народов в период упадка Рим-ско-Византийской империи и формирования первых феодальных государств, вынужден принимать свидетель­ства, содержащиеся в знаменитом труде Иордана «О происхождении и деянии гетов» (готов) в качестве исторических фактов, поскольку труд его прямого пред­шественника Кассиодора и работы других историков, а также соответствующие документы были либо сознатель­но уничтожены, либо утеряны. Труд Иордана, использо­вавшего эти работы, стал для нас по ряду вопросов един­ственным источником истории готов. Разумеется,его свидетельства не принимаются историками на веру1. Лишь после тщательного «взвешивания» каждого сооб­щения, реконструкции биографии и мировоззрения автора, филологического анализа и историко-географической критики всех данных наиболее важные из них с учетом их места в последующих событиях европейской истории оцениваются и поднимаются до уровня историческо­го факта 2.

По существу, возведение единичного свидетельства в ранг исторического факта через процедуру критики ис­точников и оценки значимости зафиксированного в сви­детельстве события или процесса — это не просто иденти­фикация первого со вторым, но сложная процедура, включающая систему абстракций («абстракция от позд­нейшей истории, абстракция от того активного влияния,

1 В меру своей образованности, исторической эрудиции и опре­
деленного мировоззрения Иордан и сам осуществлял некоторый от­
бор и критическую оценку данных: «...мы больше верны прочитанно­
му, чем старушечьим россказням» (Иордан. О происхождении и дея­
нии гетов. М., 1960, с. 72).

2 См. вступительную статью Е. Ч, Скржинской «Иордан и его
ОеЯса» к указанному изданию.


которое предшествующая история оказывает на после­дующую»1). Такого рода абстракции либо совсем чужды естествознанию, либо очень редки и встречаются лишь в отдельных дисциплинах, например в эволюционной био­логии.

Таким образом, типизация как способ построения ис­торического факта" представляет собой сложную проце­дуру, включающую "особые приемы абстрагирования и •установление_определенного места соответствующих еди-шпГинформации "в системе исторических знаний.

Аналитические факты являются плодом относительно высокой профессиональной культуры. Их объективная предпосылка — наличие взаимоисключающих свиде­тельств и мнений об одном и том же историческом фено­мене. Познавательную ситуацию, приводящую к построе­нию аналитических фактов, хорошо иллюстрирует следу­ющая восточная сказка.

Ловкий вор похищал все, что ему нравилось, у жите­лей большого города. Мудрый султан, правивший горо­дом, распорядился поставить в центре открытой пло­щади мешок с золотом, расположив вокруг плотным кольцом бдительных стражников. «Схватить мешок и унести его почти невозможно. Даже если вор сделает по­пытку, а затем убежит, стражники либо догонят, либо разглядят, а затем опознают его»,— рассуждал султан. Прослышав об этом, вор купил коня, покрасил правую его сторону в черный, а левую — в белый цвет. Он выря­дился в шутовской кафтан, одна половина которого была красная, а другая синяя, замотал лицо платком и, пром­чавшись по площади на полном скаку, схватил мешок с золотом и исчез. Растерянные, перепуганные стражники доложили об этом султану по-разному. «Он был на чер­ном скакуне в красном кафтане»,— сказали стоявшие справа. «Он был на белом скакуне, в синем кафтане»,— заявили стоявшие слева. Нечего и говорить, что установ­ление истинного факта требовало от султана не простого выбора или предпочтения взаимоисключающих версий, а сложной мыслительной процедуры.

В реальных исторических исследованиях познава­тельные ситуации, приводящие к установлению анали­тических фактов, разумеется, сложнее, чем в наивной и яркой восточной сказке. Однако они характеризуются

1 Маркс К., Энгельс Ф, Фейербах. Противоположность материа­листического и идеалистического воззрений, с. 48.


теми же специфическими чертами: наличием альтерна­тивных данных и неполнотой или недостоверностью сви­детельств, содержащихся в исторических источниках. Данное обстоятельство и заставляет историков отказы­ваться от приема типизации, состоящего в отождествле­нии некоторых единичных описаний с объективным исто­рическим фактом. Вместо этого имеет место анализ раз­личных источников, и в конечном счете факт предстает в форме исторического описания, более или менее сущест­венно отличающегося от описаний, содержащихся в ис­точниках. Таковы, например, факты, касающиеся проис­хождения, воспитания и образования Бориса Годунова, восстановленные и приведенные Р. Г. Скрыиниковым'.

Чаще всего аналитические по способу построения факты являются актомотивационными по своей эписте­мологической сущности.

Для понимания третьего типа исторических фактов необходимо одно терминологическое пояснение.

В геометрии приходится встречаться с задачами, ре­шение которых состоит в отыскании по имеющимся проекциям исходного геометрического феномена. Его иногда называют конфигуратором. Применительно к кон­фигурационным историческим фактам это совершенно внешняя терминологическая аналогия. Тем не менее не­которое имеющееся здесь отдаленное сходство все же облегчает понимание процедуры воссоздания конфигура­ционных фактов исторического познания. При этом в качестве «проекций» выступают так называемые внеш­ние и внутренние описания.

Понятия внутреннего и внешнего описания предложе­ны В. Н. Топоровым в статье «О космологических источ­никах раннеисторических описаний»2. Хотя полных оп­ределений этих понятий здесь не дается, из контекста следует, что под внутренними подразумеваются описания, сделанные участниками данного события или процесса, а под внешними — описания, сделанные сторонними наб­людателями. К числу внешних могут быть отнесены как описания прямых «внешних» наблюдателей, так и свиде­тельства, основанные на косвенной информации, полу­ченной из вторых или третьих рук. Общим условием, по­зволяющим сопоставлять внутренние и внешние описа­ния, является то, что они относятся к одному и тому же

1 См.: Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1978.

2 См.: Труды по знаковым системам. Ученые записки Тартуско­
го государственного университета. Вып. VI. Тарту, 1973.


событию, ситуации или процессу и сделаны в рамках од­ного и того же интервала времени.

От простых альтернативных описаний, лежащих в ос­нове аналитических фактов, внутренние и внешние описа­ния отличаются тем, что в первом случае все свидетель­ства даны, так сказать, «внешними наблюдателями», а во втором — по крайней мере часть свидетельств принад­лежит непосредственным участникам исторических со­бытий и процессов.

При этом внутренние и внешние описания не просто информируют о различных деталях, но часто бывают сделаны с совершенно различных психологических, со­циально-групповых и идеологических позиций. Поэтому здесь требуется не формальный, а конкретный содержа­тельный подход к каждой исторической «проекции» опи­сываемого события или процесса. К сожалению, историки не всегда располагают достаточно полными внутренними описаниями, а тем более достоверными, заслуживающи­ми внимания. Поэтому даже в том случае, когда по­добные свидетельства попадают в историю, приходится сопоставлять их с внешними свидетельствами и лишь на основе критического анализа восстанавливать объектив­ное содержание исследуемых исторических явлений. Соответствующее этому содержанию историческое зна­ние и выступает как конфигуративный факт. По харак­теру отражаемых связей и отношений подобные факты чаще всего являются актомотивационными. Р1х особая познавательная ценность состоит в том, что с их помо­щью удается как бы заглянуть в подлинную психологию, в мотивационную сферу исторических персонажей и групп, а не только реконструировать эти важнейшие сто­роны человеческой деятельности на основании внешних описаний отдельных действий.

В качестве простейшей иллюстрации конфигуратив-цого факта .сошлемся на описание битвы при Арколе, сде­ланное самим Наполеоном (внутреннее описание), Стен­далем (внешнее описание) и советскими учеными Е. В. Тарле и А. 3. Манфредом'. Отдельные элементы содержания во всех этих описаниях" пересекаются, но лишь в двух последних мы имеем дело с конфигуратив-ными фактами, причем сам «масштаб» этих фактов не-

1 См.: Наполеон. Избр. произв. М., 1941, т. 1, с. 115—118, 351; Стендаль. Жизнь Наполеона. Собр. соч. М., 1959, т. 11, с. 344—345; Манфред А. 3. Наполеон Бонапарт. М., 1971, с. 150—151; ТарлеЕ.В. Наполеон. М., 1957, с. 42.


сколько меняется в зависимости от их места в общем исследовательском контексте и соответствующих теоре­тических н методологических установок.

Отмеченное обстоятельство имеет прямое отношение к важной проблеме — инвариантности факта по отноше­нию к другим формам знания внутри данной системы. В философии и методологии естественных наук вопросов инвариантности (точнее сказать, о независимости) факта по отношению к теоретическим знаниям и другим компо­нентам науки возник в связи с обсуждением куновской концепции научных парадигм '. Т. Кун, в частности, ут­верждал, что теории, развиваемые в рамках различных парадигм, предполагают различные факты и поэтому не­сопоставимы и некумулятивны, необъединимы. Возра­жая против этой точки зрения, Г. Фейгель обратил внима­ние на то, что эмпирические факты инвариантны различ­ным теориям, относящимся к одному и тому же объекту. Однако ни Фейгель, ни другие критики Куна не затраги­вали специально этой проблемы применительно к общест­венным и особенно историческим наукам.

Инвариантность исторических фактов по отношению к теоретическим знаниям в сфере исторического познания была отмечена А. И. Уваровым2. С ним можно согла­ситься, однако с тем существенным дополнением, что следует постоянно иметь в виду не только инвариант­ность фактов по отношению к теоретическому знанию, но и инвариантность исторических фактов по отноше­нию к исходным внутренним и внешним описаниям, фик­сирующим единичные эмпирические данные. Это особен­но отчетливо заметно при рассмотрении структуры конфи-гуратнвных фактов.

Четвертый тип фактов — статистические факты в соб-ств'еннбм смысле слова. От статистических фактов есте-—ствознания они отличаются благодаря следующим об­стоятельствам:

1. В естествознании исходный подлежащий обработ­ке эмпирический материал может быть пополнен новыми данными за счет повторных экспериментов и наблюде­ний; размеры выборки из генеральной совокупности мо­гут быть не только оценены, но и изменены в полном со­гласии со статистической теорией. В исторических иссле­дованиях исходный материал есть нечто данное, не под-

1 См.: Кун Т, Структура научных революций. М., 1975.

2 См.: Уваров А. И. Гносеологически и анализ теории в историче­
ской науке. Калинин, 1973.


лежащее изменению. Чем дальше в глубь веков, тем меньше количество достоверных источников', тем менее надежны статистические факты.

2. Количественные данные, встречающиеся в истори­
ческих источниках (хозяйственные документы, фискаль­
ные ведомости, отчеты, юридические документы, пере­
писка), как правило, создаются в определенных целях, не
имеющих отношения к целям исторического исследова­
ния. Эти данные собираются, классифицируются и обра­
батываются не по тем программам и не теми методами,
которыми воспользовались бы историки, если бы они
были современниками событий, отраженных в соответст­
вующих документах. Составители таких документов
нередко сознательно искажали некоторые сведения, чис­
ловые данные и т. д. Напротив, непосредственные эмпи­
рические данные, получаемые в естественнонаучных
экспериментах, не содержат преднамеренных искажений
и собираются с помощью методов и программ, заранее
разработанных исследователями.

3. Исторические явления, отражаемые в статисти­
ческих фактах, существенно сложнее естественнонаучных,
поскольку на них оказывает влияние гораздо большее
число самых различных факторов, не поддающихся
экспериментальному изучению. Поэтому качественный
анализ социальных параметров, подлежащих статистиче­
скому измерению, намного сложнее и часто не получает
адекватного отражения в наличном статистическом аппа­
рате2.

Что касается отличия собственно статистических фак­тов от принципиальной статистической модели, то су­щество дела заключается в следующем. Исторический факт, к какому бы эпистемологическому типу он ни от­носился, имеет дело с совокупностями более или менее случайных единичных фиксаций тех или иных событий, ситуаций или процессов. Это относится не только к са­мим историческим свидетельствам, сделанным разными людьми в разных условиях и отражающим разные ракур-

1 Не известно ни одной подлинной русской рукописи ранее XI в.
От второй половины XI в. сохранилось всего семь подлинных ру­
кописей, от XII в.— восемь, от XIII в.— двадцать. По мере прибли­
жения к нашему времени число письменных источников неуклонно
растет, и тем самым возрастает объем исторической информации, под­
дающейся статистической обработке (см.: Пронштейн А. П. Методика
исторического источниковедения, с. 38—39).

2 См.: Хвостова К. В. Количественный подход в средневековой
социально-экономической истории. М., 1980.


сы феномена. Говоря о сложности «траектории», по ко­торой к нам поступает информация о прошлом, можно метафорически уподобить ее перископу, зеркала которого могут быть повреждены, не всегда правильно «подогна­ны» и т. д. Луч прошлого, идущий по такому перископу, не только доходит к историку тогда, когда соответству­ющий объект давно исчез, но и подвергается влиянию ряда случайных факторов. Принципиальная статистиче­ская модель не предлагает расчетных математических методов для устранения и сглаживания подобных слу­чайностей, но подчеркивает само их наличие в статисти­ческой совокупности, лежащей в основе эмпирических исторических знаний. Напротив, статистические факты устанавливаются в результате применения аппарата математической статистики к исходным историческим данным.

За последние полтора столетия, в значительной мере под влиянием исследований К. Маркса и Ф. Энгельса, интерес к историко-статистическим исследованиям неук­лонно возрастал. В частности, довольно широкое призна­ние они получили в дореволюционной России, что зафик­сировано в соответствующей историко-методологической литературе '. Начиная с 50-х годов нашего столетия разви­тие ЭВМ содействовало дальнейшему распространению и углублению историко-статистических исследований, что и послужило основой для выделения всей совокупно­сти математических (преимущественно статистических) методов исторического исследования в особую дисципли­ну — клиометрию.

Для установления статистических фактов современ­ная историческая наука использует хорошо разработан­ный аппарат математической статистики, включая кор­реляционный метод, регрессионный и дисперсный анализ, вычисления различных индексов связи, факторно-матрич­ный анализ и т. п.2 При этом статистические формулы могут в отдельных случаях играть роль моделей изучае­мого процесса.

Так, известно, что на протяжении XIX века в России происходил с некоторыми колебаниями рост цен на

1 См., например: Кауфман А. А. К вопросу о статистическом ме­
тоде в историко-экономических исследованиях.— Научный историче­
ский журнал, 1913, № 1, с. 10—39; Любович Н. Н. Статистический
метод в приложении к истории. Варшава, 1901.

2 См.: Миронов Б. Н., Степанов 3. В. Историк и математика. Л.,
1975.

А. И. Ракитов


хлеб. Качественный анализ позволил выделить пять ос­новных факторов, влиявших на рост цен, и ввести их в структуру специальной математической формулы. Каж­дый из этих факторов был статистически взвешен и оце­нен. Использование данной формулы в качестве модели процесса движения цен позволило достаточно точно оп­ределить влияние на него каждого выделенного фактора.

Другим примером статистического факта может быть основанное на статистической обработке эмпирических данных утверждение о том, что решающим фактором уча­стия молодежи в революционном движении 70-х годов1 прошлого века в России было образование, а не возраст, религиозность, национальность или социальное проис­хождение. Статистический аппарат, примененный для установления этого факта, позволяет довольно точно выявить влияние каждого фактора и его связь с другими.

Статистические факты, относящиеся к однотипным социально-экономическим явлениям, позволяют иногда сопоставлять, казалось бы, несопоставимые исторические эпохи, культуры и народы. В структуре естественнонауч­ного познания статистические факты могут выступать как основа эмпирического контроля и проверки гипотез (про­цедуры верификации и фальсификации), а также слу­жить основанием для теоретических обобщений. Эти функции присущи им и в структуре исторического позна­ния, однако выражены не столь отчетливо и определен­но. Мы еще вернемся к проблеме статистических фактов в главе 8 в связи с рассмотрением места математики в историческом познании.

Резюмируя содержание этого и предыдущего пара­графов, следует подчеркнуть, что разграничение эписте­мологической и методологической типологии фактов приобретает смысл лишь в рамках системно-структурно­го подхода. Подобно тому как в самой исторической реальности отдельные события, ситуации и процессы оказываются одновременно элементами различных со­циальных, экономических, политических, правовых, рели­гиозных и культурно-бытовых отношений, так и в систе­ме отражающего их исторического познания они оказы­ваются зафиксированными в фактах, относящихся к раз­личным пересекающимся или дополняющим друг друга структурам исторического знания. Лишь в рамках эпи­стемологических абстракций мы различаем типы фактов, их методологическую и эпистемологическую номенклату­ру. В живом историческом исследовании такое разгра-


 


ничение становится необходимым лишь в особых кон­фликтных познавательных ситуациях, возникающих как симптом определенных познавательных затруднений. Об­ращение к соответствующей типологии и уяснение глубо­кой диалектической связи между конструктивностью и объективной истинностью исторических фактов — первый шаг к пониманию объективной полиструктурности исто­рического знания уже па его исходном эмпирическом уровне. Еще отчетливее она обнаруживается на более высоких уровнях иерархической системы исторического знания.

4. Факт в структуре исторического познания

Факт, безотносительно к тому, идет ли речь о естест­веннонаучном или историческом познании, представляет собой, как и всякая единица знаний, некоторую систему. В своей непосредственной чувственно воспринимаемой форме, т. е. как описание, он выступает в виде знаковой конструкции, т. е. в качестве подсистемы знаковой систе­мы языка. С точки зрения своей коммуникативной функ­ции, т. е. как средство хранения и передачи определенной информации, он включается в систему взаимодействия людей и может выполнять роль стимула социальной ак­тивности, ее ограничителя и т. п. Наконец, в эпистемоло­гическом аспекте он включается в систему разноуровне­вых знаний, компонентами которой оказываются единич­ные эмпирические данные, проблемы, методы и теорети­ческие знания. Между этими компонентами существуют различные отношения, а следовательно, имеются и раз­личные структуры, реализующие внутренние и внешние связи между системами. Для исторических фактов, осо­бым образом отражающих развивающуюся историческую реальность, специфичны двояким образом обусловленные структуры. С одной стороны, они фиксируют динамику объекта, с другой — образуют стабильные (в фиксирован­ном временном интервале) подструктуры развивающего­ся исторического познания. Это создает особую слож­ность в понимании и интерпретации исторического факта.

Уже А. С. Лаппо-Данилевский подчеркивал не только включенность фактов в систему описаний социальных действий и отношений, но и то, что именно этой включен­ностью, особым местом в последовательности обусловли­вающих друг друга событий объясняется значимость и историчность фактов. Однако, отождествляя факты с


действительными событиями и определяя значимость событий лишь по их вкладу в духовную эволюцию обще­ства и исторических личностей, он не рассматривал эпи­стемологическую сторону вопроса. За последние годы именно эта проблематика выдвигается на первый план в трудах по методологии исторического познания. В данной связи заслуживает критического рассмотрения позиция Е. Топольского.

Понимание Топольским факта основано на признании параллелизма и даже изоморфности исторических и историографических фактов. К первым он относит собы­тия объективного прошлого, ко вторым — соответствую, щие им познавательные конструкции. В качестве средст­ва, позволяющего преодолеть противоречивость и даже известную противоположность знаний и соответствующей им реальности, он вводит понятие диалектического факта. Такой факт выступает не как фиксация единичного изо­лированного события, выхваченного из множества связей и процессов, но как сложная реконструкция связей дан­ного события с другими, всех определяющих его факто­ров и ситуаций, в свою очередь, определяемых им. Таким образом, исторический факт приобретает смысл и значе­ние лишь в общей структуре исторического познания.

С этой точки зрения ранение отдельного солдата в од­ном из сражений второй мировой войны есть историче­ский факт; но и вся эта война также рассматривается как факт более высокого уровня. Первый факт оказывается структурным элементом второго. Ранение солдата — про­стой факт, война — сложный. Сами понятия простого и сложного факта определяются в структуре познаваемых событий, ибо простой в одном отношении факт может ока­заться в другом отношении, в другом исследовательском ракурсе сложным. Что именно выделяется в качестве он­тологического (исторического) и гносеологического (ис­ториографического) факта, зависит от целей исследова­ния.

В рамках каждого отдельного исследования факт вы­ступает как некоторая эмпирическая целостность, как ди­намическая система, в конечном счете совпадающая с предметом исторического познания. Вот как формулиру­ет эту мысль Е. Топольский: «Таким образом, мы приш­ли к очень широкой трактовке исторического факта, ох­ватывающей всю историческую действительность в ее статике и динамике. Исторический факт в такой интер­претации является эквивалентом предмета исторического


исследования, а в виде так называемого историографи­ческого факта — попыткой реконструкции этого предмета. Однако этот предмет — не сумма фактов, как это неод­нократно воспринималось, но очень сложная макросисте­ма, состоящая из меньших систем и постоянно меняющих­ся и развивающихся во всей своей сложности и неисчис­лимых взаимосвязях, согласно законам диалектики, эле­ментов. Только в таком контексте понятие исторического факта имеет право на существование в методологии исто­рии» '.

Верно, что понятие факта может быть правильно ис­толковано и оправдано лишь в рамках системного подхо­да, а именно как структурный компонент или элемент определенной системы. Однако категорическое утвержде­ние, что только одна-единственная концепция факта име­ет право на существование в методологии истории, пред­ставляется сомнительным и вызывает ряд возражений.

Первое возражение касается понятия «всей историче­ской действительности в ее статике и динамике». Если исторический факт — синоним такой действительности, то историографический факт как отражение этой действи­тельности просто невозможен. По мере удаления в прош­лое количество археологических и исторических источни­ков, несущих соответствующую информацию о действи­тельности, уменьшается, а не возрастает. Уже только по­этому (вспомним «принцип перископа») наше знание об историческом прошлом оказывается состоящим из ряда относительных истин. Разумеется, они могут уточняться, пополняться новыми сведениями, степень их адекватно­сти может повышаться, но полное изоморфное отраже­ние любого сложного объекта, а тем более исторической действительности — дело невероятно трудное, а иногда и просто недостижимое, если иметь в виду эмпирический уровень.

Как известно, даже самая совершенная теория, не говоря уже об эмпирических фактах, не дает всеобъем­лющего знания обо всей действительности. Еще в боль­шей степени это относится к историографическим фактам. Второе возражение касается понимания факта как эк­вивалента предмета истории. Если «исторический факт» лишь вербальный дубликат «предмета истории», то та­кое терминологическое удвоение излишне и от одного из этих понятий можно спокойно отказаться, заменив, на­пример, первое вторым. Это сразу же приводит к неве-

1 Торо1зЫ /. Ме{ос1о1ое1а Ь!51огп, 5. 205.


рентным осложнениям. Допустим, что ранение солдата (пример самого Топольского) —простой факт по сравне­нию со всей войной. Значит ли это, что данный эпизод есть «простой предмет истории», а вторая мировая война в целом — «сложный предмет»? Более того, Топольский не проводит разграничения между единичными данными и фактами, между внутренними и внешними описаниями и т. д. Относительно простой факт — ранение солдата — может оказаться сложным при особом рассмотрении. Та­кие эпизоды, как, например, рытье окопа, танковая ата­ка, приказ командира, серия собственных поступков и т. д., являются элементами, входящими в данный факт,' и, следовательно, предмет истории превращается в ги­гантское и необъятное, не поддающееся никакому анали­зу скопление событий, эпизодов, эпизодиков и фактиков, недоступных в конечном счете рациональной историогра­фической реконструкции. Это подводит нас к третьему возражению.

В. И. Ленин, говоря о диалектике познания и подчер­кивая, что мышление не является зеркальным отраже­нием действительности, обращал внимание на сложность познавательных процессов. Однако эта сложность несопо­ставима со сложностью объекта и возникает в результа­те ряда опосредствующих упрощений.

Рассуждая в рамках системного подхода, можно было бы сказать, что вопрос об отражении объективной дейст­вительности есть вопрос об отражении некоторого си­стемного целого А, т. е. объекта, в системе знаний В (субъект отражения). При этом смысл системного под­хода заключается в том, чтобы осуществить ряд последо­вательных упрощений с помощью определенных рацио­нальных процедур, допускающих построение относитель­но более простой системы знаний, включающей в себя фундаментальные факты, модели, законы и познаватель­ные правила. Эта более простая система всегда содержит конечное (хотя и достаточно большое) число связей, подобранных таким образом, чтобы, с одной стороны, они воспроизводили наиболее существенные связи сложного объекта, а с другой стороны, допускали обратный переход, позволяющий манипулировать со сложным объектом или замещающей его моделью. Именно последнее обстоятель­ство и заставляет разграничивать в структуре истори­ческого познания описания, фиксирующие единичные дан­ные, от описаний, выражающих факты, и от теоретиче­ских знаний, которые также иногда реализуются в описа-


ниях, но не являются результатами эмпирическом познания.

Таким образом, остается в силе вопрос о том, как и зачем устанавливаются факты в структуре исторического знания. Вторая половина этого вопроса получает относи­тельно простой ответ, одинаково верный для различных систем знания. Любая наука включает в свой состав в качестве центрального компонента теоретические знания или строгие теории. Исследовательская и предметно-практическая деятельность, опирающаяся на науку, мо­жет быть успешно реализована лишь при условии, что теоретические знания и теории применимы к соответ­ствующему фрагменту действительности. Для этого они должны опираться на опосредствующее эмпирическое знание. Единичные данные здесь не годятся, так как со­держащаяся в них информация не удовлетворяет науч­ным критериям надежности. Эмпирический факт уста­навливается для апробации теоретических знаний и теорий и применения их к исследуемым системам. Он устанавливается в соответствии с особыми правилами и критериями, диктуемыми теоретическими структурами науки1.

Как справедливо отмечает А. И. Уваров, факт являет­ся формой рационального знания. Здесь обнаруживается новый ракурс старой философской проблемы соотноше­ния эмпирического и рационального знания.

Согласно традиционной постановке вопроса, рацио­нальное знание противополагалось эмпирическому, а ;-,(;• ответствующие методологические установки, реализован­ные в форме философского рационализма и эмпиризма, выступали как конфликтующие эпистемологические про­граммы. При этом из поля зрения исследователей часто ускользало то, что эмпирические факты как форма зна­ния вполне рациональны, ибо они воссоздаются посред­ством рациональных процедур для достижения вполне рациональных целей на основе вполне рациональных

1 При наличии некоторых общих критериев для различных соци­альных и естественных наук имеются и специфические, присущие каждой науке критерии и ограничения. Исторические факты рассмат­риваются, например, как необратимые последовательности в истори­ческом времени; каждый факт фиксирует как субъективные (созна­тельные, волевые) моменты, так и объективные. Физические же фак­ты предполагают в большинстве случаев абстрагирование от времен­ной необратимости (физический эксперимент может объективно по­вторяться с высокой степенью точности) и не имеют дела С субъек­тивными характеристиками физических объектов.


теоретических знаний. Эмпирические факты науки зываются тем самым включенными в двустороннюю де­терминацию. С одной стороны, они обусловлены содер­жанием единичных данных, непосредственных актов на­блюдений, зафиксированных в системах внутренних и внешних описаний. С другой стороны, содержание фак­тов и процедура их формирования определяются прин­ципами, целями, допущениями и правилами, находящи­мися в «сфере влияния» теоретического знания.

Эмпирические структуры исторического познания; включают в себя знания, весьма разнородные по содер­жанию и методам получения. Поэтому довольно трудно четко разграничить непосредственные эмпирические дан­ные и опосредствованные эмпирические знания — факты. Но коль скоро исторические факты прочно установлены и четко зафиксированы в структуре исторического знания, их познавательный статус и методологический фундамент оказываются вполне определенными. Ответ на вопрос о том, являются ли историографическими фактами знания о ранении отдельного солдата или о войне в целом, зави­сит не от определения простоты или сложности этих фак­тов, а от того, в каком теоретическом контексте они фи­гурируют, решению каких исследовательских задач они служат.

В контексте всемирной истории фактом, и притом фактом всемирно-исторической значимости, является вторая мировая война, а ее важнейшим градиентом — Великая Отечественная война советского народа. Однако теорию и теоретическую концепцию можно построить для самых различных объектов. Теорию исторического про­цесса можно строить в различных временных и прост­ранственных интервалах. Если возникает необходимость построить теорию для элемента более общей системы, то сам такой элемент может быть представлен как систем­ный объект. Историк может поставить задачу исследо­вать формирование и боевую деятельность отдельной во­инской части. В этом контексте может оказаться фактом ранение отдельного солдата, поскольку оно выражает не­которые общие свойства определенных событий и си­туаций.

Обратив внимание на то, что понятие исторического факта обретает смысл лишь в связи с теоретическим зна­нием, А. И. Уваров несколько преувеличил связь факта с теоретическим знанием, полагая, что факты входят в структуру теории. Однако бесспорно правильна сама


мысль о том, что {исторический факт как эпистемологиче­ская категория может быть изучен лишь в структуре исторического познания как целого, как системы, один полюс которой образуют непосредственные эмпирические данные, а другой — теоретические знания. Вне этой си­стемы проблема исторического факта лишается смысла.

5. Исторический факт, образ и описание

Когда шла речь о различных определениях историче­ского факта, приводились слова А. Я. Гуревича о том, что факт есть научно-познавательный образ. Факт рассмат­ривается им одновременно и как абстракция, фиксирую­щая существенные черты объекта, и как конкретное зна­ние, т. е. как единство этих двух противоположностей. Но простое соединение противоположностей еще не образует их подлинного единства. В самом деле, как абстракция, т. е. понятие, может быть в то же время образом? Эпитет «научно-познавательный», прибавленный к термину «образ», не устраняет вопроса. Вместе с тем в определе­нии А. Я- Гуревича зафиксирована одна из наиболее распространенных точек зрения, согласно которой исто­рические факты всегда выступают в форме образов, точ­нее— образных описаний. И так как всякий образ есть некоторое подобие, некоторая копия объекта, вызываю­щая сходные чувственные впечатления у воспринимаю­щего субъекта, то в таком образе часто усматривают специфику исторических фактов в отличие от эмпириче­ских фактов естественных наук. В этом же многие фило­софы и историки видят основание для отождествления исторического познания с искусством или, по крайней мере, с художественной литературой.

С момента своего возникновения в рамках европей­ской традиции профессиональное историческое познание запечатлело в себе следы различных влияний, аккумули­ровало познавательные и выразительные средства, уже сложившиеся в системе мифологии, эпоса, поэзии, дра­матургии и повествовательной литературы. В «Истории» Геродота наряду с историческим повествованием о дея­ниях прошлого мы находим и своего рода новеллы. Воз­никновение исторического интереса и включение его в качестве самостоятельного компонента в культурно-цен­ностную систему какого-либо народа создает широкую аудиторию, усваивающую историческое повествование. Это с самого начала заставляет профессионального истд-


рика заботиться не только о содержании своего труда, но и о форме его подачи, о литературно-художественной занимательности и даже развлекательности. Известно, что в средневековых замках чтение исторических повест­вований было одним из любимых развлечений, а истори­ческая образованность считалась неотъемлемым элемен­том «духовного оснащения» профессиональных полити­ческих деятелей не только в греко-римскую, но и в сред­невековую эпоху.

Естественно, что представление о занимательности, образности и поучительности исторического повествова­ния прочно укоренилось не только в сознании широкой аудитории, но и в сознании создателей исторических тру­дов.

Редко кто предъявлял подобные требования к тру­дам по математике, физике и астрономии, хотя великие естествоиспытатели нередко оставляли подлинные шедев­ры изящества. Но эстетика и образность точных наук до­ступны и понятны немногим, и к тому же подавляющее большинство профессиональных работ написано сухим языком формул и фактов, не обращенных к воображе­нию и чувству, а рассчитанных лишь на логическое, ра­циональное усвоение. Если здесь и идет речь об эстетике, красоте или образности, то лишь в смысле совершенства, простоты и лаконичности математического аппарата, точности и безупречности доказательств, строгой адек­ватности эмпирических процедур и фактов.

В сфере исторического познания проблема образности до сих пор продолжает занимать одно из почетных мест. Но мы коснемся лишь ее эпистемологической стороны. Существуют две противоположные точки зрения по во­просу об эстетическом понимании истории и эстетиче­ских характеристиках исторического знания.

Одна из них, восходящая к традици-ям Ренессанса и буржуазного Просвещения XVIII века, рассматривает профессиональное историческое познание как особого рода литературно-художественный жанр, а повествова­тельный дар считает неотъемлемой чертой историка. У французских историков периода Реставрации и их преемников изысканность литературных форм достига­ет особого блеска.

Фихте делил историю на априорную (схематическую) и апостериорную (эмпирическую). «...История,— писал он,— есть чистая эмпирия, она должна давать только факты, и все ее доказательства могут быть 'построены


только фактически»1. Фихте зафиксировал, таким об­разом, реальное противоречие между абстрактным исто­риософским и конкретным историографическим понима­нием истории.

Философия истории Гегеля была первой попыткой преодоления этого противоречия на основе подчинения эмпирического познания истории абстрактному фило­софскому схематизму. Тем самым и проблема художе­ственно-образного изложения эмпирической истории оказалась снятой и растворенной в общей эстетике ис­тории. Эстетическое в истории (а без эстетики сама исто­рия, полагал Гегель, не может быть понята) выступает не как форма чувственности, а как мера, степень реали­зации абсолютного духа в развитии общества. Здесь нет места различению эстетического в объективной истори­ческой реальности и в историческом познании.

Вторая точка зрения провозглашает несовместимость истории и эстетики. Пожалуй, полнее и радикальнее других сформулировал ее К. Ясперс. Приведем неболь­шой отрывок из его книги «Истоки истории и ее цель». «Чисто эстетическое отношение к истории преодолевает­ся. Если в бесконечных данных исторического знания все представляется достойным воспоминания по одному тому, что оно было в незатронутости, которую только бытие устанавливает в ее бесконечности, тогда подобная неспособность произвести выбор ведет к эстетическому отношению, для которого все так или иначе может слу­жить стимулом возбуждения и удовлетворения любо­пытства: одно прекрасно, но и другое тоже. Этот ни к чему не обязывающий — будь то научный, будь то эсте­тический — историзм ведет к тому, что можно руковод­ствоваться чем угодно, и, поскольку все становится рав­нозначным, уже ничто не имеет значения. Однако исто­рическая действительность не нейтральна. Наше подлин­ное отношение к истории — это борьба с ней. История непосредственно касается нас; все то, что в ней нас ка­сается, все время расширяется. А все то, что касается нас, тем самым составляет проблему настоящего для человека. История становится для нас тем в большей степени проблемой настоящего, чем менее она служит предметом эстетического наслаждения»2.

Различие указанных точек зрения — прямое следст-

1 Фихте. Основные черты современной эпохи. Спб., 1906, с. 122.

2 /азрегз К. Vот Угзргипя ипё 21е1 йег ОезсЫсЫе, 5. 331.


вне не только философских позиций, но, главным обра­зом, глубоких различий в понимании эстетики и исто­рии. Для Гегеля история как реализация самопознания духа завершается достижением свободы в рамках пра­вового государства, поскольку дух становится самодо­статочным и довольствуется «игрой с самим собой». Историзм Гегеля обращен в прошлое. Для Ясперса ис­тория— реализация прежде всего культурной деятель­ности людей- Она начинается с появления «осевого вре­мени», проходит дивергенцию и распад культурного единства и вновь подводит к созданию утопического общечеловеческого единства, возникающего вследствие; общекультурного духовного синтеза. Такой синтез может быть достигнут лишь через преодоление тяжкого насле­дия истории, а потому путь к единству есть борьба с

историей.

Для Гегеля эстетическое в истории есть атрибут ду­ховности. Его философия истории — онтологическая, а не эпистемологическая концепция. Напротив, Ясперс под эстетическим отношением к истории понимает выбор и фиксацию знаний о любых эпизодах, возбуждающих эмоции, тогда как истинное, с его точки зрения, отноше­ние заключается в научном исследовании лишь тех ме­ханизмов, которые позволяют устранить разобщенность, искоренить зло, добиться единства, а следовательно, пре­одолеть историю.

Не касаясь философских оснований, способствующих появлению столь различных концепций, укажем лишь на то, что они просто и естественно преодолеваются в рам­ках исторической эпистемологии и эстетики, исходящих из материалистического понимания истории.

Исходным пунктом для понимания всей проблемы является четкое разграничение эстетики истории и эсте­тики историографического повествования. В первом случае речь идет об объективном феномене — развитии целенаправленной человеческой деятельности. В ходе предметно-практического освоения мира, в производст­венной, политической, культурной и бытовой деятельно­сти, в преодолении стихийных (природных) и социаль­ных препятствий человек утверждает себя как действу­ющее, мыслящее и волящее существо, и это образует сущность широко понимаемого эстетического в самой истории'.


Эстетический момент в историческом познании отли­чается от эстетического в объективной истории, как от­ражение от отражаемого; вместе с тем он отличается и от эстетического в искусстве, даже (и, быть может, прежде всего) в том случае, когда объектом искусства является сама объективная история, ее сюжеты, ее пер­сонажи, ее подлинные драматические коллизии, ее объективные трагедии и фарс. Представители буржуаз­ной историософии, полагающие, что художественный, об­разный момент есть неотъемлемая черта исторического познания, считают, что историк вынужден восполнять пробелы информации силой художественного вообра­жения. Однако восполнение подобных «пробелов» име­ет место и в других науках, при этом отношение ученого-историка и художника, обращающегося к историческо­му сюжету, существенно противоположно: «Историк близок писателю не тогда, когда недостаток материа­ла заставляет его пускать в ход свое воображение, как раз в этих случаях вдумчивый историк крайне осторо­жен в своих утверждениях и предположениях. Он «кон­курирует» с писателем лишь там, где обилие достовер­ного материала дает возможность нарисовать яркую картину действительности» '.

Образы, встречающиеся в исторических описаниях, не являются специфической характеристикой историче­ского знания. Можно выделить три уровня подобных образов: 1) образные элементы в описании единичных данных; 2) образная формулировка эмпирических по­строений, т. е. исторические факты; 3) образные элемен­ты в структуре теоретического знания.

По мере продвижения профессионального историче­ского познания по пути превращения в научное знание в нем все отчетливее происходит внутренняя дифферен­циация. Возникают специализированные отрасли: эко­номическая история, политическая история, военная история, история различных сфер культурной деятель­ности и т. д. Сложность построения взаимосвязанных теоретических и эмпирических знаний, отвечающих оп­ределенным критериям научности, отодвигает во всех этих дисциплинах проблему образноети на второй план. Разумеется, образное изложение более доступно массо­вому читателю и производит определенное эмоциональ­ное впечатление. Но поскольку цель любой науки, в том


 


1 См.: Гулыга А. В. Эстетика истории. М., 1974, с. 48.


1 Гулыга А. В. Эстетика истории, с. 44.


числе исторической,— истина, то собственно проблема образа ц литературного совершенства играет здесь вспо­могательную роль. При этом специфическая професси­ональная эстетика исторического исследования не толь­ко не исчезает, но приобретает особую значимость. В научно-историческом исследовании существует особая эстетика рационального мышления, которая отнюдь не идентична эстетике художественно-литературного мыш­ления.

Несомненно, образность присуща историческому по­знанию гораздо в большей степени, чем другим формам научного познания, занимает в нем особое место и несет* очень важную познавательную нагрузку, но не является его исключительной привилегией. Она подлежит изуче­нию, но отнюдь не абсолютизации. Эстетика может включать в свой предмет как историю, так и историче­ское познание, но от этого они не становятся искусст­вом; эпистемология может исследовать познавательные ситуации и процессы в искусстве, но от этого оно не пре­вращается в науку.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...