Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕЖУРНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ, НА ВЫЕЗД!



Фридрик Незнанский

Ярмарка в Сокольниках

 

ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

ТУРЕЦКИЙ, Александр Борисович (Саша, Шурик) — стажер следователя Мосгорпрокуратуры, 25 лет.

СЧАСТЛИВАЯ, Маргарита Николаевна (Рита) — судебно-медицинский эксперт, 28 лет.

МЕРКУЛОВ, Константин Дмитриевич — следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры, 36 лет.

ПАРХОМЕНКО, Леонид Васильевич — начальник следственной части Мосгорпрокуратуры, 36 лет.

РОМАНОВА, Александра Ивановна (Шура) — начальник 2-го отдела Московского уголовного розыска, подполковник милиции.

ГРЯЗНОВ, Вячеслав (Слава) — инспектор Московского уголовного розыска, капитан милиции.

АНДРОПОВ, Юрий Владимирович — Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

ГЕОРГАДЗЕ, Михаил Порфирьевич — секретарь Президиума Верховного Совета СССР.

ЕМЕЛЬЯНОВ, Сергей Андреевич — инструктор ЦК КПСС, впоследствии — прокурор города Москвы.

РАКИТИН, Виктор Николаевич — ответственный работник Министерства внешней торговли СССР (Внешторга).

РАКИТИНА, Виктория Ипполитовна (Вика) — его жена.

РАКИТИН, Алексей (Леша) — его сын.

ЦАПКО, Ипполит Алексеевич — его тесть, в прошлом — заместитель начальника Главного разведывательного управления Генштаба.

КУПРИЯНОВА, Валерия Сергеевна (Лера, Валя) — солистка балета, любовница Ракитина.

КАССАРИН, Василий Васильевич — начальник Отдела особых расследований Главного управления «Т» Комитета государственной безопасности СССР, генерал-майор госбезопасности, 47 лет.

КАЗАКОВ (КРАМАРЕНКО), Владимир Георгиевич — заместитель директора Елисеевского гастронома, преступник-рецидивист, «король» ипподрома, агент КГБ, 38 лет.

СОЯ-СЕРКО, Алла Александровна — вдова профессора консерватории, тренер по художественной гимнастике.

ВОЛИН, Игорь — тренер спортивного общества «Наука», мастер спорта по самбо.

МАЗЕР, Альберт — коммерсант.

 

Идет охота на волков, идет охота,

На серых хищников матерых и щенков.

В. Высоцкий

 

ПРОЛОГ

 

Поезд из Сан-Морица прибыл в Цюрих почти пустым. Пассажиры быстро растворялись в вокзальной толпе. Один из них — высокий, загорелый, лет сорока с небольшим, уверенно направился к эскалатору, ведущему вниз, в торговый центр под Банхофплатц. Подземное царство бесчисленных магазинов не привлекало его внимания. Быстро, спортивной походкой миновал он длинный переход, вышел наверх с обратной стороны площади на Банхофштрассе и пошел по направлению к Цюрихскому озеру. Метров через триста замедлил шаг, остановился около маленького ресторанчика и незаметно оглянулся, делая вид, что сверяет свои ручные часы с часами на старой церкви на противоположной стороне улицы, которые уже начали отбивать полдень.



Было все спокойно. Загорелый вошел в кафе, занял столик у окна. Во всей его фигуре, в красивом лице чувствовалось напряжение.

Автобус из Брюнау должен был прибыть десять минут назад. К столику подпорхнула молоденькая официантка в национальном костюме альпийского предгорья. Гость заказал кофе. Когда через минуту она принесла подносик с кофейником, он сделал несколько жадных глотков и вдруг увидел того, кого ждал. Толстый старикан в клетчатой куртке, со скоростью, не соответствующей его возрасту и комплекции, почти бежал по Банхофштрассе, удачно избегая столкновений с прохожими. Загорелый почувствовал, что напряжение постепенно покидает его. Он откинулся на сиденье и закурил вторую сигарету. Снова посмотрел на часы, положил деньги на столик и вышел из кафе.

Время было рассчитано с точностью до доли секунды: пройдя два квартала, он почти столкнулся с толстым швейцарцем, который, справившись с массивными вертящимися дверьми Роентген Банка, продолжал свой путь к Цюрихскому озеру. Теряясь в толпе, загорелый шел за ним. Толстяк, выбрав неприметную скамейку в тени приозерного парка, сел и стал ждать.

Приезжий подошел к скамейке окружным путем. Убедившись, что вокруг никого нет, он решительно двинулся к месту встречи.

Увидев загорелого, швейцарец чуть было не вскочил от радости, но сдержался. Ласково сказал на чистом русском языке:

— Здравствуй, Васенька.

Тот, кого назвали «Васенькой», почти покровительственно похлопал старика по руке и улыбнулся. Улыбка до неузнаваемости исказила его красивое лицо: поползли книзу краешки зеленых глаз, обнажились в крысином оскале зубы. Он сделал какое-то неуловимое движение рукой, как бы снимая непрошенную гримасу.

Старик вытащил из-за пазухи небольшой, но тяжелый сверток и протянул его зеленоглазому. «Васенька» замедленными движениями развернул крафтовую бумагу и застыл в удовлетворении, опытным глазом оценивая содержимое: сапфировое колье, кольца с бриллиантами, жемчугом, изумрудами, старинные монеты…

— Это все, Вася. Последний вклад.

Загорелый покивал головой, выбрал из драгоценной груды кольцо с изумрудом, вынул из нагрудного кармана металлическую авторучку и убрал сверток. Зажав авторучку между пальцами, он раскрыл ладонь с изумрудом.

— А это лично вам, Андрей Емельянович, подарок вашей внучке на свадьбу.

Старик нерешительно протянул руку, лицо его вдруг сморщилось, он явно собирался заплакать от признательности, но не успел — загорелый быстро поднес к своему носу платок, как бы намереваясь высморкаться, и в то же мгновение нажал пружинку авторучки…

Через несколько минут он снова растворился в толпе горожан и туристов.

 

Прохожие обнаружили на скамейке парка труп старика, рука которого была вытянута как бы за подаянием.

Вскрытие установило, что Андрей Емельянович Зотов, художник, 81 года, русского происхождения, скончался от сердечного приступа…

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕЖУРНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ, НА ВЫЕЗД!

 

 

Москва, 17 ноября 1982 года

 

«Сегодня я увижу Риту!» С этой мыслью я окончательно проснулся и привычным движением включил настольную лампу. За окном было еще темно, и вставать, естественно, не хотелось. Который же может быть час? И в эту секунду выстрелил дробью стук в дверь. Ирка Фроловская, приходящая племянница одной из моих древних старушек-соседок, проверещала в щелку: «Шурик, Шурик! Смотри скорей, во что твои джинсы превратились!»

Японский городовой! Совсем о них забыл. Как ошпаренный кот, я выскочил в одних трусах в коридор. Мои «вранглеры», краса и гордость юридического факультета, купленные за полторы сотни у фарцы, лежали в кухне скукуженные на длинной батарее радиатора. О том, чтобы их теперь надеть, не могло быть и речи. Я ужаснулся: не хватало еще опоздать на свое первое дежурство!

— Утюг есть? — заорал я.

Фроловская притащила из теткиной комнаты допотопный чугунный утюг, поставила на конфорку и мы долго на пару брызгали на джинсы водой. Потом Ирка пыталась их отгладить. Пока что я наскоро сполоснулся ледяной водой за самодельной занавесочкой в кухонном аппендиксе (удобства в нашей перенаселенной квартире минимальные), побрился, проглотил два холодных крутых яйца, запил их кефиром, втиснулся в джинсы, еще довольно мокрые в поясе, надел новую красно-черную ковбойку. Из зеркала на фоне ярко-розовых обоев на меня смотрел вполне симпатичный шатен, двадцати пяти лет от роду. Я схватил куртку, крикнул Ирке на бегу «спасибо» и почти кубарем скатился с лестницы. Было уже без двадцати десять. Черт с ними, с мокрыми джинсами, розовыми обоями и холодными яйцами! Жизнь — скверная штука. Но сделать ее прекрасной и удивительной совсем нетрудно — сейчас я увижу Риту!

Проходным двором я пробежал мимо Филипповской церкви, перемахнул через литую оградку Гоголевского бульвара и на приличной скорости добежал до остановки. Влезть в переполненный троллейбус было, как говорится, делом техники. Поставив ногу на нижнюю ступеньку и ухватившись за хлястик шинели какого-то верзилы-полковника, я полностью отдался в руки двум студенточкам, которые изо всех сил протолкнули меня в глубь троллейбуса тринадцатого маршрута, следующего до Трубной.

Водитель резко затормозил — какой-то забулдыга или столетняя арбатская старушенция перебегали дорогу на красный свет. Пассажиры в проходе дружно покатились вперед, к кабине водителя. Я не удержался на ногах и плюхнулся на колени пышнотелой даме в лисьей шубе.

— Саша, — кто-то негромко назвал мое имя. Я обернулся. Рядом с пышнотелой сидел не кто ной, как мой шеф и наставник — советник юстиции Константин Дмитриевич Меркулов, следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры.

— Вы что, не из дома? — спросил я, зная, что он живет в другом конце Москвы.

— Ваша правда, гражданин начальник, — кивнул Меркулов.

— Откуда же? — спросил я и спохватился: вопрос был некоторым образом бестактным.

Тем не менее Меркулов ответил:

— С Пироговки.

— Из морга? — Я почему-то решил, что следователь Меркулов уже с утра раненского успел побывать на вскрытии в одном из двух моргов, расположенных на Большой Пироговской.

— Слава Богу, нет. Не из морга. Леля моя опять в больницу легла. Я достал тут по великому блату алтайского меду. Натуральный мед, знаешь, при ее болячке — первое дело, излечивает лучше всяких антибиотиков.

Дубина стоеросовая! как это я забыл? Дело в том, что мой начальник — личность из ряда вон выходящая, стандартность решений ему чужда, даже в личной жизни. Про Меркулова в прокуратуре ходило много легенд, одной из которых была история его женитьбы. Несколько лет назад старый холостяк Меркулов, которому тогда уже было за тридцать, влюбился как первокурсник. Объектом его любви была тихая женщина Леля, больная туберкулезом, да еще с «грузом» в образе белокурой тоненькой девочки Лидочки. История эта, конечно, смахивала на «Даму с камелиями», но с привкусом соцреализма — Костя не слушал ничьих отговоров.

Теперь Меркулов каждое утро провожает Лидочку в школу и время от времени возит жену в туберкулезную клинику, свято веря, что наступит счастливый день, когда его Леля окончательно вылечится.

Троллейбус тем временем подкатил к Никитским Воротам. Салон наполовину освободился: большая часть пассажиров — сотрудники Телеграфного Агентства — высыпали на улицу. Я сел на освободившееся место рядом с Меркуловым. Он молчал. За окном промелькнуло безвкусное здание нового МХАТа. Потом памятник Пушкину, Агентство печати «Новости». Троллейбус подъезжал к Петровке. Мы с Меркуловым сошли с задней площадки и, перейдя дорогу на красный свет, двинулись к ГУВД — Главному управлению Внутренних Дел. Минут через пять мы приступили к служебным обязанностям. Началось мое первое дежурство по городу.

 

В это утро случилось многое, хотя внешне в Москве все было в полном порядке. Рабочие трудились у станков, повышая производительность труда, к чему их призывал новый генсек товарищ Андропов. Служащие министерств и ведомств ловко обменивались исходящими и входящими циркулярами, внося неразбериху в дело строительства коммунизма. Домашние хозяйки тем временем выстаивали многочасовые очереди, чертыхаясь и браня отсутствие не столь производительности, сколь мяса. Они не догадывались, что эти проблемы, впрочем, как-то связаны между собой. Мы с Меркуловым были далеки от этих будничных забот. Перед нами была поставлена задача борьбы с преступностью, показатели которой росли с неимоверной быстротой, не находя, однако, отражения в печати. «Если мы все же догнали эту хваленую Америку по производству угля и цемента на душу населения, — думал я, — то кто, позвольте спросить, остановит нас и помешает догнать и перегнать Штаты по числу убийств и ряду других тяжких преступлений? У них вот там в Нью-Йорке пять убийств в сутки, у нас в Москве уже четыре!»

Дежурная часть ГУВД, как бы это поточнее выразиться, — необычное сочетание современной техники и современного солдафонства. Три этажа старинного особняка в Средне-Каретном переулке уставлены новейшим электронно-вычислительным оборудованием, купленным (а по слухам — украденным) в Японии и США. Однако плодами столь дорого (или дешево) доставшейся нам техники пользуются тупоголовые кретины, согнанные в Дежурную часть за различного рода провинности — пьянство, мелкие поборы, сожительство с чужими женами. Это, как правило, бывшие политработники, орудовцы, паспортисты, обэхаэсэсники. Поташев, ответственный дежурный по Москве, некоторое исключение. Мозги у него вроде бы варят. Он вводит Меркулова, а заодно и меня, в курс оперативной обстановки.

— Убийств за прошедшие сутки — пять, — басит он, — самоубийств — девять, изнасилований — семнадцать, грабежей — семьдесят пять, хулиганских проявлений — крупных — двести пять, мелких — две тысячи четыре, подобрано пьяных на улице — пять тысяч двести восемьдесят три человека…

В это время из динамика внутренней радиосети раздался ржавый звук, и кто-то произнес с сильным татарским акцентом:

— Дижюрная следоватил, на виизд!

Дежурная часть наполнилась дружным солдатским ржанием. Поташев сказал в сердцах:

— Сабиров! Ты что, рехнулся?

Ситуация действительно была юмористическая.

Разговаривая с Поташевым, дежурный следователь Меркулов сидел напротив помощника дежурного по МУРу майора Сабирова, а тот горланил на всю Петровку: «Дижюрная следоватил, на виизд!»

Полковник Поташев выключил тумблер под микрофоном, ответил на очередной телефонный звонок и сказал, обращаясь к Меркулову:

— Звонили из комендатуры Кремля. Придется ехать на Красную площадь. Там самосожжение. Или попытка… — Он закурил и продолжал. — Самосожженцев… развелось. В этом месяце третий случай. Вы там с ним, парни, не очень-то церемоньтесь. Если еще живой, заверните в брезент и в Склифосовского. Если концы отдал, везите в Никольское, в новый крематорий, там догорит!

«Хитроумные тактики трудятся у нас в милиции, — отметил я про себя. — На каждый случай у них есть готовый рецепт».

Меркуловская бригада стала собираться в путь-дорогу. И только во дворе, когда мы усаживались в синий «мерседес», подаренный московской милиции обер-полицаем Западного Берлина, длинный и рыжий инспектор МУРа Грязнов сказал с иронией:

— Недокомплект у нас, Константин Дмитрич!

— Чего? — не понял Меркулов, поглощенный проверкой своего Следственного чемодана, хотя мне-то давно уже было ясно, о «недокомплекте» чего или, вернее, кого шла речь.

— Я говорю — недокомплект в бригаде, — повторил Грязнов уже серьезно. — Вы и стажер здесь. Я тоже. Криминалист Козлов вон бежит. Рэкс с лейтенантом Панюшкиным успели заснуть в «мерседесе». А вот судмедэксперт отсутствует.

Только тут Меркулов обнаружил отсутствие эксперта и несвойственным ему громким голосом заорал:

— Доктор! Где доктор? Мы же не можем ехать без доктора!

Произошла заминка, в процессе которой выяснилось обстоятельство, мне лично давно известное — а именно, какой эксперт должен нынче дежурить по графику. Грязнов даже сбегал наверх для уточнения и через четыре минуты прибежал с вестью — с нами дежурит не кто иной, как Маргарита Николаевна Счастливая, эксперт из Первой Градской больницы. Меркулов откинулся в бордовом кресле и произнес монолог на тему — ждать ли нам Счастливую или вызывать замену из бюро экспертиз.

— По законам физики, — невесело размышлял он вслух, — этот самосожженец на Красной площади мог уже превратиться в пепел по крайней мере сто раз.

Я волновался, конечно, больше них всех. Никто так не ждал Риту, как я. Единственное, на что меня хватило, это глупо скаламбурить:

— Счастливые часов не наблюдают.

— Делаете успехи, дорогой Александр Борисыч Турецкий, — вдруг подозрительно оживился Меркулов и продолжил: — Девицы, а патологоанатомы в особенности, любят острословов.

Я почувствовал, как у меня огнем вспыхнули уши, но, слава Богу, внимание группы переключилось на дежурного старшину, который метнулся открывать металлические ворота, и во двор Петровки, 38, въехала красная «лада» в экспортном исполнении, что для обыкновенного совслужащего было некоторым образам чересчур. За рулем сидела Рита Счастливая.

 

При въезде на Красную площадь, у Исторического музея, стоял автобус, набитый милицейским взводом с автоматами Калашникова в руках и в пуленепробиваемых жилетах. Со стороны Спасской башни к мавзолею двигался наряд кремлевских курсантов, а мы, словно командующие парадом, под малиновый перезвон кремлевских курантов въезжали на кремлевскую брусчатку с противоположной стороны. Красная площадь сохраняла еще следы траура по усопшему Брежневу. Вдоль серых гранитных трибун стояли тысячи, неубранных венков — от братских компартий, от враждебных государств, от народов, борющихся за свое освобождение, от советских союзных республик, которые этого освобождения уже добились, а также от министерств и ведомств.

Минуя венки и размноженные портреты Брежнева, наш «мерседес» подкатил почти к самому мавзолею Ленина и остановился в нерешительности по знаку дежурного капитана у шеренги милиционеров. Один за другим мы вышли из автомобиля.

— Что случилось, капитан? — спросил наш бригадир красномордого дежурного с нарукавной повязкой.

— Сейчас увидишь, — на удивление спокойным голосом сказал дежурный капитан и пошел впереди нашей цепочки через милицейский кордон.

Я уже мысленно нарисовал себе кошмарную картину — обуглившийся труп на ступеньках мавзолея Ленина. Вместо этого в десяти метрах от входа в мавзолей я увидел раскладушку: обычную такую, защитного цвета, не очень новую. На ней примостился дядька в черной телогрейке и в зелено-брезентовой плащ-палатке. Возле него стояла канистра.

Дядька обеими руками придерживал длинный шест. На нем высился транспарант с надписью, сделанной черной краской:

«Андропов! Тридцать лет я стою в очереди на квартиру. Хрущев и Брежнев обещали, но не дали мне жилплощади. Если и ты не дашь, я сейчас подпалю себя на Красной площади. Терять мне нечего. К сему остаюсь рабочий человек Чехарин Иван».

Увиденная картинка удивила не только меня. Рита, по-моему, еле сдерживалась от смеха, а всегда невозмутимый Меркулов, казалось, впал в замешательство.

— Почему он до сих пор здесь? — раздраженно спросил он дежурного капитана.

— А где ж ему быть прикажешь? — с наглецой в голосе ответил тот.

— Как это «где»? — наступал наш бригадир, — да хотя бы вон там!

Меркулов кивнул головой в сторону ГУМа. Напротив него располагалось 117-е отделение милиции, в юрисдикцию которого входили все происшествия, случающиеся на Красной площади.

— Не-е-е! — словно затягивая раздольную русскую песню, протянул капитан, и стало ясно, что он ломает комедию. — Не-е-е, так не пойдет, дорогой товарищ! Мне, знаешь, на пенсию еще рановато. Мне служить хочется! Брежнева, слышал, третьего дня похоронили! А какое указание от товарища Андропова Юрия Владимировича поступит — знаешь? Не только ты, сам комендант Кремля генерал-лейтенант Шорников не знает!

Меркулов сказал очень спокойно:

— Ясно. Ясно. — (Я видел, что в нем кипит ярость.) И пошел к машине, к радиотелефону.

Четверти часа хватило, чтобы решить вопрос тридцатилетней давности: Меркулов связался с Диановым из адмотдела Московского горкома партий. Тот в свою очередь отыскал прибывшего в Кремль мэра Москвы Промыслова, и… Моссовет вынес внеочередное решение о выделении трехкомнатной квартиры во вновь созданном Брежневском районе семье слесаря-сантехника Ивана Кузьмича Чехарина, 1917 года рождения.

Сложив свою раскладушку и транспарант (канистру с бензином милиция реквизировала), старикан засеменил вслед за довольным собой капитаном к подкатившему «Икарусу», набитому мильтонами в пуленепробиваемых жилетах и с «Калашниковыми» в руках. Скорбный взгляд, которым «диссидент» попрощался с нами, говорил, однако, о том, что этот Чехарин еще до конца не разобрался, куда его все-таки волокут: действительно ли показать новую квартиру в Брежневском районе или в Бутырку…

 

 

В одиннадцать сорок пять мы отчалили с Красной площади. Но ехали мы не на Петровку, 38, а по улице Горького к Ленинградскому проспекту. Вой сирены отжимал транспортный поток от нашего «мерседеса» вправо. Меркулов разговаривал по радиотелефону с Петровкой. Вся наша опербригада, включая любопытство Рэкса, нервно поводившего длинными ушами, прислушивалась к беседе Меркулова с Поташевым. Всем было небезынтересно: куда еще занесет нас его величество — следственный случай?!

В микрофоне слышался знакомый смешок:

— Ну как? Здорово я вас напугал, хлопцы? Честное пионерское, я сам ничего не знал. Ничего, этим кремлевским брехунам еще влетит за искаженную информацию. Я уже доложил генералу, он им ухо прочистит! Сейчас Трушин говорит с замминистра Заботиным, он…

— Забудем, — прервал Поташева Меркулов, — я говорю, забудем про эту хохму, полковник! Чего там еще стряслось в белокаменной? Куда едем?

— Записывай, — голос дежурного посерьезнел, — Ленинградский проспект, 145, корпус 5, квартира 93. По сообщению 129 отделения с полчаса назад произошла семейная ссора. Мокридин, шофер грузовика, на глазах пятилетней дочери… ну, в общем, взрезал живот жене… этим, ну, как его, солдатским кинжальным штыком. Она не дала ему денег на опохмелку…

— Женщина жива? — снова прервал полковника Меркулов.

— Какое там…

— Понятно. А с ним что, с этим — Мокрицыным?

— Мокридиным, — поправил дежурный. — Тоже мертвый. Когда патруль стал в квартиру ломиться, он этим штыком себе в сердце угодил. И с катушек!

— А что с девочкой?

— Девочку в детприемник уже увезли, на Даниловскую. Этим роно занимается, не наша забота.

Потом оба, и Поташев, и Меркулов, как и водится на Руси, помолчали, как бы прощаясь с покойником. Первым затянувшееся молчание нарушил Меркулов:

— Так что торопиться не надо, Николай Викторович?

— Торопиться не надо, Константин Дмитриевич.

Старшина-водитель скосил глазом на радиотелефон. Он по-своему понял рекомендацию начальства и, отключив сирену, пристроился в хвост какому-то зеленому «жигуленку». Без помпы и шума, в общем потоке машин мы ехали по широкому Ленинградскому проспекту. Торопиться уже было некуда.

 

 

Кремлевские куранты, должно быть, пробили двенадцать, когда он вышел из метро и по широкой аллее направился к парку. Остановившись у табачного киоска в начале пути, он купил «Приму», раскрыл пачку, достал сигарету. Разломил ее пополам. Одну половинку спрятал обратно в пачку, другую вставил в коричневый деревянный мундштук. Прикурил от импортной газовой зажигалки. Пока он проделывал эту привычную процедуру, его новенький ярко-рыжий портфель стоял на лавочке, захламленной афишками, газетами, бутылками. Закурив, он взял портфель и зашагал по аллее к центральным воротам парка «Сокольники».

Сегодня еще стояла хорошая погода, но завтра, судя по прогнозу, начнется зима.

У первого контроля он показал пропуск на выставку и сбавил шаг, чтобы утихомирить сердце и привести в порядок сбившееся дыхание. Он волновался, жалел, что не взял с собой валидол.

Подойдя к флагштокам посреди площади, ведущей к главному павильону ярмарки, открывающейся в этот день, он не пошел ко второму контролю, а отступил назад и присел на зеленую скамейку под чахлыми без листьев деревьями. Его знобило. Не от болезни, от страха. Достав черный футляр, извлек оттуда очки, протер их бархоткой. Дальнозоркий, он надевал очки только при работе. Сейчас же ему хотелось хоть как-то замаскировать верхнюю часть лица. Он снял свою серую шляпу, протер платком лоб, снова надел ее, надвинув поглубже, стал тщательно тереть платком влажные ладони. Посмотрев на свои японские ручные часы, — было восемнадцать минут первого, — дал себе еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в норму.

Когда часы показали двадцать минут первого, он, щелкнув квадратными металлическими запорами, достал из портфеля зеленоватую пачку, похожую на колоду карт, переложил ее под пальто, в нагрудный карман пиджака, встал и, прихватив свой портфель, направился к главному павильону открывающейся международной ярмарки электронного оборудования. Судя по уверенности в движениях, ему удалось наконец справиться с нервами.

Международная ярмарка электронного оборудования, в которой принимали участие фирмы тридцати трех стран, открывалась сегодня, в среду. Должна она была открыться еще в прошлую пятницу, но смерть вождя спутала все планы, и учредители, быстренько согласовав и увязав все вопросы в ЦК, приняли смелое решение — открыть павильоны сразу же после похорон Леонида Ильича. Билеты и пропуска со штампом «12 ноября» были действительны на сегодня, 17 ноября 1982 года.

Перед главным павильоном царило оживление. Одна за другой подъезжали машины послов и иностранных корреспондентов. С минуты на минуту должен был состояться незапланированный визит генсека Юрия Андропова и предсовмина Николая Тихонова.

Тем временем он прохаживался вдоль флагштоков, делая вид, что его глубоко волнуют атрибуты национальных флагов стран-участниц ярмарки. Внимательно наблюдая за приездом иностранных гостей, он даже не заметил, что сам очутился «под колпаком». Ловко маскируясь в многолюдной толпе, за ним наблюдали двое: рослый блондин спортивного вида в куртке с капюшоном и среднего роста брюнет в коротком клетчатом пальто.

В час к главному павильону подкатила длинная машина американского посла, а вслед за нею несколько новеньких лимузинов с американскими корреспондентами.

Он встрепенулся, быстрой походкой направился ко второму контролю. Кто-то резко тронул его за плечо. Он оглянулся. Это был смуглый парень, лейтенант из дивизии Дзержинского. Эта эмвэдэшная воинская часть всегда несет службу по охране ярмарок и выставок в Сокольниках.

— Молодой человек, вернитесь! — панибратски обратился к нему лейтенант, по возрасту годящийся ему в сыновья.

— Как же так, — нервно сказал он, — у меня же пропуск!

— А у меня инструкция, — лейтенант придерживал его за рукав, — от начальства приказ — пока никого не впускать ни с билетами, ни с пропусками. Видите — не вас одного, никого не впускаю. — Он махнул рукой в сторону толпы, окружающей турникеты. — Идите, гражданин, погуляйте. Пивка выпейте в «Праге». Через полчасика приходите, правительство уедет — я вас всех пропущу.

И молоденький лейтенантик прищурил в ухмылке и без того узкие азиатские глазки.

Хорошо зная наши порядки, он быстро сдался. Не стал спорить и гоношиться, с досадой щелкнул пальцами и зашагал по аллее в сторону, указанную дзержинцем. Он шел и думал, что ничего ужасного не случилось. Тот, с кем он назначил встречу на ярмарке, никуда не денется, подождет. Не сию минуту, но через полчаса он передаст ему вот этот рыжий, пахнущий свежей кожей портфель.

Рослый, спортивного вида блондин в куртке с накинутым на голову капюшоном и брюнет в коротком клетчатом пальто неотступно шли за ним…

 

Секретно

Ответственному дежурному по ГУВД Мосгорисполкома полковнику Поташеву Н. В.

 

СЛУЖЕБНАЯ ТЕЛЕФОНОГРАММА

 

Сегодня, 17 ноября 1982 года, в 14 часов 10 минут милицейско-моторизованным патрулем в составе старшин Глазкова и Чередниченко между главным павильоном международной ярмарки в парке «Сокольники» и пивбаром «Прага» в лесопосадке обнаружен труп неопознанного мужчины 40–50 лет, висящего на осине в петле из проволоки.

Место происшествия оцеплено нарядом милиции и взводом дивизии Дзержинского.

Поскольку труп обнаружен в момент посещения ярмарки товарищем Андроповым, а также посольским корпусом, аккредитованным в Москве, и данный случай носит неясный характер, убедительно прошу выслать на место происшествия оперативно-следственную бригаду МУРа для расследования этого дела.

 

Замнач Сокольнического РУВД подполковник милиции Г. Братишка

 

По Сокольническому лесопарку сновали оперативники из районного угрозыска, ведомые своим шефом — маленьким мужичонкой с забавной фамилией Братишка. Но больше всех суетились наши — умный Рэкс и дубоватый Панюшкин. Обнюхав подошвы красноватых туфель с рифленой резиновой подошвой, в которые был обут потерпевший, Рэкс поволок своего хозяина сначала в сторону бара, потом обратно, на поляну, а затем к павильонам ярмарки.

Минут через пятнадцать оба, собака и человек, вернулись взмыленные. Собака скулила, человек матерился. Еще через четверть часа Панюшкин протянул Меркулову «акт о применении служебно-розыскной собаки», написанный химическим карандашом на листке в клеточку, из которого следовало, что собака взяла след и вывела проводника через поляну к бару «Прага», где она облаяла пьяного мужчину, сидящего за столиком у дверей. Затем вышла из бара, вернулась к трупу, а от него повела к главному павильону ярмарки, где ввиду большого скопления людей потеряла след.

В это время Меркулов, эксперты Счастливая и Козлов и, конечно, я осматривали место происшествия.

Выражаясь языком медиков и юристов, мы увидели типичный случай повешения, которое определяется как удавление, возникшее при затягивании весом собственного тела петли, наложенной на шею. На первый взгляд присутствовали все признаки самоповешения: странгуляционная борозда, узел петли посередине затылка, голова неестественно вывернута в сторону, крупный сизый язык высунут, глаза на выкате. На земле стояли положенные один на другой четыре кирпича, тут же валялась серая шляпа.

Неподалеку от поляны, где был обнаружен труп, как водится, теснились зеваки. Один из старшин, обнаруживший труп, грубовато отгонявший зевак с места происшествия, обратился к Меркулову:

— У меня тут, товарищ следователь, для вас записаны двое: парень и девушка. Говорят, будто видели кое-что, Я их не отпускаю. Держу под наблюдением. Как с ними быть?

— Передайте их капитану, — почти нежно сказал Меркулов и кивнул на Грязнова, — а остальным лучше разойтись. Попросите всех удалиться. Только помягче, пожалуйста. Видите, какая сегодня публика в парке?

Старшина козырнул, а Грязнов, расположившись на пеньке, стал записывать объяснения очевидцев — испуганного парня и нервно хихикающей девицы.

Я почему-то сразу решил, что седого кто-то пришил. Но уверенность моя держалась лишь на интуиции, которая, как известно, ноль без информации.

— Константин Дмитрич, — в это время тихо сказала Рита, — очень даже похоже, что это убийство.

— Посмотрим, посмотрим. Не будем торопиться с выводами, товарищ Рита!

Началась обычная процедура осмотра места происшествия.

Следователь Меркулов исследует ствол, ветки, ползает под деревом. Встает, отходит от висельника, расширяя радиус осмотра. Потом подзывает криминалиста Научно-технического отдела Козлова, и они вдвоем рассматривают, а затем фиксируют следы ног, обнаруженные Меркуловым. Козлов фотографирует эти следы по правилам масштабной съемки. Потом они присаживаются на корточки и осторожно удаляют из обнаруженных следов прутики, травинки, листики. Укрепляют грунт, а иными словами, брызгают на следы из пульверизатора специальным составом — растворенным в ацетоне целлулоидом. Когда эти приготовления заканчиваются, Козлов заливает следы гипсовым раствором. Через двадцать минут гипсовые слепки готовы и уложены сначала в целлофане, а затем в коробку с упаковочной стружкой. Меркулов и Козлов переходят к другой цепочке ног — особенно отчетливо следы видны в густой липкой грязи. Согласно трасологии — наука о следах — по дорожке следов можно судить не только о манере передвижения человека, но и о его росте, поле, возрасте и физическом состоянии…

После канители со следами Козлов ведет себя как заправский киношник: он то укладывается на землю, то встает, приподнимаясь на цыпочки, — запечатляет висельника во всех ракурсах своим «Зенитом». Лишь после этого Меркулов дает команду, и мы снимаем труп с осины. Проволоку Меркулов тщательно упаковывает в коробку, и Рита приступает к наружному осмотру трупа.

 

* * *

 

— Кто будет проводить оперативную работу по этому делу? МУР или районный розыск?

Длинный указательный палец Меркулова уперся в коричневую папку с неотложными следственными действиями.

— Мы, пожалуй, — вздохнул Братишка, — раз наша территория, значит, мы в ответе. Даже если МУР потом подключится. Скажите, товарищ Меркулов, что здесь — убийство или самоубийство?

— Похоже, убийство. У него хорошо развит цианоз лица. Знаете, о чем я говорю?

Мы с Братишкой недвусмысленно молчим. Слово я, правда, слышал на лекциях по судебной медицине и знаю, что оно означает синюшность. Но это все.

— Цианоз, — начал объяснять Меркулов — то есть фиолетовое окрашивание кожи, это посмертное изменение, возникающее при постепенном закрытии сосудов.

— Ну и что? — не понял Братишка. — А разве в нашем случае не так?

— Если предположить, что он повесился сам, — вмешалась Рита, — при таком классическом положении тела, когда ноги не касаются земли, должно было произойти внезапное, понимаете, вне-зап-ное закрытие сосудов шеи, при котором цианоз никогда не образуется. У нашего клиента — отлично выраженный цианоз, с обширными точечными кровоизлияниями в кожу лица и конъюнктиву глаз.

Рита еще что-то объяснила Братишке про цианоз, но я не слушал. Я просто смотрел на нее. Все нравится мне в этой удивительной женщине. И строгие серые глаза, и высокий лоб, и льняные волосы. Даже низкий, несколько хрипловатый голос, ее манера курить и одеваться и на редкость стройная, аристократическая фигура. Я ловлю себя на том, что любуюсь этой красивой женщиной в неположенное время в неположенном месте. Мы стоим кружком, а посередине на спине, раскинув руки, сжатые в кулаки, и согнув в колене правую ногу, лежит мертвец.

По просьбе Меркулова я осмотрел содержимое карманов. Ничего путного не нашел: расческа, ключи, пачка метрошных билетов, семьдесят копеек мелочи. Даже записной книжки нет, не говоря уже о деньгах или документах!

Осталась последняя несложная операция и конец осмотру. С Ритиной помощью Козлов начал снимать отпечатки пальцев потерпевшего. Склонившись над телом, криминалист неожиданно поднял вверх свою широкую ладонь. Мы с Меркуловым нагнулись над трупом. Из разжатого правого кулака криминалист извлек клочок бумаги. При неярком свете уходящего ноябрьского дня я разглядел обрывок американской стодолларовой купюры. Меркулов шумно потянул носом, мне показалось, что у него шевельнулись уши. Даже мне было ясно, что дело принимало крутой оборот.

Меж тем все шло, как положено. Меркулов отдал распоряжение — отвезти труп в морг. Два краснолицых санитара в грязно-серых халатах привычным движением спихнули беднягу на носилки, а носилки, словно пушинку, вбросили в труповозку — микроавтобус с красным крестом. Труповозка, присланная с час назад расторопным Поташевым, стояла все это время на парах, и непросыхающие санитары, эти перевозчики человеческих душ, канючили, чтоб Меркулов поскорее отпустил их «домой», в родной морг, поскольку они с утра «не пимши, не емши». Первому утверждению трудно было поверить.

Подошел Грязнов, доложил Меркулову:

— Свидетели утверждают, что видели потерпевшего и с ним двоих: высокого, атлетически сложенного блондина и среднего роста брюнета. Первый был одет в куртку с капюшоном, второй — в короткое клетчатое пальто. Говорят, крепкие ребята! Больше о них никто ничего не знает.

Оказалось, что помимо парня с девушкой Грязнов с помощью оперов из Сокольнического УГРО опросил всю округу. Результат — нулевой. Есть, правда, показания старика-билетера, лейтенанта и еще одного огольца из его взвода. Но все это скорее относилось к потерпевшему.

— Очевидцы говорят, — продолжал доклад Грязнов, — что этот гражданин все рвался на ярмарку. Сильно нервничал. Перекладывал из руки в руку свой портфель…

— Портфель?! — воскликнул Меркулов. — Какой портфель?

— Толстый. На замках. Желтого цвета. Импортный. Скорее всего венгерский, новенький.

Меркулов застыл, как гончая перед броском. Обозначались контуры мотива убийства — преступники охотились за портфелем, в котором должно быть было что-то очень важное, раз они придушили ради него свою жертву.

 

По науке для того, чтобы раскрыть убийство, следует знать ответы на восемь вопросов. Мы знали пока полный ответ только на первый — место и время наступления смерти: Москва, Сокольники, 17 ноября, 13 часов 30 минут.

— Вечерело. Неожиданно подул резкий холодный ветер. Погода ломалась, как голос у подростка. Я начал прилично замерзать в своей нейлоновой курточке. Меркулов был одет по-зимнему, как старый дед: темно-синяя прокурорская шинель на ватине, каракулевая ушанка с кокардой, утепленные ботинки.

Оценив ситуацию, Меркулов сказал негромко:

— Вот что, братцы-кролики. Сходите-ка вы в эту «Прагу». Товарищ Братишка вас проводит. Совместите, так сказать, приятное с полезным. Облаянного допросите и сами чего-нибудь перехватите. Будет ли еще время для обедов, даже Рэкс не знает. Правду я говорю, гражданин Рэкс?

И он потрепал собаку за ухо.

— А вы что, разве не с нами? — спросила Рита. Я закашлялся. Мне показалось, что Рита очень уж кокетливо обращается к Меркулову.

— Я воздержусь, и понятые тоже.

Мы пошли к «Праге», Меркулов остался. Он стал медленно прогуливаться по полянке, так что со стороны могло показаться — военный отставник занят сбором поздних грибов в Сокольническом парке. Лисичек, к примеру.

«Конечно, — думал я, идя со всеми, — Меркулов — опытный следователь. Лучше других знает, первоначальный осмотр — краеугольный камень всех последующих следственных действий. Упустишь мелкую деталь вначале, потом ничего не исправишь, будь ты сам комиссар Мэгрэ или Эркюль Пуаро».

Обед, накрытый для нас в директорском кабинете, прошел в теплой, дружеской обстановке. Давненько, признаться, я так хорошо «не сидел»: солянка рыбная, шипящие шпикачки с тушеной капустой, свежее янтарное пиво «праздрой». Между первым и вторым мы с Грязновым допросили Кондратенко, типичного бродягу с трех вокзалов. Ничевошеньки про гражданина с портфелем он вспомнить не мог. Помнил только, что пил и ел, то есть добирал из тарелок и допивал из кружек. А кто сидел с ним рядом, убей Бог, запамятовал!

Через полчаса мы возвратились. Меркулов все еще «собирал грибы» — ходил по поляне, сосредоточенно смотря себе под ноги. Понятые — два сотрудника дирекции парка — стояли на тропинке и курили. Наконец Меркулов отвлекся от своего занятия. Взял из рук Риты пакет с едой. Сел на пенек и стал жадно есть. Я держал обжигающий руки бумажный стаканчик с его кофе. Когда с кофе было тоже покончено, Меркулов попросил меня сбегать к урне у бара — выбросить мусор. «Аристократ вшивый! — разозлился я. — Не мог запулить этот комок в кусты!»

Когда я вернулся, он уже дымил своим «дымком», сидя на пеньке. Чтоб отомстить за холостой пробег (а может, это все-таки была ревность?), я ехидно спросил:

— Ну что, Константин Дмитрич, нашли полезный гриб или одни поганки попадаются?

Меркулов удивленно посмотрел на меня немигающим взглядом своих серо-голубых глаз, достал из кармана шинели сверкающую вещицу — на серебряном квадрате малиновой эмалью выведено: «Мастер спорта СССР». Он перевернул значок тыльной стороной — штырь, которым значок крепится к одежде, был сломан. Голосом, лишенным эмоций, Меркулов спросил:

— А вы сами как считаете, следователь Турецкий, это поганка или полезный гриб?

Из духа противоречия я промолчал, хотя находка, конечно, была, по крайней мере, интересной. И кто знает, может, именно этой вещице и суждено будет привести следствие к разгадке?

 

* * *

 

— Вы говорите — цианоз! Помимо цианоза на насильственную смерть указывают еще два факта.

— Какие именно?

— У него на шее не одна борозда, а две.

Милицейский «мерседес» катил по Комсомольской площади, мимо трех знаменитых московских вокзалов. Проехали Ярославский, похожий на боярский терем. Сквозь дремоту я с трудом улавливал смысл слов.

— Первая — горизонтальная, это от удавления петлей, — говорит женский голос, — вторая поднимается вверх. Она возникла позже. При повешении.

— Положим, — слышится баритон Меркулова. — Ну, а второй факт? Что вы имели в виду?

— Петлю, — говорит Рита.

Она и Меркурьев сидят на переднем сиденье, рядом с шофером. Я — на заднем, с Козловым, Панюшкиным и Рэксом.

— Петля слишком короткая, чтобы нормальный человек сам мог просунуть в нее свою голову.

— Н-да, пожалуй. Короткая петля делает версию о самоубийстве вообще нереальной.

— А как вы думаете, Константин Дмитрич, — спрашивает Рита, — кто он, этот человек?

Меркулов отвечает не сразу, на мгновение задумывается:

— Внешность, знаете, у него типичная, явный русак. А вот одежда не согласуется. Понимаете, о чем я говорю? Одежда и прежде всего, пардон за подробности, трусы и майка — показатель уровня жизни и принадлежности к определенному классу. Так вот, трусы и майка у этого человека — импортные. Наш советский человек носит что? Ширпотреб. То есть черные сатиновые трусы до колен или кальсоны до пят. Этот же отоваривался за границей. Таких прелестных трусов и маек, насколько я разбираюсь в нижнем белье, нет даже в «Березке». А валюта откуда? На фарцу не похож — слишком солиден. Остается одно — номенклатурный работник. Какой-нибудь ответственный чин из МИДа или Внешторга. Через часок-другой, вот увидите, узнаем о какой-нибудь «драгоценной пропаже». Я дал задание Братишке «прочесать» кадры по крупным ведомствам…

«На фиг сдалось ему это дело, — думаю я. — Нам все равно его не вести. Наше дело сейчас шоферское — открутил баранку и по домам».

Каждый московский следователь из опытных обязан отдежурить сутки по городу раз в два-три месяца. Расследованием же убийств, как правило, занимаются следователи районных прокуратур, на территории которых совершено конкретное преступление.

Я слышу, как Меркулов бухтит Рите про то, что здесь, мол, неясный клинический случай, будь это обычное убийство на почве ограбления, — денежки и портфель все же у него сперли, — то уважающие себя бандюги не стали бы носить труп туда-сюда и прикреплять его на осине. К чему им такая шекспировщина? Еще я слышу, как Рита спрашивает, почему того дядьку не пропустили на ярмарку, но ответа уже не слышу, так как вдруг оказываюсь на залитой солнцем танцверанде Сокольников. На мне трусы и майка, а под мышкой у меня мой старый школьный портфель, и все танцующие стараются его у меня вырвать. Теплый ветер треплет мои легкие, хорошо промытые волосы. Сильная боль перерезает мне шею — я оборачиваюсь — это подполковник Братишка в накинутом на голову капюшоне сдавливает мне шею эспандером. Раздается автоматная очередь. Танцоры, как подкошенные, один за другим штабелем складываются на дощатом полу. Впереди маячит неясный силуэт женщины. Она подходит ближе, ближе. В руках у нее «калашников». Она улыбается улыбкой Джоконды и жмет гашетку. Я с ужасом узнаю в ней Риту и падаю мертвым… Мой уход из жизни сопровождается чьим-то диким смехом.

Я открыл глаза. Рэкс лаял над ухом, узнавая родные места: наш тарантас въезжал во двор родимой Петровки, 38. Приснится же такое…

 

* * *

 

Комната за дверью с табличкой «Следователь» тщательно убрана. Графин на столе наполнен свежей водой, у зеркала висит чистое вафельное полотенце. У круглого стола, покрытого зеленой скатертью, две кушетки, два кресла. Дверь, ведущая в смежную комнату, резиденцию судмедэксперта, отворена настежь. Там Рита разговаривает с кем-то по телефону.

— Занята была, Сергей. Кроме того, очень плохо соединяют с Кабулом.

Значит, муж. Сердце у меня упало. Рита никогда не говорит о своем супруге, будто его и не существует. Но, конечно, все знают, что Сергей Иванович Счастливый, генерал-майор Советской Армии, служит сейчас в Афганистане. Однако это никак не влияет на мои отношения с Ритой. Иногда, мне кажется, я ловлю ее взгляды — то ли вопросительные, то ли насмешливые. И не могу сам от себя дождаться — когда же я наконец сделаю первый шаг. Вот и сейчас, это звонок из Кабула, и мне остается делать вид, что все хорошо и спокойно, мы все просто делаем одно дело и ничего личного между нами нет и быть не может…

Меркулов сидел за круглым, почти обеденным столом и своим бисерным почерком заполнял толстую дерматиновую тетрадь — «Дневник дежурного следователя». На столе стопка таких же коричневых тетрадей, десять штук, по количеству месяцев. Эх, и отличная детективная серия получилась бы, если наши мастера детективного жанра, вроде Семенова или Адамова, обработали бы все это сюжетное сырье. Я даже название этому циклу придумал: «Дежурный следователь, на выезд!» Но идея эта, конечно, порочна в своей основе — кто же позволит обнажать язвы нашего социалистического общества? Их нет и быть не может.

 

Чувствуя себя лишним в этом «театре драмы и комедии», я вышел в коридор, в курилку. Тут всегда интересно. Милицейский демос — шоферня, техслужба, проводники собак — в курсе всех событий. Тут за минуту нового узнаешь больше, чем за месяц из радио- или теленовостей. Слышен стук домино, ядреный милицейский мат. Кто-то сиплым голосом рассказывал:

— Зашли мы, значить, в подвал бериевского дома, а там скелетов — тьма-тьмущая! Наверное, штук сто, вот-те крест — честное партийное! Эксперт Живодеров говорит: «По всем признакам это бабы». Видать, как Берия какую девчонку использует, так ее охранак в подвал — и в расход…

Кто-то уточнил:

— Это точно. Мне сват вчерась в Сандунах рассказывал, будто Берия за свое царство с полтыщи девок испортил. Сват знает, он в 53-м истопником в МГБ на Фуркасовском работал…

Увидев меня, наш мерседесовский шофер, приземистый белобрысый старшина, сказал:

— Садитесь, следователь, сбацай вместо меня в домино, а я пойду сосну часок, оно, может, ночью не придется.

Я отказался от столь заманчивого предложения и вышел из курилки. Сиплый заканчивал свою историю про убийства в «замке Берия»:

— Начальства понаперло — тьма: из МВД, из КГБ, из ЦК КПСС. Постояли, помолчали и велели кости понадежнее закопать. Чтоб никто и никогда не откопал…

 

Меркулов по-прежнему сидел за столом и задумчиво чертил в дневнике следователя женский профиль с завитками у мочек ушей. Меня он как будто не видел, и я не знал, стоит ли нарушать его уединение. Вдруг из динамика над дверью послышался голос помдежа:

— Товарищ Меркулов, возьми трубочку, начальство из горпрокуратуры разыскивает.

Меркулов взял трубку, это был наш непосредственный шеф, начальник следственной части Пархоменко. Меркулов сидел ко мне в полуоборот, и я обратил внимание на паутинку морщин вокруг его глаз и раннюю седину на висках. Между тем он докладывал:

— Безусловно… Поставил в известность и КГБ, и МУР, и УБХСС… Уверен — через час мы будем все о нем знать… В первую очередь… Вы правы — через валютные отделы КГБ и УБХСС можно выйти на доллары. Но главная загадка — портфель! Не исключаю связи с иностранцами, совсем не исключаю… О, уже на контроле и в ЦК и горкоме. Что-то быстро, я вам скажу, Леонид Васильевич… Да, он мне очень даже помогает. — В этом месте разговора Меркулов неожиданно мне подмигнул. — Очень способный парень и, как говорится, подает большие надежды… — Это было явно обо мне. «Подает большие надежды» — комплимент малость сомнительный, но я все равно удивился, так как мне казалось, что Меркулов в ужасе от моих следственных талантов.

В кабинет вошел Грязнов и сказал с татарским акцентом, явно копируя майора Сабирова:

— Дижюрная следоватил, на виизд!

— Ты это, Грязнов, серьезно или шутишь?

Оказалось, очень даже серьезно. Ровно в полночь, под звуки гимна Советского Союза, наша бригада в полном составе выехала в гостиницу «Центральная».

 

 

18 ноября 1982 года,

4 часа утра

 

— Давайте-ка, братцы-кролики, еще раз прокрутим все с самого начала, — сказал Меркулов. — Попытаемся найти логическую связь между этими двумя делами. Всем хочется спать — понимаю, но завтра в девять… то есть уже сегодня, мне к руководству на ковер, докладывать об этих убийствах.

Мы только что вернулись на Петровку из гостиницы «Центральная» и опять сидим за круглым столом в кабинете следователя. Мы — это Меркулов, Козлов, Рита и я. Панюшкин с Рэксом отсутствуют за ненадобностью. Ждем Грязнова — его вызвали к телефону. Наконец Меркулов обращается ко мне:

— Может, ты начнешь, Александр Борисович?

— Хорошо. — Я откашливаюсь и выкладываю на стол еле видную четвертую копию протокола осмотра, что вел в гостинице под диктовку Меркулова.

— Итак, все началось вчера поздним вечером. Около двенадцати горничная пятого этажа сказала дежурной администраторше, что в 547-м номере произошло убийство.

Факты, как мне казалось, я излагал сухо и деловито, стараясь подражать нашему начальнику педантичному Лене Пархоменко.

— Молодая, спортивного вида женщина, которую обнаружили мертвой, в гостинице не проживала. Номер был забронирован постоянно на имя Виктора Николаевича Ракитина. Это узнал капитан Грязнов из картотеки администратора.

Грязнов был легок на помине — с озабоченным лицом он вошел в комнату и, не прерывая меня, сел за стол.

— Горничная не видела, — продолжал я, — как женщина прошла в номер, вероятно, у той были ключи. Проходя по коридору, горничная услышала голоса из номера — быстрый женский, как будто в чем-то оправдывающийся, и настойчивый мужской — он все спрашивал о каких-то дубликатах. Она думала, что там постоялец и не придала этому значения. Через некоторое время, сидя за своим столиком, услышала странный звук, как будто ветром захлопнуло окно. Встревоженная неясным подозрением, горничная побежала к номеру, из которого выскочили двое мужчин. Их лица она рассмотрела плохо: в коридоре было не очень светло, и у одного на голову был накинут капюшон. Этот в капюшоне был атлетического сложения, второй — тоже не дистрофик, но ростом поменьше, брюнет в коротком клетчатом пальто. Лифта они ждать не стали и побежали вниз по лестнице. Успела заметить — брюнет держал в руках зеленую сумку с клапанами из валютной «Березки».

Окончательно встревоженная бегством неизвестных, горничная подошла к 547-му номеру и, заметив, что дверь приотворена, вошла внутрь. На широкой двуспальной кровати лежала женщина, именно та, что часто приходила к Ракитину. Женщина не двигалась. Дежурная решила, что ей дурно. Она тронула ее, но тотчас отдернула руку — на белой кофточке под сердцем расплывалось кровавое пятно.

Я сделал паузу и закурил.

— …Смерть этой женщины наступила от огнестрельного ранения в сердце. Стреляли скорее всего из пистолета с глушителем. Гильзу мы нашли, пуля, по всей вероятности, осталась в теле. Мы произвели осмотр, допросили свидетелей: горничную, администраторшу, швейцара. Последний отчетливо видел убийц, уверенно описал приметы. Приметы точь-в-точь совпадают с теми, что внесены в протокол при беседе в Сокольниках: крупный блондин в куртке с капюшоном и брюнет в коротком клетчатом пальто.

Есть еще одна интересная деталь. Жилец 547-го номера Ракитин оставил у портье для этой женщины записку, которая из-за обычной гостиничной неразберихи не была передана по назначению. Вот ее текст: «Лера! Поехал на встречу с Бигги. Жди меня в номере. Виктор». Мы еще не знаем ее фамилии, но имя «Лера» — скорее всего производное от «Валерия».

Грязнову моя манера пересказа событий, видимо, действовала на нервы. Он все время пытался меня перебить, но Меркулов каждый раз жестом останавливал его. Поэтому я, не обращая внимания на Грязнова, продолжал:

— Швейцару показалось, что этих двоих у подъезда ждала машина — он слышал шум отъезжающего автомобиля, но не уверен, что именно они сели в него. Обстановка в номере свидетельствовала о том, что там был самочинный обыск: стол и кресла перевернуты, ящики тумбочек на полу, шкаф нараспашку. Полагаю, что эта женщина и жилец номера находились… в этой… в любовной связи!

Мое глубокое умозаключение всех неожиданно повергло в смех, даже спавший сном праведника Козлов проснулся. Я обиделся.

— Над кем смеетесь? так сказала горничная, а к голосу народа следует прислушаться! Выдвигаю версию — эта «спортсменка» убита людьми ее любовника, этого Ракитина, о котором мы пока, правда, тоже ничего не знаем. Поэтому, если отыщется этот гражданин, то убийство будет раскрыто автоматически!

— Не будет! — резко сказал Грязнов, и мы, словно по команде, повернули головы в его сторону. — Я пытаюсь вставить слово, но мне не дают. Только что звонил из Сокольников Братишка, труп опознан. Фамилия убитого — Ракитин. Ракитин Виктор Николаевич, жилец номера, в котором нашли убитой эту женщину!

Наступила пауза. Наконец, Меркулов изрек:

— Совершенно очевидно, дорогие товарищи юристы и иже с ними, что эти два преступления связаны между собой как по субъекту, так и по субъективной стороне, а говоря человеческим языком — личности преступников и направленности умысла. Предлагаю дела эти объединить и передать в Сокольническую прокуратуру для дальнейшего расследования. Ввиду позднего, вернее, раннего, времени, совещание за круглым столом объявляю закрытым. Отбой…

Мы расходимся по «своим» комнатам и укладываемся спать.

Я еще, наверное, целый час ворочался на жестком дерматиновом диване. Сказывалось психическое переутомление. Наконец волны сна начали накатывать на меня одна за другой. В один из этих отливов я успел подумать: «Впереди два свободных дня…»

Больше нас в эту ночь выездами не тревожили.

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...