Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 1 страница



 

 

Совершенно секретно

 

Генеральному Прокурору Союза ССР

товарищу Рекункову А М

 

Как Вам известно, нами по личному указанию Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Ю. А. Андропова проводится операция под кодовым названием «Экспорт», цель которой — выявление коррупции в системе внешней торговли.

Установлены связи отдельных ответственных сотрудников «Внешторга СССР» с руководителями крупных фирм западных стран Бывший первый замминистра Ю Брежнев, начальник главка В. Павлов, председатель «Технопромэкспорта» Ю. Смеляков и другие систематически получали крупные взятки в советской и иностранной валюте, а также в виде ценностей и антиквариата, а взамен выдавали иностранцам государственные секреты, в основном экономического характера, и предоставляли исключительно льготные условия для подписания контрактов, выгодных для этих фирм, но убыточных для нашей страны. По неполным подсчетам материальный ущерб, нанесенный ими Советскому Союзу, исчисляется в полтора миллиарда американских долларов.

Вчера на территории парка «Сокольники» был обнаружен труп начальника главка «Внешторга СССР» В. Н. Ракитина. По имеющимся у нас сведениям Ракитин был убит на бытовой почве неизвестными преступниками, скорее всего советскими гражданами.

По одной из версий, однако, в портфеле, похищенном у Ракитина, находились секретные документы, что дает основание для передачи данного дела органам государственной безопасности

Учитывая изложенное, просим изъять из Мосгорпрокуратуры и передать для дальнейшего расследования в Отдел особых расследований КГБ СССР дело по факту убийства В. Н. Ракитина.

 

Начальник 3 Главного Управления «Т» (научно-технических стратегических исследований) КГБ СССР

генерал-полковник госбезопасности

 

А. Серебровский

 

Начальник Отдела особых расследований при 3 Главном Управлении «Т»

генерал-майор госбезопасности

 

В. Кассарин

 

Совершенно секретно

 

Генерал-полковнику госбезопасности

Тов. Серебровскому А. Н.

Генерал-майору госбезопасности тов. Кассарину В. В.

 

Конституцией и законодательством Прокуратуре СССР предоставлены полномочия по осуществлению высшего надзора за точным и единообразным исполнением законов на всей территории страны, а также расследование всех особо опасных преступлений силами следственного аппарата Прокуратуры СССР с тем, чтобы органы госбезопасности смогли сконцентрировать свои усилия на внешнем фронте.

Исходя из этих требований Политбюро ЦК КПСС и лично Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова, данное дело должно быть расследовано моим аппаратом, поскольку, как Вы сами указываете, В. П. Ракитин скорее всего был убит на бытовой почве гражданами СССР, а не иностранцами или западной разведкой. Факт похищения у него портфеля именно с секретными документами еще не доказан. Однако и это обстоятельство не является основанием для изъятия дела из Прокуратуры СССР. Главное Управление «Т» КГБ СССР может поддерживать контакт со следователем Меркуловым К. Д., которому я поручил расследование вышеуказанного дела. Только в случае выявления причастности к убийству западных спецслужб это дело будет передано Вам.



 

Генеральный Прокурор Союза ССР

Действительный государственный советник юстиции А. Рекунков

 

 

 

18 ноября 1982 года

 

У нас а квартире испортилась уборная. Засорилась то есть. Извините за выражение, дерьмо переливается через край унитаза, когда наверху, на четвертом этаже спускают воду. В квартире напряженка. Бабки уверены, что унитаз должен чинить я как единственный мужчина в активе. Другой представитель сильного пола ужасающе храпит в угловой комнате после очередного запоя. Я стараюсь, как могу, — звоню уже час в домоуправление, но все сантехники на сегодня вымерли.

В перерывах между звонками пытаюсь читать «Известия». Глубокие соболезнования. Это по случаю смерти Брежнева… Беседа Андропова с Кастро… Растет производство товаров… Интервью с Ярузельским… Успешные операции повстанческих сил в южных районах Гватемалы… Мрачная статистика или прямая связь — это уже по нашей линии: «Повышение безработицы в США на один процент вызывает дополнительно 318 убийств, утверждают американские социологи». Наши газеты треплются только про разные там штаты и австралии. На совещании говорили, что цифра умышленных убийств за прошлый год подскочила к шестнадцати тысячам, а самоубийств — к тридцати пяти! Но про это, ежкин конь, ни одной строчки. Как будто у нас преступлений-то и вовсе нет!

Я положил газету на кухонный стол, мы ее выписываем всей квартирой в складчину. Следовательно, порядок такой: прочитал — передай другому.

Неожиданно в квартиру вваливается что-то вроде комиссии, шествие замыкает дядя Гриша — туалетный работник, как он сам себя величает. Во главе комиссии — красноносая баба из ЖЭКа. Она сразу же приказывает всем стоять по стойке «смирно» и начинает форменный допрос. Тема — что и когда мы бросали в унитаз. При этом она выразительно взглядывает на меня чаще, чем на других, хотя к засорению я не имею ни малейшего отношения — меня сутки не было дома.

Бабки-соседки встали в кружочек, сложив полные ручки под грудями, и выдают различные версии. Я в конце концов разозлился и заорал на красноносую, что, мол, искать виновных можно потом, а то говно сейчас протечет на второй этаж.

— Выбирайте выражения, молодой человек, а еще следователь! — завизжала баба. Я ей пояснил, что называю вещи своими именами. Оказалось, это называется фекальными водами. Век живи, век учись…

В это время со второго этажа все-таки привалили жильцы: фекальные воды начали капать на их газовые плиты.

Под общий шум мне удалось ретироваться в свою комнатенку. Что говорить, мои жилищные условия оставляют желать лучшего. Но я люблю Старый Арбат и мирюсь с переизбытком неудобств и соседей. Старушки-соседки томятся в ожидании переселения в рай, а я — в новый дом. Но обе наши очереди что-то безнадежно затянулись.

Конечно, мне неплохо жилось на Ленинском проспекте. Но два года назад моя мамочка вышла замуж за деловаря Сатина, директора какого-то торгового треста, и они тут же выпроводили меня из дома, организовав каким-то хитрым путем вот эту келью, темную и неказистую, напоминающую то ли товарный вагон, то ли камеру в Пресненской пересыльной тюрьме.

Делать было совершенно нечего. То есть можно было заняться чем угодно — пойти в кино, позвонить какой-нибудь знакомой девчонке… Не хотелось. Я сел на диван и уставился на розовую стену. На душе было одиноко. Последнее время чувство одиночества все чаще посещает меня. Это в двадцать пять! Дело не в квартире. Не думаю, что я был бы счастлив, ну, скажем, в роскошном особняке в «Заветах Ильича», где живут члены Политбюро. Даже на улицах Москвы я ощущаю свое одиночество. Пожалуй, один человек — одна женщина — мог бы сделать меня счастливее. Но это уже из области фантастики…

Очень хотелось есть. Но есть тоже было нечего. В кухне все еще шла унитазная баталия. Пойти что ли в какое-нибудь арбатское кафешко, съесть омлет с сыром и выпить кофе по-турецки? Я надел синий блейзер и даже повязал галстук. С брюками у меня было хуже, но ничего — джинсы тоже сойдут. Зазвонил телефон. Не думаю, что это мне — кто будет звонить служивому человеку в будний день?

— Алекс, вам телефонируют! — застучала костяшками в дверь Полина Васильевна, воспитанница давно ушедшего в небытие пансиона благородных девиц.

Звонил Меркулов. Ему, видите ли, показалось, что мне хочется приехать в прокуратуру, причем немедленно. Вот тебе и кофе по-турецки, товарищ Турецкий.

Под пронизывающим юго-восточным ветром и моросящим дождем, смешанным со снегом, я шел к новой станции метро «Арбатская» и, наперекор стихии, ощущал себя бодрым и сильным. Чувство одиночества отступало на задний план, дух поиска захватывал передовые позиции.

 

* * *

 

В вестибюле прокуратуры я стряхнул с себя капельки дождя, вдохнул аппетитный запах жареных пирожков, исходящий из столовой, расположенной в полуподвале. Устоять было невозможно — я быстро спустился в столовую, купил два пирожка: один — с капустой — проглотил тут же, не отходя от кассы, другой — с мясом — дожевал, пока поднимался по лестнице на третий этаж. Тронул ручку дверей кабинета Меркулова.

— Полковник, не стройте из себя целку! — донесся из-за двери чей-то разъяренный голос.

Ну что ж, вполне интригующее начало. Я нерешительно шагнул в кабинет. По кабинету, словно цапля по берегу озера, выхаживал полковник госбезопасности. На диване, развалившись, сидел плотный генерал с эмблемой внутренних войск в петлицах шинели. Это его голос звучал негодованием в верхнем регистре. Меркулов неопределенно махнул мне рукой — мол, располагайся, где сможешь. Сказав «здрасте», я уселся на подоконнике. Генерал глянул на меня, как на мебель, и продолжал орать:

— Как это вам ничего не известно о решении вашего начальства перекрыть доступ на ярмарку, вашу мать? Мои дзержинцы действовали правильно, согласно инструкции!

Значит, этот краснолицый генерал и есть командир знаменитой эмвэдэшной дивизии имени Дзержинского.

— Не знаю, товарищ генерал, по какой инструкции действовали ваши болваны, но операцию по поимке Ракитина они провалили, — полковник помолчал и добавил, — вашу мать.

Генерал покраснел еще больше и, вскочив с дивана, как петух, налетел на полковника, выкрикивая при этом исключительно непечатные слова. Полковник, хотя и занял оборонительную позицию, матерился в ответ с не меньшим усердием. Я корчился на своем подоконнике от еле сдерживаемого смеха. Ну и дела, товарищи из органов явно вышли из берегов. Где же хваленая чекистская выдержка?

Меркулов уныло переводил взгляд с одного на другого, левой рукой подперев голову, а правой играя металлической крышечкой от письменного прибора. Наконец ему, видимо, это здорово надоело — он с силой хлопнул крышечкой о мраморную подставку:

— Успокойтесь, товарищи командиры! Картина мне ясна. Вы, товарищ Павлов, — обратился он к кагэбисту, — вели своего американца, ничего не зная о Ракитине. А вы, товарищ Флягин, выполняли инструкцию, полученную от определенной службы КГБ, и на час задержали доступ зрителей в павильоны, не так ли? Теперь американец, возможно профессиональный шпион, спокойно уплывает завтра к своим капиталистическим акулам; портфель, которого он дожидался, исчез; Ракитин убит, его дама сердца тоже; убийцы спокойно разгуливают по Москве, если еще не укатили на заслуженный отдых в Гагры или… Ниццу. Так что операцию по обезвреживанию врага, товарищ полковник, выражаясь языком чекистов, вы просрали.

Ух, как полковник взвился при этих словах! А Меркулов, как будто бы потеряв интерес ко всей этой истории, стал копаться в ящике стола, выуживая оттуда различные бумажки. В комнате воцарилась напряженная тишина. Наконец он нашел бланки протокола допроса свидетелей и раздал их чекистам, коротко бросив при этом:

— Запишите свои показания.

Генерал и полковник, словно школьники, склонились над столом. Писали они долго, я как дурак все сидел на подоконнике, а Меркулов чистил стол.

Откровенно говоря, я не совсем понимал, что происходит. Что за американский шпион? При чем здесь «наши» убийства? Ведь дело Меркулов передал в прокуратуру Сокольнического района по территориальности? И тут я заметил, что в кабинете моего начальника произошла некоторая пертурбация: столик с графином переехал в дальний угол, а ненавистный мне фикус занял центральное положение у окна. Я даже присвистнул вслух от своей догадки, чем чрезвычайно испугал товарищей из органов. Дело в том, что у Меркулова начинается реформаторский зуд, как только он получает в свое производство новое серьезное дело. Очередная перестановка в кабинете явно свидетельствовала, что Меркулову (и, естественно, мне) предстояло расследовать дело о двойном убийстве — Ракитина и его подруги.

Самодопрашиваемые, наконец, закончили свою писанину, шлепнули листки на стол перед Меркуловым и, отдав нам честь, чеканя шаг, вышли из кабинета. В ту же секунду заверещал селектор, и голос секретарши городского прокурора произнес:

— Следователь Меркулов, вы просили засекретить дело Ракитина? Вас ожидают прокурор Москвы товарищ Мальков и начальник отдела по надзору за органами безопасности товарищ Фунтов!

Мсркулов провел по микрофону селектора несколько раз карандашом, что на его языке означало — сейчас буду. Он пробежал глазами показания, одно сунул в папку, а второе кинул на мой стол и быстро вышел из кабинета. Потом так же быстро вошел обратно, вытащил из пишущей машинки лист, бросил одну из его копий на мой стол, сделал носом и пальцами движение — «пока, мол, я у Малькова буду заниматься глупостями, займись делом» и на этот раз ушел надолго.

Я быстро прочитал машинописный текст:

 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(о соединении уголовных дел)

 

Следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Меркулов, рассмотрев материалы уголовных дел, возбужденных по факту убийства гражданина Ракитина и неустановленной следствием женщины, руководствуясь ст. 26 УПК РСФСР, —

 

ПОСТАНОВИЛ:

 

1. Принимаю во внимание указание Генерального прокурора СССР, поручившего лично мне расследование убийств, — принять оба дела к своему производству, засекретить их, присвоив гриф «сов. секретно» и вести следствие по спецправилам расследования секретных дел.

2. Ввиду того, что оба преступления связаны между собою, — соединить их в одном производстве.

3. Поскольку расследование вышеуказанных преступлений представляет значительную сложность, создать следственную бригаду в составе К. Д. Меркулов (бригадир), В. С. Грязнов (сотрудник МУРа) и А. Б. Турецкий (стажер следователя).

 

Следователь по особо важным делам

Советник юстиции К. Меркулов

 

Вот тебе и территориальность! Значит, Меркулова вызвал к себе Генеральный прокурор Рекунков, с утра пораньше. Но обычно прокуроры и следователи не торопятся принимать к расследованию нераскрытые убийства. Это дело нашей милиции — Московского уголовного розыска — искать убийц, прокуратура же собирает доказательства, изобличает преступников и направляет дело в суд. Дело пахло керосином, если ее сиятельство партия взяла это дело на контроль. Да, кстати, что там написал этот полковник из КГБ?

 

«Я являюсь начальником 3 отдела УКГБ по гор. Москве и Московской области. Наше подразделение занимается иностранцами, устанавливающими контакты с москвичами.

В гостинице „Белград“ в течение трех недель проживал приехавший для сбора материала о жизни советского общества американский журналист З2бигнев Подгурский (друзья зовут его Бигги). С момента его приземления мой отдел вел и разрабатывал его маршрут. Сам того не зная, Подгурский делал то, что хотели мы: встречался с людьми, которым мы подкладывали информацию для его книги, обедал за столиком с микрофоном, спал с „нашей“ женщиной. Она и сообщила мне, что 17 ноября у Подгурского встреча на ярмарке в Сокольниках.

Мы не знали человека, вступившего в контакт с американцем, поэтому мы шли от Подгурского. Мы решили проследить за этой встречей, но не придавали ей большого значения — многие московские фарцовщики пытаются сбыть свой товар иностранцам, и лучшего места для этой цели, чем сокольническая ярмарка, не сыскать.

Мы бы все выяснили, если бы этот человек дошел до Подгурского, но они не встретились. Лишь сегодня мы узнали, что этим человеком был ответственный сотрудник Внешторга Ракитин. Конечно, тут скрыта загадка — почему такой человек, как Ракитин, пошел на встречу с Подгурским? Непредвиденное обстоятельство спутало наши карты: мы ждали этого человека внутри, то есть на ярмарке, и не знали, что КГБ Центра отдаст внезапное указание руководству дивизии Дзержинского — задержать на час доступ людей на ярмарку. Это обстоятельство привело к тому, что мы не только упустили Ракитина и его портфель, но и как бы допустили его убийство.

Завтра, 19 ноября, Подгурский покидает пределы СССР. Мы договорились об этом с МИДом. Пока же мы следим за каждым его шагом: помимо микрофонов и телекамер в его номере, мы установили инфракрасные фотоаппараты, которые фиксируют любое его действие даже в полной темноте.

 

Протокол записан собственноручно.

Павлов».

 

Что-то не нравилось мне в этом объяснении. Не нравилось — и все. Хотя и смахивало на боевик. В голове вертелось пять тысяч вопросов. Но я знал, что Меркулов терпеть не может детской игры в почемучки. Так было и на этот раз. Он вернулся в кабинет, безмолвно дал мне подписать допуск и стал напяливать на себя пальто.

— Едем в морг на опознание.

— А… — я было раскрыл рот, толком не зная, что спросить, и потому замолк на полуслове.

Меркулов засмеялся:

— Вот именно, Саша, «а». Оставим все вопросы открытыми. — Меркулов вытащил свой «Дымок», присел на край стола, закурил. — Похоже, товарищ Турецкий, мы вляпались с вами в хорошее дерьмецо.

— Повторите, Константин Дмитрич, слово не понял! — весело сказал я.

 

 

Первая Градская больница расположена в самом начале Ленинского проспекта, между Нескучным садом и Министерством высшего образования, морг занимает в ней полуподвальное помещение в шестом корпусе. Когда подходишь к корпусу, не замечаешь никаких особых примет, если не считать трех фургонов-труповозок в глубине двора. Иногда можно увидеть катафалк — черный автобус, увозящий покойника в мир иной. Задние дверцы всех этих спецмашин сейчас открыты: при каждом удобном случае служащие стараются выветрить неистребимый трупный запах.

Несмотря на плохую погоду, во дворе нас ждали. У дверей с табличкой «Посторонним вход воспрещен» стояли двое — женщина лет за сорок и парень лет восемнадцати. Я понял — Ракитины. Они были удивительно похожи друг на друга — высокие, светлоглазые. Ракитина была, видно, в молодости красивой бабой, она и сейчас была еще ничего, только засушенная какая-то, а обильная косметика не могла скрыть глубоких морщин. Черная шляпка с вуалеткой, хотя и подчеркивала элегантность всего костюма, усугубляла старомодность ее облика. Ракитина сделала шаг нам навстречу:

— Здравствуй, Костя! Смотри, я сразу тебя узнала, а ведь столько лет прошло! Господи, вот ведь где пришлось свидеться!

— Здравствуйте, Виктория Ипполитовна, Вика! — Меркулов поцеловал протянутую для приветствия руку.

Это что за новости? Откуда он ее знает? А мне ведь ничего не сказал!

— Неужели, Костя, это правда, Витя убит? Как только ты позвонил, мы с Лешей сюда бросились. Машина нас ждет на Ленинском проспекте. — Ракитина говорила несколько манерно. — Пойдемте скорей, я должна на него посмотреть! — и она кивнула в сторону морга.

Сын взял ее под руку, с нежностью заглянул в лицо. Меркулов смерил их долгим взглядом, сказал сочувственно:

— А вы выдержите, Виктория Ипполитовна?

Вместо Ракитиной ответил ее сын:

— Мама выдержит! Мама все выдержит!

И мы пошли по гулкому больничному коридору, который вывел нас в анатомический зал. Несмотря на конец дня, за сепарационными столами работали патологоанатомы. Один из них — двухметровый лысоватый блондин, больше похожий на метателя молота, чем на врача, отделился от стола и, как был — в окровавленном фартуке и резиновых перчатках, — подошел к нам.

— Завморгом доцент Живодеров! — представился он. — Чем могу?

Я стал лихорадочно вспоминать, где это я совсем недавно слышал эту фамилию, на удивление «гармонирующую» с профессией патологоанатома? А-а, этот «сиплый» вчера в милицейской курилке рассказывал, что эксперт Живодеров осматривал скелеты в «замке Берия»…

Живодеров между тем, сощурив близорукие глаза, сказал:

— Костя! Сколько лет, сколько зим! Извини, брат, не признал сразу — богатым будешь!

Он, по-моему, собирался потрепаться с Меркуловым о минувших днях, но тот, кивнув на Ракитиных, перебил и спросил официально:

— Олег Всеволодович, покажи-ка нам мужчину из Сокольников, он числится за Счастливой.

Живодеров нисколько не обиделся и повел нас за собой. Наша похоронная процессия перешла в соседний зал. Там на цинковых столах лежали трупы, прикрытые ветхими, списанными простынями с черным клеймом «1-я Гр.». Столов было двадцать или больше. Я покосился на Ракитину — она держалась молодцом. Дойдя до середины второго ряда, Живодеров безошибочно сориентировался и, взявшись за угол простыни, плавным движением отвернул ее. Без кровинки в лице Ракитины неотрывно смотрели на покойника. Не шелохнувшись, Виктория Ипполитовна прошептала посиневшими губами:

— Это он…

Глаза ее были сухими.

Живодеров пропустил вперед молодого Ракитина, тот сделал несколько шагов и стал медленно опускаться на пол.

— Саша! — почти закричал Меркулов, стараясь удержать длинное беспомощное тело парня. — Отведи их в ординаторскую, пусть придут в себя.

 

 

Ракитины жили в знаменитой высотке на Площади Восстания. Этот и еще шесть небоскребов были построены по личному указанию товарища Сталина на семи холмах Москвы и по замыслу диктатора должны были увековечить его эпоху.

Семья Ракитиных занимала огромную пятикомнатную квартиру, оформленную по последнему слову жилищной техники. «Ничего себе живут! — подумал я. — Такую хату только в кино показывать!»

— Вы не обидитесь, если я вас приму на кухне? Мы и в лучшем времени любили здесь посидеть, посудачить.

— Для москвичей кухонный разговор — первое дело, — успокоил ее Меркулов.

— Только у нас правило — в квартире не курить, вы уж меня извините, — Виктория Ипполитовна даже чуть-чуть закокетничала, Леша же посмотрел на нее с укоризной.

Ну, я вам скажу, это была кухня! Я таких гарнитуров даже на выставках заграничной мебели не видел! Овальный стол из черного дерева, покрытый красным стеклом, окружали шесть того же дерева стульев с красными бархатными сидениями. Огромный холодильный шкаф красного цвета, черные кафельные стены. Хитро инкрустированные бесчисленные шкафчики для разной утвари. Меркулов осторожно отодвинул стул, я храбро последовал его примеру.

Пока Виктория Ипполитовна ставила на стол атрибуты чаепития, они с Меркуловым вспоминали милые подробности из их стародавней дачной жизни. Меркуловская семья жила в поселке старых большевиков в Кратово по соседству с Воеводиными, родителями Вики. Дед ее был последним из могикан ленинской гвардии. Он умер лет пять назад, и его именем названа одна из старо-арбатских улиц…

— Значит, Костя, ты в прокуратуре служишь? А мы все, признаться, думали, что ты в деда. Станешь, как и он, академиком, по аэродинамике или физике. А еще говорят — гены! Вот у вас в семье одни технари, только ты гуманитарный окончил. И в высоком чине? — Ракитина указала на две крупные звезды в бархатной петличке Меркулова.

— Советник юстиции. Что-то вроде подполковника, — Меркулов сказал это немного пренебрежительно.

— Что ж, это порядочно для твоих-то лет.

Ракитина отпила чаю. Воцарилось неловкое молчание.

— Да, в самом деле, Костя, — встрепенулась Виктория Ипполитовна, — о чем это мы? «Бурьяном заросли дороги юных лет…»

Ну и железная баба! Моя мамань на ее месте давно бы в обмороке валялась, а эта стихи декламирует!

— Константин Дмитриевич, могу я вам задать один вопрос? — наконец-то мы услышали Лешин голос.

— Ты можешь, Алексей, задать нам столько вопросов, сколько хочешь. Но боюсь, дорогой, что ответов у нас нет. Пока нет.

— Значит, вы не знаете, кто убил отца?

— Нет, не знаю. Не знаю — кто, не знаю — почему.

Молодой Ракитин тоже был немножко старомоден — вежливый, воспитанный, не по годам серьезный. Но мне он нравился. Во всяком случае гораздо больше, чем его мамаша. Леша прокашлялся и спросил снова:

— Если я вам смогу быть полезен — (мне показалось, что он сейчас скажет «милостивый государь»), — если я вам могу быть, чем-нибудь полезен, Константин Дмитриевич…

— Мы будем иметь это в виду, Алексей. Держи связь вот с Сашей, Александром Борисовичем Турецким, то есть запиши номер телефона.

Леша сказал:

— О, кей, — и достал из кармана записную книжку и «паркер». При этом он от волнения, что ли, опрокинул чашку с чаем на скатерть.

Ракитина зашипела:

— Безрукий! Помощник какой выискался! Иди в свою комнату и сидим там, если вести себя не умеешь.

Леша встал из-за стола и, на ходу дописывая номер телефона, сказал:

— Извините. Я пойду. Всего хорошего. — Заглянув матери в лицо, добавил: — Успокойся, мама.

Виктория Ипполитовна была прежней — сдержанной и надменной.

— Вика, может быть, вы расскажете нам немного о Викторе Николаевиче, о его работе, знакомствах, интересах. Знаете ведь, как бывает, незначительная с виду деталь может подсказать, что и где искать…

Ракитина сидела в кресле, сухая, строгая. Высокий гофрированный воротник белой блузки придавал ей сходство с английской королевой.

— Ну что ж, Костя, — она немного задержалась с ответом, — тогда я начну с самого начала, а вам судить, вам со стороны виднее.

Виктория Ипполитовна поставила локти на стол, подложила кисти рук под подбородок:

— Представьте себе, молодой человек, семью старых большевиков. — (Ага, понял я, она выбрала себе зрителя, так же, как театральный актер предназначает игру одному человеку, когда хочет, чтоб его понял весь зал. Функцию последнего, впрочем, выполнял Меркулов.) — Мой дедушка, герой труда, член партии с дореволюционным стажем. Бабка работала в секретариате Крупской. Отец всю жизнь служил в военной разведке, был заместителем начальника ГРУ, сейчас он в отставке. По настоянию мамы я стала преподавателем английского языка. Я — доцент МИМО. Двадцать два года назад я познакомилась с Виктором Ракитиным. Он был моим студентом, и, надо сказать, очень способным. Потом стал моим мужем, тоже поначалу довольно послушным. Виктор из простой семьи, откуда-то из-под Майкопа. Поэтому на семейном совете решили — этот молодой человек — воск, из которого мы вылепим, что пожелаем. Одним словом, мы решили сделать ему карьеру… Сообща… Не просто карьеру, а большую карьеру… Вы понимаете, о чем я говорю?

Я не очень понял, но чтоб не уронить свой авторитет, кивнул — кому-кому, а мне-то уж все давно понятно!

— Для этого у Ракитина были все данные — из рабочей семьи, раз, в биографии ни пятнышка, два, и, конечно, наши связи, три. У Виктора две специальности, он металлург и внешнеторговец. Сам академик Бардин говорил папе, что у Виктора толковая голова. Он легко защитился, имел труды по бокситам, золоту, алмазам! И во Внешторге, куда его устроил папа, он быстро пошел вверх. Поначалу Виктор многого добился. Его сделали начальником объединения. Потом начальником Главка, ввели в состав коллегии Министерства. А потом… потом что-то сломалось… — Тон Ракитиной немного смягчился, не было первоначальной навязчивой театральности в голосе и манере говорить. Прижав кончики пальцев к вискам и смотря в одну точку, она без подъемов и спусков, словно для записи на пленку, продолжила свое повествование.

Итак, Ракитина метили в заместители министра. Потом этот вопрос сняли с повестки дня, так как решили направить его в Вашингтон — советским торгпредом. Виктория Ипполитовна до ужаса была рада — кому ж из советских людей не хочется побывать в Америке, да еще с ее английским. Однако это назначение не состоялось, неизвестно почему. От огорчения она слегла даже в больницу — у нее начались эти приступы, которые теперь повторяются чаще и чаще. Виктор отмалчивался или давал невразумительные ответы на ее вопросы. Тогда Виктория обратилась к папе, а тот к своему приятелю — начальнику управления кадров Внешторга, бывшему комитетскому генералу. И то, что удалось узнать семье Воеводиных о Ракитине, привело их в ужас.

Формально к Ракитину прицепились за какое-то «алмазное» дело. Но на самом деле вопрос был значительно глубже. Он не соглашался с какими-то планами или директивами, исходящими непосредственно из ЦК и Политбюро, выступал на разных совещаниях, вплоть до ЦК и Совмина, и как «упрямый осел» отстаивал свою точку зрения о необходимости коренной перестройки внешнеторговых организаций за границей, призывал к сохранности, а не к разбазариванию народного достояния и прочее. У него даже нашлись последователи в академии наук и стратегических институтах, планирующих по заданию ЦК и КГБ всю внешнеторговую работу.

Все это было действительно интересно послушать, но с моей точки зрения не имело ни малейшего отношения к убийству, да еще таким допотопным способом. Ну, подался, положим, Ракитин в инакомыслящие, так у нас для этой цели психушки еще имеются. Но чтоб человека к осине проволокой за это прикручивать — никогда не поверю.

— Наверху решили, — Виктория Ипполитовна указала длинным накрашенным ногтем в потолок, — что это — ревизионизм, и Вите приписали политическую близорукость и даже приклеили ярлык — знаете, как у нас это бывает — «Антипартийного националиста»! После такого разноса Витина карьера, конечно, полетела под откос, а могло быть еще хуже, если бы не папины связи.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...