Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 3 страница



Меркулов мельком взглядывает на мое творчество:

— Занимаетесь программированием в свободное от работы время, товарищ Турецкий?

Меркулов потянул мою «блок-схему» к себе и довольно долго ее изучал. Я даже взмок от напряжения.

— Все правильно. Все правильно, Саша, — совершенно неожиданно для меня сказал он. — А логики нет и быть не может, потому что сами эти убийства — неправильные.

У Меркулова иногда бывают вот такие выражения, совсем вроде не по науке. Но я знаю, что он имеет в виду. На основании имеющегося у нас материала, этих двоих убивать вообще не следовало — «не было резону». Меркулов положил локти на стол и соединил ладони, как в молитве. У моего начальника этот жест означал крайнюю серьезность происходящего.

— Давай-ка, Александр Борисыч, не делая глубоких умозаключений, попробуем рассказать друг другу, что произошло.

…Виктор Николаевич Ракитин, начальник Главка Внешторга, работавший также на Главное разведывательное управление Генштаба Минобороны и стратегическое управление Комитета государственной безопасности, приходит в парк Сокольники, где в это время открывается ярмарка электронного оборудования, для встречи с американским журналистом Збигневом Подгурским. Он имеет при себе портфель (с секретными бумагами? ценностями? американской валютой?). Цель встречи неясна. Профессиональным шпионом Ракитин как будто бы не был — слишком уж большой оплошностью с его стороны было оставить у портье гостиницы записку для Валерии с именем американца. За Ракитиным следуют двое (следят? страхуют? преследуют?). Ему не удается встретиться с Подгурским, и через некоторое время его находят убитым жестоким способом. Портфель исчез. Вечером в гостинице «Центральная» убита балерина Куприянова, с которой, по всей вероятности, Ракитин находился в любовной связи. Убийцы ищут дубликаты чего-то, возможно, того, что было в портфеле. Арестован некто Волин, владелец значка «Мастер спорта», найденного на месте преступления. В багажнике его машины обнаружен пистолет с глушителем. В МУРе уверены, что Волин — один из убийц.

Меркулову же явно не нравится такое простое решение, остается ждать результатов различных экспертиз, вскрытий, допросов.

— Вот что, Саша. Не густо у нас с тобой получилось. Ерунда получилась, честно говоря. — Костя придавил в пепельнице окурок пальцем и тут же закурил другую сигарету. — Нам нужны контакты. Волина пока отдадим МУРу на откуп со всей остальной шантрапой. Нам нужны контакты, особенно Валерии…

Я понял, что Меркулов старается постигнуть логику преступников — те от Ракитина шли к Куприяновой. Значит, от балерины они пойдут (или уже пошли) по ее связям. Я где-то прочитал, что у преступника сто дорог, и он волен выбрать любую. А у следователя — только одна, та, которой прошел преступник. И мы с Меркуловым должны были нащупать эту одну-единственную тропу…



В дверь деликатно постучали, и в кабинет вошел капитан Вячеслав Грязнов. Он сиял, как олимпийский рубль: отутюженная серая шинель гладко облегала его долговязую фигуру, а узкие капитанские погоны отливали серебром.

— Товарищ стажер, разрешите обратиться к товарищу следователю! — шутковал Грязнов. — По указанию начальника МУРа прибыл в ваше наиполнейшее распоряжение!

Меркулов как типично штатский человек неуклюже приставил открытую ладонь к «пустой голове» и ухмыльнулся. Военного приветствия у него явно не получилось, он понял это сам и махнул рукой. Жест этот означал — чего уж там, Слава, проходи без церемоний, чувствуй себя у нас в прокуратуре, как дома, то есть, как в МУРе…

Грязнов намек понял буквально, снял шинель и бесцеремонно развалился в кресле напротив своего нового шефа.

— Ваши часики, Константин Дмитрич?

У меня возникло глухое раздражение — мы тут, понимаешь, вкалываем как черти, а этот долговязый капитан пришел шуткн шутить. Но Меркулов виновато улыбнулся и начал объяснять:

— Мне их дед подарил, а я забыл их вытащить из кармана брюк, вот они и искупались в стиральной машине. Это на сотом году жизни…

Зазвонил телефон. Меркулов снял трубку, жестом попросил нас не шуметь.

Грязнов принялся разгружать свой «дипломат». Достал круг копченой колбасы, банку красной икры, две банки икры кабачковой, с полкило балыка, кулек с апельсинами и коробку шоколадных конфет «Ассорти».

— Это я для Кости, — шепотом сказал он мне, — вернее, для его благоверной. Нас на Петровке по пятницам отоваривают, вот я и продублировал — что себе, то и твоему начальнику!..

Меркулов закончил разговор и теперь восхищенно смотрел на принесенные Славой богатства.

— Ну, дружок, спасибо тебе большое. У нас с Лидочкой сегодня будет праздник. У меня новости — мою Лелю выписывают через несколько дней из больницы, так что нам полегче будет. А то повар-то из меня никудышный.

— Да что говорить, Константин Дмитрич, без жены худо. Правда, какая попадется. — Грязнов поджал и без того тонкие губы и прищурился. Я знал, что от него ушла жена год назад. После десяти лет совместной жизни. Да ведь не каждая выдержит милицейского мужа — ни выходных, ни праздников — одна работа…

— Сколько я тебе должен, Слава?

— Шестнадцать рубликов и ноль копеек, — Грязнов снова обрел свой неунывающий тон и добавил: — Могу подождать до получки.

— Да, сделай милость, подожди уж. У меня, правда, есть рублей шестьдесят…

— Заметано, товарищ следователь, — говорит Грязнов и вытаскивает со дна «дипломата» тоненькую пачку бумаг. — А это я вам работенку подвалил, может, что-нибудь выудите полезное…

Меркулов уже тащил из пачки акт экспертизы по записной книжке. Я сорвался с места и стал читать из-за его спины: из Акта судебно-графической экспертизы следовало, что почерк, которым исполнена в книжечке запись «Леся — 15 р.», принадлежит гр-ке Куприяновой В. С. и что запись произведена в течение последних двух суток.

Я не совсем понимал, почему Меркулов так уж радуется, что эту запись сделала Валерия. Разве это не было ясно и раньше?

Затем мы посмотрели заключение дактилоскопической экспертизы — на лакированной обложке книжки были обнаружены многочисленные отпечатки пальцев самой балерины и ничьи другие. Причем эти отпечатки были несмазанными, отчетливыми, что говорило о том, что книжка не побывала в чужих руках, даже если этот «чужой» был в перчатках.

— Между прочим, у этой балерины не было ни подруги, ни родственницы по имени Леся. Я «прочесал» весь театр и соседей.

— Как это «не было»? — возмутился Меркулов. — Значит плохо «чесал». Ладно, это я сам… «Не было»! Скажи, Слава, не нашел, а то «не было». — Меркулов не на шутку разворчался, но Грязнов весело так сказал:

— Не расстраивайтесь, Константин Дмитрич, зато я вам подарок из Африки принес, — и Грязнов протянул еще одну официальную бумажку:

 

АКТ

технико-криминалистического исследования г. Москва, 19 ноября 1982 г.

 

Мною, экспертом-криминалистом Бочан Г. Г. на основании постановления следователя Мосгорпрокуратуры тов. Меркулова произведено технико-криминалистическое исследование обрывка денежного знака американской валюты — стодолларовой купюры — на предмет подлинности и способа изготовления.

Для сравнения была представлена подлинная стодолларовая купюра из Государственной казны СССР по специальному требованию Прокурора г. Москвы т. Малькова.

В связи с малыми размерами обрывка вопрос о подлинности печати остался не выясненным.

Спектральным анализом бумаги было установлено, что химический состав денежного знака, взятого для образца, существенно отличается от химического состава обрывка…

(Следовали многочисленные химические формулы и результаты реакций.)

Заключение: денежный знак, обрывок которого представлен для исследования, выполнен с металлического клише, близкого к подлинному. Бумага, на которой был исполнен денежный знак, отличается от образца:

а) по химическому составу,

б) толщине,

в) удельному весу,

г) краевому сечению,

д) степени зольности.

Вывод: представленный обрывок представляет собой часть фальшивой купюры. Характеристика бумаги обрывка по физическому и химическому составу близка к денежному знаку СССР — пятидесятирублевой купюре, изготовляемой на фабрике Госзнак.

 

Эксперт-криминалист Г. Бочан

 

И тут с моим начальником что-то произошло. Он медленно встал из-за стола и вышел на середину кабинета, плавно неся свое нескладное длинное тело по образу и подобию солиста цыганского ансамбля. Он хлопнул в ладоши и, запев —

 

Я возвращался на рассвете,

Был молод я и водку пил…

 

пустился в пляс, смешно ударяя себя ладонями по каблукам. Мы с Грязновым окаменели от этой самодеятельности. А следователь по важнейшим делам заливался:

 

И на цыганском факультете

Образованье получил!

 

Меркулов прохлопал себя от колен до груди руками, поклонился, сказав: «спасибо за внимание» и сел за свой стол как ни в чем не бывало. Тут наступила наша очередь с Грязновым веселиться. Мы ржали, как кони, наверно, минут десять. Меркулов уже углубился в составление какого-то документа, но мы видели, что он сдерживает улыбку.

Зазвонил телефон. Меркулов снял трубку, с минуту слушал молча. Грязнов шепнул:

— Это он от счастья, что его Леля поправляется…

Меркулов положил трубку на рычаг. Дописал бумагу и протянул мне листок:

— Сходи к дежурному прокурору, пусть Омельченко приложит гербовую печать и поставит свою закорючку!

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас! — Меркулов взглянул на часы. — Звонила Романова. Сегодня выходной, все начальство сачкует. Поэтому попросила нас организовать ей ордер на обыск и разрешить продлить задержание Волина на трое суток. Она считает, что Волин и есть тот самый высокий блондин, который убил Ракитина.

— И балерину, — торжествующе уточнил Грязнов.

— И балерину, — повторил Меркулов без энтузиазма.

— А вы как считаете, Константин Дмитрич, — напористо спросил Грязнов, — он это, ну, в смысле… убийца или нет?

Вместо ответа Меркулов сказал:

— Вот что, бригада! В три у меня назначено свидание сразу с тремя дамами. Двух уступаю! Выбирайте любую — Петровка или Ленинский проспект. Хотя нет! — Меркулов вдруг ткнул меня длинным пальцем в грудь. — Ты, Саша, едешь на Ленинский, а Слава — к Романовой!

Сбегав в основное здание к дежурному прокурору, я буквально через три минуты вернулся с оформленным постановлением в руках. Грязнов меня дожидался, а Меркулова и след простыл. Грязнов объяснил — умчался к жене, на Пироговку.

Снова зазвонил телефон. Грязнов рванул трубку:

— Да-да, так точно, товарищ подполковник! Ордер у меня. Еду, Александра Ивановна, только заброшу в морг следователя Турецкого…

 

 

Нет, все-таки она необыкновенно привлекательная женщина! Ей бы в Голливуде сниматься или в крайнем случае демонстрировать моды на Кузнецком мосту. А она трупы режет! Есть от чего с ума сойти.

Я наблюдал за Ритиными четкими, выверенными движениями. По ходу вскрытия она давала краткий комментарий, словно профессор Туманов в анатомичке Второго Мединститута, где мы, студенты-юристы, проходили судебную медицину.

— …Дефект на коже, который образовал снаряд, проникая в полость тела и мышцы, мы обозначаем как входное отверстие. Вот он — полюбуйся: кругоподобной формы с разможженными, неровными краями, как раз под сердцем…

Рита встряхнула мертвое тело. Приподняла голову балерины. Сильным движением скальпеля провела вдоль всего тела от шеи до лобка. Обнажились внутренности, кишки. Кровь брызнула на Ритин накрахмаленный халат. Пилкой она стала пилить грудную клетку и через несколько минут извлекла пулю, сразившую Куприянову. Мне стало не по себе, тошнота подступила к горлу.

— Саша! Ты принес другую пулю? — как ни в чем не бывало спросила Рита. — Перед твоим приходом звонил Меркулов, сказал, что задержали какого-то человека с пистолетом. Я хочу сверить калибр…

Скосив глаза, чтобы не смотреть на обезображенное тело, я положил в Ритину ладонь, затянутую в окровавленную перчатку, пулю, выданную мне Грязновым.

— Нет… не то.

— Как — не то?

— Потому что калибр не тот, — уверенно сказала Рита, — этот 7,62, а убита она из пистолета девятого калибра…

Рита кинула сначала одну влажную пулю в целлофановый пакет, потом вторую в другой и оба пакета передала мне. Я внутренне содрогнулся — пакеты были липкими. И еле сдерживался, чтоб не побежать сразу же в туалет, отмывать ладони.

Электрической пилкой Рита уже пилила череп, а потом острым скальпелем стала надрезать, словно грибы на предмет червивости, оголившиеся бело-серые полушария головного мозга. Рита, как шаман, все что-то приговаривала. Я прислушался — «чисто, чисто, чисто…».

Кто-то вошел в анатомический зал и остановился за моей спиной.

— Сюда нельзя. Вам кого, гражданин? — спросила Рита.

Я обернулся.

Опершись рукой о столик, за которым эксперты оформляют свои заключения, стоял неизвестный. Был он невысок, худощав, с широким бритым лицом, редкими волосами, в больших роговых очках. Одет хорошо, во все импортное. Откашлявшись, мужчина сказал:

— Я Куприянов, муж Вали… Вернее, бывший муж… Я только что прилетел из Варшавы… У нее родных почти никого нет, одна тетка, да и та очень больная. Она-то попросила меня подъехать, узнать насчет похорон…

— Извините, не знаю вашего имени-отчества… — обратился я к нему.

— Николай Петрович.

— Николай Петрович, вам говорит что-нибудь имя «Леся»? «Олеся»? Не было ли у Валерии Сергеевны подруги или родственницы с таким или похожим именем?

— Леся? — Николай Петрович отрицательно качал головой, но как-то неуверенно. — Нет, нет. Не припомню.

— Пожалуйста, Николай Петрович, если вспомните, позвоните по этому телефону. — Я протянул ему бумажку с меркуловским телефоном.

— Да-да, обязательно.

Рита попросила его посидеть в коридоре, и он, постояв немного, вышел, утирая уголки глаз ладонью. «Вот и состоялось опознание, — подумал я. — Впрочем, тут и протокол ни к чему, половина Москвы может подтвердить, что эта женщина — Куприянова».

Минут через двадцать Рита сказала санитару, чтоб зашивал, и, сняв перчатки и тщательно вымыв руки под краном, вышла в коридор. Я пошел за нею. Куприянов ходил по коридору — туда-сюда. Рита села на откидной стул, стуком ладошки подозвала его к себе. Куприянов послушно опустился на соседнее сиденье, положил локти на колени, закрыл лицо руками. Рита сделала знак, чтобы я оставил их вдвоем. Я пошел в ординаторскую. Оглянувшись, увидел, как Рита гладила Куприянова по согнутым плечам.

Минут через семь Рита вошла в ординаторскую, где я уже пил кофе с нянечкой, и сказала, что отпустила Куприянова и разрешила завтра захоронить убитую. Мне, конечно, следовало возразить, сказать: «Вы, доктор Счастливая, превышаете свои полномочия». Но я не стал капризничать: какая разница? Не мог же я в самом деле отменить эти похороны!

Мне очень не хотелось, чтобы Рита уходила домой.

— Хочешь кофе? — ничего другого я предложить не решился.

— Он здесь ужасно гадкий, — Рита подошла к обшарпанному шкафчику взять пальто.

— А у меня дома настоящее армянское жезвье — медное. Поехали, сварим отличный кофе!

От волнения мое предложение звучало слишком уж жизнерадостно. Я в ужасе ждал, что Рита сейчас повернется и скажет что-нибудь насмешливое или пропоет, как она уже однажды сделала: «Не нужен мне Саша Турецкий и Африка мне не нужна!» И Рита действительно повернулась и очень серьезно, в упор посмотрела мне в глаза, помолчала, обняв свое пальто, как ребенка, и потом негромко и почему-то немного грустно сказала:

— Если ты свободен, поедем к моим друзьям, а? — и потом скороговоркой веселее: — Они чуть-чуть сумасшедшие, но ужасно милые ребята. Только надо заехать куда-нибудь за бутылкой…

Нянечка, любопытно прислушивавшаяся к нашей беседе, удовлетворенно перевернула пустой стакан из-под кофе на блюдечко и одобрила:

— Вот уж хорошо-то, езжайте, погуляйте. Виданное ли дело — молодым цельный день в говнище возиться…

 

 

Человеческая жизнь — что тельняшка: идет полосами, то черная полоска, то белая. Но если кому повезет, то надолго. Как сейчас — обыск в квартире Волина проходил неестественно успешно.

В те часы, когда я наблюдал вскрытие, оперативная группа, получив от нас ордер на обыск, выехала к дому в Давыдково, где жил Волин. Нет, у него были не только гантели, гири и штанга. В его квартире обнаружили упаковки с дефицитными платками. Множество икон в мешках. Церковную утварь и старинные вещи музейной ценности. Серебряные монеты — общим весом более центнера! Ордена из драгоценных металлов — 75 штук. Не квартира, а музейный склад. Затем несколько портативных радиостанций импортного производства — с их помощью можно переговариваться на расстоянии в несколько километров. А за холодильником в углу валялись воровские приспособления — веревочные лестницы, ножовки, ножницы по металлу, мешки.

Раскрасневшийся майор Красниковский не мог сдержать радостного возбуждения. В течение последних двух месяцев в МУРе скопилась довольно пестрая информация о действиях какой-то шайки: из нескольких квартир похищены антикварные вещи… К клубу нумизматов один из коллекционеров постоянно подъезжает то на «жигулях», то на «ниве», то на «волге»… Задержан человек, перепродававший иконы иностранцам… И так далее. На оперативках отдела не раз ставилась задача выяснить: нет ли между этими, столь разными фактами логической связи? И вот — такая пруха!

 

 

Отстояв полчаса в очереди за водкой, мы катили по Люсиновской в сторону Даниловского рынка. Припорашивало легким снежком, и Рита включила «дворники».

— А по какому поводу гости?

— Ни по какому. Просто так. А кстати, сегодня День артиллериста. Я в некотором роде артиллеристка.

«Ну, связь небольшая», — подумал я, зная, что ее муж — генерал, командует в Афганистане артиллерийской дивизией.

Рита, похоже, угадала мои мысли:

— Я ведь год пропахала в Афганистане, мне Склифосовского курортом кажется после афганского кошмара. Каждый день сотни убитых и раненых. И своих, и чужих…

Вот тебе и на. Вот тебе и Голливуд! Я невольно покосился на изящные перчатки на баранке руля.

— Правда, за этот кошмар платят валютой. На машину я себе заработала. Но это все в прошлом…

«Если бы еще и твой муж оказался в прошлом, я бы не возражал!» — подумал я.

Рита как будто опять угадала — сказала негромко, почти не слышно:

— Роль генеральши мне тоже не очень удалась, — и резко нажала на газ.

Машину занесло на крутом повороте — мы свернули на огромный заснеженный пустырь, посреди которого стоял вросший в землю домишко. Рита выключила мотор, я неловко вылез из машины, держа за горлышки две бутылки. Рита, скользя сапожками по мокрому снегу, подбежала к маленькому окошечку и постучала, как азбукой Морзе, — раз-два, раз-два-три. Потом взяла меня под руку обеими руками и мы, обойдя домишко, подошли к входной двери. Около нее стоял… огромный синий «форд». Это настолько не вязалось с пустырем и избушкой, что жизнь для меня начала терять свою реальность.

Дверь открыли, и откуда-то из-под земли выполз маленький бородач с ясными глазами:

— Ритунчик, лапушка, ну сто лет тебя не видел. Саша, проходите. Я — Георгий, владелец этого дворца.

«Когда же это Рита успела обо мне сообщить?» — подумал я, и сердце у меня екнуло от какого-то радостного предчувствия.

Хозяин между тем осторожно забрал у меня водку и, любовно глядя на бутылки, поочередно их с нежностью поцеловал.

Из комнаты донеслись звуки ликования по поводу прибытия спиртного, и кто-то на пианино исполнил «Так громче музыка, играй победу». Из-за сигаретного дыма и полумрака я сначала ничего не увидел. Георгий, он же просто Жора, пытался представить мне участников вечеринки. На подоконнике сидела красивая толстая деваха с грустным лицом.

— Меня зовут Алена, — сказала она с какой-то безнадежностью в голосе.

— Она привезла холодец, — продекламировал кто-то театральным баритоном.

И тут я увидел, что за пианино сидит не кто иной, как знаменитый актер «Современника» Валентин Никулин.

— Ну, Вальку ты, конечно, знаешь, — махнув в его сторону рукой, сказал Жора, — А это Сеня.

Толстый человек в круглых очках вскочил и отрапортовал по-военному:

— Семен Штейнбок, химик-разведчик!

Все очень удивились, словно услышали об этом в первый раз.

— Объясняю, — продолжал в том же духе Сеня. — Особым правительственным распоряжением включен в группу ПВО по обнаружению бактериологически зараженных территорий. В случае бактериологической атаки с воздуха меня одевают в спецхалат и посылают вперед. Я ползу, и если возвращаюсь живой — воинским частям идти можно. Если не возвращаюсь — территория заражена.

Все засмеялись. Даже Алена. Из дальнего угла комнаты двое бородатых парней прокричали хором:

— А мы из ФБР! — и продолжали что-то темпераментно обсуждать.

— Врут! Это мои однокашники по халтуре, — сказал Жора.

Тут я разглядел, что огромная комната была художественной мастерской. Вдоль стен стояли оконченные и неоконченные холсты работ, выполненных в темно-коричневых тонах, среди них очень много портретов Алены. В одежде и без. Полотна мне очень понравились. Несмотря на мрачные тона.

Химик-разведчик разливал водку по граненым стаканам, все усаживались вокруг кофейного столика, на котором в огромной деревянной миске лежали остатки холодца и салата.

— А следователи как пьют — стаканами или рюмочками? — спросил ехидно Сеня.

Так! Про следователей тоже известно. Я покосился на Риту. Она скорчила невинное лицо.

— Полстаканами, — ответил я.

Все почему-то мне немножко поаплодировали, в том числе и разведчик.

Рита тихонько сказала мне в ухо — «За нас!». Я не верил, что все это происходит наяву.

Никулин запихнул в рот огромный кусок холодца и вернулся к пианино. Уселся на круглый вертящийся стул.

— Я вам сейчас, народы, исполню одну вещицу — прелесть! — сказал он с полным ртом и, проглотив кусок холодца, запел:

 

Ой, тошно мне,

Ктой-то был на мне

Сарафан не так

И в руке пятак.

 

Больше всех доволен своим выступлением сам Валентин. Он ржет, показывая прокуренные лошадиные зубы, и безо всякого перехода начинает играть необыкновенно хорошо и печально, напоминая при этом старого больного клоуна. Мы танцевал и — я с Ритой, Жора с Аленой. Земля уходила у меня из-под ног. Я обнимал Риту, и она касалась губами моей щеки, и я видел смятение в ее серых глазах. Нереальность происходящего принимала катастрофические размеры…

Вдруг Валентин резко прекратил играть и заорал:

— А почему у нас так мало баб?

И в ту же секунду раздалась барабанная дробь по оконному стеклу.

Валентин, как ужаленный, вскочил с вертящегося стульчика и с криком «Инка!» бросился не к двери, а к столику.

— Не пускай ее сразу! — неожиданным дискантом провизжал он вслед Жоре, который пошел открывать дверь вновь прибывшей Инке. Никулин налил себе полный стакан водки, залпом опрокинул ее себе в глотку и метался вокруг стола в поисках закуски. Мы все умирали со смеху. Валентин явно не имел в виду свою супругу, говоря о недокомплекте баб. Наконец Жора сделал вид, что справился с замком, и в комнату влетела Инка. Никулин уже сидел за пианино и блаженно пел что-то окуджавское. Супруга кинула на него подозрительный взгляд, но ее пока что интересовало что-то другое. Без всякого «здрасте», руки в боки, Инка задала вопрос:

— А кто это тут у вас на «форде» прикатил?

Все молчали. И вдруг Алена тоненьким голоском изрекла:

— Ну, положим я.

— Откуда это ты его взяла? — продолжала допрос с пристрастием Инка.

— Ну, положим, у одного американца, — ответила Алена и почему-то горько заплакала.

Жора показал Инке кулак и пошел утешать безутешную Алену, гладя ей колени и размазывая слезы по ее щекам.

Боже ж ты мой! Я давился от смеха, представляя грустную толстую Алену с холодцом на «форде».

А Инка уселась рядом с супругом, сверля его острым взглядом своих прекрасных синих глаз, но не с целью выражения любви, а стараясь определить степень его накачки. Инка мне явно не импонировала, несмотря на синие глаза. Она возвращала меня с небес на землю. Но я не хотел возвращаться из рая и потому, решительно подойдя к Рите и обняв ее за плечи, сказал негромко:

— Поедем ко мне.

Рита отрицательно покачала головой и спокойно ответила:

— Нет, мы поедем ко мне.

 

 

Шура Романова в это время как рыба об лед билась в своем кабинете с Волиным. Мастер спорта по самбо молчал, словно был глухонемым.

Романова служила в МУРе двадцать пять лет и почти пятнадцать лет занимала должность начальника второго отдела, и пятнадцать лет она не ведала покоя. Другой бы на ее месте давно свихнулся и глотал оконные шпингалеты или жевал галифе у своих подчиненных. Но Шура обладала приличным здоровьем и редким жизнелюбием. Подполковника милиции Романову трудно было чем-либо удивить. Даже явка с повинной какого-нибудь марсианина была бы ею сейчас воспринята как нечто самой собой разумеющееся.

Шура невозмутимо созерцала этого крепкого красивого мужчину, хорошо зная: пройдет день-другой, он нахлебается дерьма в камере внутренней тюрьмы, где ее лучшие агенты с ним как следует поработают, и тогда этот красавец, как пить дать, раскроет свой рот. Не таких храбрецов она тут обломала за двадцать пят лет службы…

 

 

21 ноября 1982 года

 

Меня разбудил пронзительный звон. Я приоткрыл глаза и увидел, как Ритина рука потянулась к будильнику. В комнате вновь воцарилась тишина.

— Поспи еще, — сказала Рита, — на этой неделе тебе досталось.

Я было послушался, прижался к Ритиному хрупкому плечу. Потом решительно привлек ее к себе. Рита не сопротивлялась…

 

Я не мог понять, что меня вновь разбудило. Я лежал с закрытыми глазами и силился припомнить свой сон. В нос ударил резкий запах горячего кофе. Бог ты мой! Я вскочил с кровати и обнаружил себя голым. Рванул простыню и, завернувшись в нее, пронесся в санузел. Прохладный душ окончательно привел меня в чувство и вернул память обо всем происшедшем.

Рита вышла из кухни в чем-то неимоверно пушистом, пепельные волосы собраны на затылке в конский хвост. Она поставила подносик с кофе и гренками на журнальный столик, подошла ко мне, обняла меня обеими руками за шею, прижалась.

— Рита… — выдохнул я из себя.

Мы сели на диван. Жевал я аппетитные гренки с трудом — неожиданное чувство неясной тревоги вдруг ощутилось где-то под ложечкой.

— Ты что, Саша?

Я хотел было притвориться — мол, совсем даже и ничего, все в полном порядке, товарищ! Но глянул в Ритины глаза и сказал:

— «Ты жена чужая…»

Рита взяла, нет, не взяла — схватила сигаретную коробку, та оказалась пустой. У меня тоже не было ни сигареты — Ритина компашка выкурила их вчера сообща.

Молча мы пили кофе. Чашку за чашкой.

Телефонный звонок резко разорвал напряженную тишину. Рита вздрогнула, как от удара. Сняла трубку.

— Да, — еле слышно сказала она. Потом долго слушала, лицо ее все больше приобретало растерянное выражение. Она уронила трубку на колени и прошептала: — Это Меркулов. Ему нужен ты.

От неожиданности я опрокинул кофейник на диван, кофейный осадок разбрызгался по обивке отвратительными коричневыми ляпками. Мы оба нагнулись за упавшим кофейником и сильно стукнулись лбами. Я схватил трубку и заорал:

— В чем дело, Константин Дмитрич?!

Меркулов долго кашлял на другом конце провода. Это были хитрости старика Хоттабыча — он давал мне время успокоить взбудораженную душу.

— Я уже Риточке (Риточке!!!) объяснил, Саша, в чем дело. Нам срочно надо ехать за город. Мне нужны вы все — ты, Рита и машина. Извини, друг, но уж так получилось, что я тебя вычислил…

Прикладывая холодные пятаки к ушибленным лбам, мы сели в «ладу» и помчались по пустой Фрунзенской набережной к Крымскому мосту, завернули на Садовое кольцо. Я уже не сердился на Меркулова, хотя все еще не понимал, как это он меня вычислил…

Рита, по-моему, даже была рада нашему приключению. Мы с ней болтали о пустяках, и я был счастлив, почти счастлив. Сделав мудреный разворот на Колхозной площади, мы въехали на Проспект мира. Рита резко затормозила у табачного киоска.

— «Столичных» нету, — глядя в пространство, ответил продавец.

— Сдачи не надо, — как можно таинственней сказал я, умудренный опытом.

Мужик тут же извлек из-под прилавка сигаретный блок.

Меркулов почему-то назначил нам свидание не у «Дома обуви» на Проспекте мира, на седьмом этаже которого была его квартира, а в сутолоке на ВДНХ. Еще издали мы увидели, как от выставочных касс отделилась его длинная фигура. Он был в коричневом драповом пальто. Ради воскресенья, что ли, он решил сменить свою прокурорскую шинель на штатскую одежду?

— Здравствуйте, ребята. Извините, что порчу вам воскресенье, но очень, очень нужно ехать, — говорил он, нескладно залезая на заднее сиденье. Я заметил, что карман его пальто подозрительно оттопыривается. Он перехватил мой взгляд и успокоил, — это я так, на всякий случай прихватил свой «вальтер».





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...