Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 5 страница



Защищая товарища, Красниковский сказал:

— Что-то, видать, не вытанцовывается у Славы!

Шура огрызнулась:

— Плохому танцору вечно яйца мешают! Он вряд ли появится в ближайшие сутки. Ждем еще от силы минут пятнадцать и отваливаем!

По Московской кольцевой дороге пер автобусный поток, спешили легковушки. Растет, растет столичный автотранспорт. Ежедневно по Москве шастает не менее миллиона машин…

Неожиданно полил дождь — косой, частый и со снегом.

В воздухе ощущался типичный для этих мест запах аммиака, напоминающий резкую вонь собачьей мочи. Он исходил от химического завода, расположенного у Южного порта.

— Уже без двух десять, а этот „король ипподрома“ как в яму провалился! — Романова устало откинулась на спинку кресла милицейской „волги“.

Майор Красниковский, капитан Потехин и шофер молчали. Они знали, когда начальница не в духе, лучше не встревать — нарвешься на ругань.

Погоня! Как много романтики заложено в этом слове! Вот по гладкому, почти пустому шоссе мчатся одна за другой две машины. Стремительные виражи. Руки водителя, вцепившиеся в руль. Потом — резкая автоматная очередь, Кровь. Ни одна приключенческая лента не обходится без подобных сцен. И мы — зрители, в общем, без особого удивления смотрим, как удирают, догоняют, падают, стреляют киногерои. В жизни не так все эффектно — надо ждать, неизвестно чего. Надо нюхать эту мочу. Надо растрачивать свою жизнь понапрасну.

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! Слышь-ка! Кажись он! — вскрикнул старшина-шофер.

Со стороны Москвы действительно показалась кавалькада: впереди мощный мотоцикл ИЖ, а затем красный „фольксваген“, машина для наших мест приметная. Они промчались так стремительно, что номеров никто не рассмотрел. За ИЖем и „фольксвагеном“ не менее стремительно несся голубой „жигуль“.

По радио проскрежетало:

— Первый! Первый! Я — второй! Я у него на хвосте! Следуйте за мной!

Это звучал искаженный динамиком голос Грязнова.

Романова сказала хрипловато:

— Быстренько пошли за ними!

Старшина-шофер переключил скорость, нажал на педаль, и облако газа показалось из выхлопной трубы.

Кофейная милицейская „волга“ с форсированным двигателем устремилась в погоню…

 

…Дорога между Алпатьевом и Фруктовой прямая, слегка под уклон. Слева, если смотреть по ходу движения, большое до горизонта поле. Справа тянется лесопосадка. Именно тут грязновский экипаж почти настиг „фольксваген“ Казакова. Еще одно-единственное усилие, и „король ипподрома“ схвачен! Мотоциклиста, который вроде бы ковырялся в моторе, увидели не сразу.

Гаибов, шофер грязновской машины, чуть сбросил скорость, и тут хлестанули выстрелы. Грязнов краем глаза успел заметить, что стреляет с колена проклятый мотоциклист! Он выругался. Посыпались осколки стекла, Гаибов упал головой на колени Грязнова.



— Слава! Гони! — крикнул старший лейтенант Нагорный и тоже сник.

Как ему удалось перехватить руль, дотянуться ногой до педали газа и при этом спрятать голову за приборным щитком, объяснить Грязнов не смог. Сам потом удивлялся, откуда взялось это умение в смертный час.

— Шура, Шура, — надрывался он, — нас обстреляли!

Рация молчала…

Машину круто занесло, и она, сильно осев на правый бок, замерла у обочины…

 

…Мотоциклиста Романова не видела — когда проезжали роковое место, его и след простыл. При такой мерзкой погоде было нелегко отличить грязновский „жигуль“ от любой другой машины.

— Рули, Кузьмич, вправо, то ж наш Слава! — заорала Шура. Подбежав к открытому окну „волги“, Грязнов сказал в сердцах:

— Сучий мотоциклист ранил Гаибова и Нагорного, а „фольксваген“ ушел! Вызывайте „скорую“ и ГАИ! Скорее!

Надежда на поимку Казакова испарялась. Тем более, что кроме „фольксвагена“ теперь предстояло ловить и вооруженного мотоциклиста, который прикрывал отход Казакова и его подручных.

Приехала санитарная машина и гаишники. Санитары забрали раненных оперативников и повезли их в районную Луховицкую больницу. С „жигулем“ дело обстояло хуже: оба правых колеса и радиатор были пробиты.

Грязнов забрался в „волгу“ Романовой, третьим на заднее сиденье, к Красниковскому и Потехину. В унылом настроении группа продолжала движение.

Проскочили Фруктовую. Прошли на скорости усадьбу совхоза „Грачево-Горки“. Тут случилась еще одна беда. В салоне „волги“ почувствовался запах горелого масла.

— Ах, ты, елки-моталки! — взъярился шофер. — Маслопровод пробило!

Пришлось остановиться и ждать подмоги от местной милиции. Романова повернула голову к своим помощникам:

— Эй, шо приуныли? — посмотрев на Грязнова, она не выдержала и засмеялась: по длинному носу капитана стекала дождевая струйка, смешно отделяясь капельками от изогнутого кончика — кап, кап, кап.

— Веселая канарейка! — воскликнула Шура и взяла из рук Грязнова его франтоватую кепочку: в двух местах были две маленькие дырочки от сквозной пули. — Как же это тебя не зацепило?

Слава испугался задним числом и схватился за затылок. Шура перегнулась через спинку своего сиденья и повернула грязновскую голову.

— Чуток зацепило, — тихо сказала она и чмокнула Грязнова в мокрый рыжий вихор.

 

* * *

 

В этот вечер дежурным по Луховицкому районному отделу был капитан Галкин. Вместе с ним на смену заступил лейтенант Федосов. Пульт связи, телетайп и радиостанция были его хозяйством.

В 22.20 зазвонил один из телефонов. Привычным движением Федосов снял трубку. И по тому, как нервно заходила его рука с авторучкой по странице журнала происшествий, Галкин понял: в районе произошло нечто из ряда вон. Глянул через плечо: совершено нападение на оперативную группу из МУРа. Сказал коротко:

— Оповести Москву, вышли людей! — а сам начал крутить диск другого телефона. Требовалось немедленно поставить в известность начальника. В окно Галкин увидел, как распахнулась дверь райотдела, выбежали сотрудники, вскочили в машину, и она на крутом вираже скрылась за углом.

Федосова дежурный усадил за телетайп, а сам пристроился к радиостанции — надо оповестить соседей. По телефону заказал разговор с Москвой, со своим главком. Торопил телефонисток: живее, милые, живее…

Когда в дежурную часть вбежал начальник — полковник Журавлев, и приказал поднять отдел по тревоге, о случившемся знали не только в двух милицейских главках — в областном и городском, но и в самом Министерстве внутренних дел страны, а посты Госавтоинспекции были приведены в готовность номер один и занимали позиции по всем направлениям, ведущим из Луховиц. Он сориентировал гаишников, что нужно искать одновременно красный „фольксваген“ и мотоцикл ИЖ. С приметами было жидковато.

Один из только что уехавших в больницу оперативников кричал по рации, установленной в машине:

— Место происшествия возле станции Фруктовая! Водитель Гаибов на операционном столе. Предстоит тяжелая операция. Он ранен в голову. Старший лейтенант Нагорный контужен. Бандитов преследует подполковник из МУРа Романова в машине нашего райотдела…

 

Но это было чистое вранье. Пардон, неточность. Романовская группа, поминутно останавливаясь и спрашивая местных жителей — не видал ли кто красную иностранную машину? — плелась в неизвестном направлении. Уверенность в скором и результативном завершении операции у всех начисто отсутствовала.

Миновали великолепный белый трехэтажный особняк на горе, окруженный глухим двойным забором и охранными будками. Одной стороной огромная усадьба упиралась в озеро.

— Заедем? — спросил старшина-шофер, притормозив у усыпанной гравием аллеи.

— Кузьмич! Ты что, спятил? Тут же Георгадзе проживает, секретарь Президиума Верховного совета! Он что, по-твоему, бандитов будет укрывать? Да за один намек генерал с нас три шкуры спустит! Давай сворачивай на шоссе!

С момента нападения до возобновления погони прошло больше пятидесяти минут, да на закрытие района тоже ушло время. В сумме оно дало окно, которое не удалось захлопнуть. Этого было достаточно, чтобы Казаков мог уже несколько раз закопать или откопать свой клад и умчаться восвояси. С большими деньгами и знакомствами нетрудно затеряться в Рязанской, Липецкой, а то и в Ростовской области.

 

 

— До завтра?

— До завтра.

Я целую Риту в щеку и долго смотрю вслед удаляющимся огням. Вот они и скрылись за поворотом на Сивцев Вражек. Я медленно поднимаюсь на третий этаж, стараясь не шуметь, прохожу по коридору. В моей двери записка, исполненная дореволюционным почерком одной из моих соседок:

„Алекс! Вам звонила Ваша матушка, четырежды вчера и трижды сегодня. Просила позвонить, когда вернетесь. П. В. Коробицына“.

Новости в Датском королевстве — я понадобился своей маме. Я смотрю на часы — сегодня звонить уже поздно.

 

 

Свою операцию по сокрытию ценностей Казаков провел до конца — все свез в наинадежнейшее место, оставив себе на расходы самую малость. И помощников своих спровадил: один на его „фольксвагене“ подался в Липецк, второй — мотоциклист — скрывался в лесу, в поселке у знакомого лесничего. Сам же Казаков решил двигаться к Черному морю, в Новороссийск, где у него был причал на уровне первого секретаря горкома. Быстро изменил внешность: поменялся верхней одеждой с одним из своих подручных, снял накладную бороду. Купив билет на поезд Москва-Новороссийск, он пристроился в укромном месте в вокзальном ресторане.

На вокзале нутром ощутил: Рязань, где он немало покутил на свои шальные деньги, стала для него чужой, того и гляди лягавые возьмут за горло. Вот и поезд. Он вскочил на подножку, как только сутулый проводник открыл дверь, чтобы выпустить на перрон женщину с ребенком. Уселся у окна в чужом купе в конце первого вагона, лицом вперед по ходу поезда — так было легче наблюдать за тем, что происходит на перроне, легче скрыться, если приблизится опасность. На пассажиров — двух черноволосых женщин и подростка, сидевших в разных концах купе, — внимания не обращал. Передние двери — вот что фиксировал его взгляд. Оттуда могло прийти возмездие. Но от возмездия он рассчитывал уйти, рассказать все „хозяину“, а тот найдет способ все замять, все утрясти, а может, и наказать тех, кто осмелился за ним погнаться. Со стороны посмотреть — устал человек, дремлет. Ночь несется за окном. Поезд, выйдя за круг вокзальных фонарей, отщелкивает километры…

 

 

22 ноября 1982 года

 

Старшины линейного отдела милиции на станции Рязань Сухоедов и Замотаев получили приказ методично прочесать станции и поезда. Начальство распорядилось „закрыть“ этот участок железнодорожной магистрали. Установку на розыск — „Ищите среднего роста брюнета с бородкой, одет в импортное пальто мышиного цвета“ — дала луховицкая милиция, которая и сама толком не знала, как выглядит разыскиваемый преступник. Об усталости не вспоминали. Оба были службисты. Боялись: в случае филонства товарищ запросто доложит о нерадивости напарника. Поэтому и маялись молча.

В новороссийском поезде все было, как в других скорых поездах. Открывали дверь в купе, на ходу взгляд направо, взгляд налево, наверх — по багажным полкам. „Гражданин, курить запрещается! Это вагон для некурящих!“ Двери, тамбур, грохот перехода, снова тамбур, который по счету…

В два с минутами Сухоедов, а за ним Замотаев открыли дверь, вошли в салон первого вагона. Сухоедов прошел вперед, к кабине машиниста, отметив про себя безрезультатность проверки и этого поезда. И тут Замотаев „срисовал“ джинсовый костюм — не наш, американский. Нет, искать приказано „бороду“, а этот чисто выбрит, в сообщении значится пальто мышиного цвета, а у этого не пальто, а куртка. Вот она, висит на вешалке — цвета хаки с зелеными пуговицами. На стук двери не обернулся. Дремлет. Нет, пожалуй, глядит в окно. Спокоен, на милицейскую форму не среагировал.

— Гражданин, простите, куда едем?

Вопрос просто так. На всякий случай.

Обернулся. Молчит. За спиной, на сиденье рюкзак, обыкновенный, туристский, каких миллионы. Что в нем?

И для напарника — громко, как сигнал, и для себя, чтобы оттянуть время, Замотаев спросил еще:

— Документики имеются?

Брюнет привстал. Сунул руку в карман, мотивированно — за документами. Сухоедов стоял уже рядом, в дверях. На взмах он среагировать не сумел. Удар пришелся под сердце. Следующий удар, направленный на него, Замотаев смог отвести — ухватился за лезвие и навалился на брюнета. Стал выкручивать руку с ножом. Бил ее по лавке, но никак не мог взять преступника на прием, отработанный в задержаниях. Да и ножа боялся. Увидев, что с напарником неладно, Замотаев наконец дотянулся до кобуры, выхватил свой „макаров“. Брюнет, воспользовавшись секундой передышки, прыгнул, как кошка, к двери, еще секунда — и он будет на железнодорожном полотне. Замотаев выстрелил в воздух. В пустом проходе вагона эхо выстрела прозвучало по киношному громко. В проеме двери убегавший вдруг дернулся и замер. Замотаев стал целиться ему в ноги, но выстрелить не успел — тот, к великому удивлению старшины, хватаясь руками за воздух, стал медленно оседать на пол.

На звук выстрела выскочил помощник машиниста.

— Как старший по наряду приказываю, — испуганно крикнул ему Замотаев, — до Ряжска гони без остановок! По радио передай: задержал вооруженного преступника! Он и мой напарник ранены!

— Старшина! Не имею права без остановок! С работы полечу! — кричал в ответ помощник машиниста.

Старшина побелел:

— Выполняй… твою мать!

Через две минуты по внутрипоездной трансляционной сети пассажиры услышали: „Скорый поезд Москва — Новороссийск по техническим причинам следует до Ряжска без остановок“. Помощник машиниста повторил это, наверно, раза четыре.

В 3 часа 16 минут новороссийский поезд подошел к станции Ряжск. В первый вагон вошло несколько человек в милицейской форме, врач и четыре санитара с носилками. Расстроенный Замотаев ждал их в первом купе, стоя в проеме двери с пистолетом в руке. Приказано было брать бандита живым, и старшина все недоумевал, как это, стреляя в потолок, он умудрился попасть ему в голову? На полках по обе стороны купе лежали два истекающих кровью человека. В кармане зеленой куртки брюнета был найден паспорт на имя Казакова Владимира Георгиевича и удостоверение заместителя директора Гастронома № 1 на то же имя. За поясом под джинсовой курточкой — заряженный импортный пистолет с глушителем, а в рюкзаке — нераспечатанные пачки новеньких сторублевок. И еще в рюкзаке оперативники обнаружили холщовый мешочек, в нем алмазы, крупные, по отзывам специалистов — южноафриканские…

 

 

Надо было во что бы то ни стало найти и арестовать подручных Казакова — того, что повел „фольксваген“, и мотоциклиста на ИЖе. Только они могли дать сейчас точные показания о том, куда Казаков отвез ценности своей банды. Поэтому романовская группа разделилась на две части. Сама Шура, оставив при себе Грязнова, обосновалась в Луховицком райотделе — занималась поисками мотоциклиста. Красниковского и Потехина отправили на „волге“ луховицкого, начальника в город Липецк. Там, по сведениям из Москвы, затерялись следы красного „фольксвагена“.

От Луховиц до лесничества было двадцать километров.

Поселок „Ольховский“, где жил лесничий Рябов, стоял в небольшой долине. Вокруг — поросшие сосновым лесом холмы. Четыре пруда. Наверняка рыбных. „И грибов в конце лета, наверно, полным-полно, — подумала Романова. — Побродить бы здесь с сыночками, полюбоваться этим лесом“. После нервно-бессонной ночи хотелось перевести дух, отдохнуть. В ее годы — уже сорок пять! — желание это было вполне естественным. Но это было лишь ощущение, не мысль… Мысли же работали в другом направлении. Из МУРа пришло сообщение: „Мотоциклист“ скорее всего некто Лукашевич Гелий Трофимович, 1949 года рождения, дважды судим за вооруженный разбой и хулиганство, полгода назад освобожден условно-досрочно, в Москве прописан временно, находится под административным надзором милиции… Способен на все…» Надо было взять этого вооруженного мотоциклиста без крови.

Местный участковый доложил: у лесничего Рябова видели гостя. Действительно приехал на ИЖе. В пять утра лесничий уехал с ним куда-то в глубь лесных угодий. Когда вернутся, неизвестно…

Сведения были полезными, но не давали ответа на основной вопрос: где теперь этот Лукашевич?

Шел восьмой час розыска. Все выходы из Ольховки прослеживались. Западня была готова, но «зверь» не появлялся, хотя бродил неподалеку.

Тревожно екнуло сердце, когда по рации донесся напряженный голос капитана Грязнова:

— Вижу Лукашевича. Едет на «газике» справа от лесничего. Разрешите действовать?

— Отставить! — сказала Романова глухим голосом. — Я сама!

На дорогу вышла одна Романова. Баба как баба, только одета лучше, чем местные из Луховиц. Просительным жестом случайного прохожего подняла руку — проголосовала. Машина остановилась. Романова мигом к правой дверце. Распахнула, схватила Лукашевича за рукав:

— Что в карманах? Руки за спину! Вылазь!

Грязнов и участковый выросли, как из-под земли. Навалились на «мотоциклиста» и, завернув ему руки за спину, извлекли из-за пояса тяжелый «ТТ» с двумя запасными обоймами.

Внешне Гелий Лукашевич был спокоен. Только желваки вздулись за скулами, да красные пятна пошли по лицу и шее.

— Вот и все, Лукашевич! — сказала ему подполковник Романова.

 

 

Геннадий Фролов, в прошлом известный боксер, а ныне телохранитель «короля» ипподрома, как затравленный зверь, метался по малознакомому городу, интуитивно чуял — за ним следят.

Два часа назад он оставил «фольксваген» в неприметном тупике возле Коммунистической улицы и вот теперь петляет по городу пешком, проверяет, есть «хвост» или нет…

Майор Красниковский держит дистанцию и неотступно следует за Фроловым. Он мог бы взять боксера давно и без шума, но знает, что тот должен явиться к своим дружкам — иначе в Липецк бы не поехал! Если уж взялись за дело, надо размотать всю сеть. Майор первый раз в Липецке, поэтому внимательно следит за передвижением — не сбиться бы с направления! Фролов ходит кругами, каждый раз возвращаясь к тому месту, где оставил машину. Он не знает, что на другом конце тупика уже давно стоит «волга» с притаившимся в ней капитаном Потехиным, а за углом — оперативная машина с ребятами из Липецкого угро.

Начинает светать, на улицах появляется все больше народу. Наконец Фролов входит в подъезд одноэтажного дома на Коммунистической, пристроенного к авторемонтной мастерской. Красниковский дал сигнал Потехину — мол, будь наготове! А сам, едва успев укрыться за грудой больших картонных коробок во дворе мастерской, увидел, что Фролов уже быстрыми шагами вышел из подъезда и пошел в противоположную от машины сторону. Что делать? Кругом полно народу — а если Фролов откроет стрельбу? Майор схватил картонку, взгромоздил себе на плечо и пошел наперерез Фролову. Тот покосился — ничего опасного, какой-то чудак с утра пораньше телевизор тащит. Красниковский поравнялся с Фроловым. Коробка отброшена. Пистолет к спине.

— Руки!

В пути Фролов говорит со злостью:

— Еще бы полчаса — меня бы в этом говенном Липецке не было! Оставил бы машину ребятам-автомеханикам, они бы этого фрица на запчасти разобрали…

 

 

«Закон сохранения веществ в природе, — думал Волин, — действует и в человеческом обществе. И наше — советское — здесь не исключение. Где повезет одному — другого ждет неудача. Так что в итоге удача и неудача друг друга уравновешивают».

В двадцать третьей камере ДПЗ ГУВД Мосгорисполкома — Дома предварительного заключения — все спали, кроме Волина. Только теперь, ворочаясь на неудобной клопиной постели на втором этаже нар и вглядываясь в зарешеченное черное окно камеры, он до конца осознал трагикомичность своего положения. В этом, правда, ему помогли своими квалифицированными советами соседи по камере, умнейшие мужики — адвокаты Фишкин и Губкин, арестованные по крупному делу о взятках в Верховном суде РСФСР. «Смешным» во всей этой истории было то, что его, Волина, третьеразрядного фарцовщика, спекулянта и воришку, задержали еще в пятницу, и он припухает в этой вонючей дыре на хлебе и воде без права передачи уже третьи сутки, клеют ему мокрое дело, а эта сволочь, которая втравила его во все махинации, была выпущена кретинами-сотрудниками МУРа из его машины как «случайный попутчик». Но ведь именно ему — Юрочке Леонову — принадлежит этот «лимон», все эти вещички, все ценности, найденные в машине, а также при обыске у Волина и его родственников в квартирах! От одной мысли, что этот негодяй спит сейчас на пуховой перине с очередной пышнотелой блондиночкой, а его, Волина, тут жрут клопы, — тошнота подкатывала к горлу. Несправедливость жгла душу, гнала сон.

К вонище, к табачному дыму, к запаху мочи, кала, немытых тел Волин успел принюхаться и почти не замечал их. Но к чудовищному храпу соседа снизу привыкнуть никак не мог, как ни силился. Он бы дьяволу продал душу, только бы не слышать этого протяжного с пристоном храпа.

А хуже всего было то, что вчера он дал дежурному прокурору ложные показания. Он сказал этому советнику юстиции, когда тот обходил камеры и спрашивал «на что жалуетесь», что все деньги, пистолет и платки с люрексом ему подложила эта проклятая милиция в тот момент, когда он со своим знакомым ходил в «Березку», чтобы подобрать костюм к Новому году. Что он настаивает на специальном расследовании и наказании этих чинуш за нарушение соцзаконности… Нет чтоб рассказать всю правду… Объяснить по-человечески, что все это не его, что он лишь случайный человек в этом деле. Шестерка! Но главный промах допустил он со значком. Черт дернул его за язык сказать, что свой значок мастера спорта он всегда носил в лацкане пиджака и только на днях где-то обронил. На самом деле история была совсем иная…

В июле, нет, в августе он играл на бегах, делал крупные ставки. Все поставил тогда на «Топаза» и… проиграл. Хотелось отыграться, взял в долг у Казакова… И снова продул. Снова попросил, кажется, тысяч десять; «борода», хитрая бестия, сказал, что у него принцип — на слово никому не верить, даже родной маме: давай что-нибудь под залог! А что дашь, если пустой. Вот он и выложил Казакову тогда все, что имел, — партийный билет и этот самый значок. Ни партбилета, ни значка Володечка пока не вернул. Не раз просил, но тот отвечает: «Когда должок полностью отдашь, бездарный коммунист, тогда и барахло свое получишь!» Вот он какой злодей, этот Володя Казаков, король ипподрома. Из-за этого долга пришлось тогда и в церковь персть за проклятыми иконами — пять тысяч Володечка списал за это дело… Пять тысяч еще висят проклятым грузом…

Другое дело «волга». Волин отлично знал, что она ворованная, что номера на двигателе и на шасси перебиты пуансонами. Знал, но купил! Жадность человеческая — цена уж очень была дармовая! Но это отдельный разговор. Не он же, в самом деле, угонял эту машину!

Вот и выходило — где одному везет, другого ждет неудача. И в этот момент Волина осенило: а что если сказать правду? Не всю, конечно, а хотя бы самую малость?! Черт с ними со всеми, и с Володей, и с Юрочкой! Против МУРа они не попрут! Не выполнят своих угроз — «про меня ни слова, а то из-под земли достану!»

Так на смену одной форме страха — страха перед мафией, пришел другой страх — страх перед тюрьмой, перед долгим лагерным сроком отсидки…

Волин спрыгнул с нар. Подошел к железной двери. Отчаянно забарабанил кулаками по ней. Разбуженные стуком, сокамерники заматерились, просыпаясь. За высветлившимся на секунду глазком в двери надзиратель сказал, зевая:

— Я тебе, падла, постучу. Щ-щас переведу у карцер! Тама стучись головой об стенку хоть цельную ж-и-и-и-сть… А то, вишь, какой грамотный нашелся, с-у-у-ка…

Но Волин, доведший себя ночными мыслями до полусумасшедшего состояния, орал на всю Петровку:

— Открывай! К следователю хочу! Веди к следователю, говорю! Показания давать буду! Меркулов его фамилия!

 

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОХОТА НА ВОЛКОВ

 

ТЕ ЖЕ И КАССАРИН

 

 

22 ноября 1982 года

 

У начальника следственной части горпрокуратуры Леонида Васильевича Пархоменко продолговатое интеллигентное лицо, внимательные карие глаза за крупными стеклами очков с золотыми дужками и густая каштановая шевелюра с проседью. Но при всем этом внешне он страшно смахивает на осла.

Широким жестом Пархоменко приглашает меня сесть, и я плюхаюсь в мягкое кресло напротив его стола. С минуту назад я столкнулся с ним в вестибюле прокуратуры, и он, как будто вспомнив что-то, дружелюбно сказал: «А-а, Турецкий! Мне как раз надо с вами переговорить!» И вот теперь я жду, что он мне скажет.

Но Леонид Васильевич посмотрел на часы — рабочее время еще не наступило, мы начинаем в десять, потом чиркнул спичкой, задымил «Беломором» и, поудобнее усевшись в своем начальническом кресле, продолжал молчать.

— Саша! — неожиданно он назвал меня по имени и прозвучало это почти задушевно, по-дружески, будто начинается разговор не начальника с подчиненным, а двух товарищей по нелегкой следственной работе… — Саша! — сделав глубокую затяжку, повторил начальник и придвинул к себе серую папку с надписью, сделанной тушью, — «Турецкий А. Б.». — Скоро конец твоей стажировки и мне бы хотелось перед коллегией прокуратуры, перед аттестацией… одним словом, уточнить некоторые детали твоей работы у нас…

Пархоменко опустил голову и уперся подбородком в грудь. Он изучал мое личное дело. Я уже был наслышан о знаменитой пархоменской картотеке. Много лет Пархоменко занимается невообразимой хреновиной — ведет досье на каждого из своих сотрудников — от секретаря до важняка. И его можно было бы понять, если бы он делал заметки о том, например, какие у того или иного члена коллектива достижения, какие он допустил промахи, ну, в конце концов, как среагировал на замечания начальства. Но дело в том, что Пархоменко ежедневно вносил своим четким почерком в аккуратно разлинованные листы все, что ему доносили стукачи — сколько граммов водяры выпил следователь на вечеринке по поводу 7 ноября, кто с кем переспал после этой вечеринки и так далее. У меня дрогнуло сердце — вдруг ему известно про… Риту? Но Пархоменко продолжал:

— Ну как работается? Как Меркулов, не обижает? — Он пытливо устремил свой взор на меня, как будто пытался что-то разглядеть в моей душе. Даже привстал.

— Да какой начальник не обижает… — начал было я с притворной шутливостью в тоне. Но Пархоменко не намерен был уходить от серьезной темы:

— Константина Дмитриевича мы считаем опытным работником… Но у него есть… как бы сказать… свои завихрения… — и Пархоменко крутанул пальцем около виска, — самостоятельность следователя по делу, находящемуся у него в производстве… я имею в виду процессуальную самостоятельность, предусмотренную сто двадцать седьмой статьей процессуального кодекса… штука серьезная… но до определенного предела. Пока она, так сказать, не идет вразрез со статьей сто двадцать седьмой прим… Это полномочия начальника следственной части. А начальник следственного отдела осуществляет что? Осуществляет контроль! Контроль за деятельностью следователя! А как уследить за таким, как Меркулов, спрашивается? Если он, как угорь, из-под контроля уворачивается: я сам, мол, с усам! Вот приходится, Саша, самому ужом быть, чтобы за такими вот, как твой Меркулов, вовремя уследить. Для его же, между прочим, пользы! В противном случае он таких дров наломает, что партия ни меня, ни его по головке не погладит! А ты ведь в его бригаде! Так до аттестации дело может и не дойти!

Пархоменко нес явную ахинею. Моя аттестация ни в какой мере не зависела от действий Меркулова. Просто Пархоменко решил меня завербовать в сексоты, чтобы не кто иной, как я, докладывал ему о поступках неуправляемого Меркулова. Надо сказать, нюх у Пархоменко был собачий. Если бы не вчерашняя поездка в Болшево, явно без ведома начальства, у меня еще были бы сомнения. А вдруг нас выследили, и Пархоменко спросит меня сейчас об этом в лоб? Он еще долго и пространно говорил и говорил, а я все думал, что же мне делать?

— Ты понимаешь, о чем я говорю? — спросил Пархоменко.

— Не совсем. Извините, Леонид Васильевич.

— Так… так… Одним словом… — Пархоменко отодвинул пепельницу с докуренной папиросой. — Саша, я только что говорил с прокурором Москвы товарищем Мальковым… Мы приняли решение. Но я хотел, чтобы ты, как комсомолец, понял нас правильно… Не превратно…

Да ты со своим Мальковым — хотелось мне ему сказать — да ты со своим Мальковым не стоишь и плевка Меркулова. Мне здорово повезло, что я попал к нему на стажировку. За эти пять месяцев я уяснил, что Меркулов при любых обстоятельствах остается человеком. А это, ей-Богу, нелегко, особенно в работе с человеческими судьбами. И на этот раз, хотя я еще не знал — почему? — Меркулов видел какую-то другую сторону в деле Ракитина. Поэтому он шел на явные нарушения закона, но я на все сто процентов был уверен, что Меркулов прав, хотя и не находил этому объяснения. Пока…

— …Ну, мы решили попросить тебя, — продолжал гундеть Пархоменко, — как просят старшие товарищи младшего… Как коммунисты. Ради дела, конечно… Только ради пользы общего дела, которому мы служим! Каждый день ты должен мне приносить рапорт о том, что ваша бригада сделала за день по этому делу… По делу Ракитина, одним словом… Это очень важно… От этого участия зависит и твое будущее — сработаемся ли мы с тобой или нет… И чтоб об этом никто не знал!





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...