Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 7 страница



— Нет, почему же, — Соя-Серко заставила себя беззаботно улыбнуться, — наверное, есть. Сразу как-то не припомнишь.

— Надо вспомнить. Я не настаиваю, я советую. В конце концов, коллекцию-то украли у вас, и вы должны быть заинтересованы в раскрытии преступления не меньше меня. Ведь какие ценности унесли, шутка сказать! И какая старина! Чуть не прошлый век!

— Прошлый, даже позапрошлый, — горестно качнула точеной головкой потерпевшая, — еще отец моего свекра собирать начал.

— Тем более. Поэтому я и спрашиваю, есть ли у вас какие-нибудь подозрения? Ну, в смысле наводки?

— Знаете что, давайте я еще разок подумаю. Дома. Постараюсь, вспомнить.

— Подумайте, — с важность сказал я. — А мы тут пока всех этих… ваших… проверим. Надо же искать — куда денешься. Вот и Попович по вашей просьбе жалобы пишет!

— Какой Попович? Какие жалобы? — вздрогнула Соя-Серко, как бы не понимая, о чем идет речь. Это замешательство меня удивило. Мне показалось, что она не наигрывает, действительно не знает ничего о жалобе.

— Какой Попович, говорите? Да у нас один Попович, космонавт, дважды герой. Вот, полюбуйтесь, его жалоба на листе дела пятьдесят три. — Двумя пальцами я вытащил из вороха неподшитых бумаг жалобу Поповича — полстраницы занимало перечисление заслуг Павла Поповича: дважды герой, заслуженный космонавт, депутат, председатель федерации Спорткомитета, глава Союза дружбы СССР с какой-то зачуханой нашей африканской колонией.

— Да что же я горожу! — воскликнула Алла, даже прищелкнув себя ладошкой по лбу. — Конечно же, я обращалась к Павлу — просила похлопотать, посодействовать… Но это давно, вскоре после кражи коллекции… Вот дура какая! Просила помочь, а теперь отказываюсь!

Алла Александровна улыбнулась с прежней открытостью. Но мне показалось — она не была уверена, что вспомнила о своей просьбе.

— Бывает, бывает… Так что, я жду вашего звонка? — Я старался сохранить хорошие отношения с приятельницей знаменитого космонавта.

— Насчет этого Юрия? — спросила она, крепко пожимая мне руку.

— Не только. Вообще насчет этого круга людей.

— Да, да, я поняла.

— Тогда прекрасно, до встречи!

Соя-Серко вышла, а я набрал мамин телефон. В трубке долго раздавались длинные гудки, я уже начал нервничать — не случилось ли чего… Наконец, запыхавшийся мамин голос:

— Алло, слушаю…

— Мам, это я…

Мамин голос теплеет:

— Ты, сынок! Мы ждем тебя, Сашенька. Я звонила много раз… Тебя нет и нет… Приезжай вечером!

Придерживая трубку, я одновременно собирал протоколы по делу Соя-Серко, по-быстрому запихивая их в папку.

— Чего это вдруг? — спросил я, зная, что мать не поклонница званных ужинов. — По какому поводу? В связи с чем гости?



— Соскучились, сын, это раз, ведь давно не виделись…

— А во-вторых?!

— …Павел Семенович, знаешь, корит: чего, мол, Саша не появляется. Ну и хочет тебя со своим другом познакомить… это насчет твоей работы. Друг, знаешь, большой человек. Может устроить тебя на приличное место. С хорошим окладом… С перспективами… Не то что эти твои сто сорок…

Я разозлился. Не люблю, когда мою профессию задевают — малый оклад и прочее.

— Знаешь, мать, мне некогда. Сейчас у меня одна деловая встреча, потом другая, не обещаю.

— Саша! Я тебя очень прошу! Сделай это для меня. Приезжай!

У нее, у моей мамани, иногда возникают такие офелиевские нотки в голосе, что я не могу устоять. Я сказал:

— Ладно, заеду. Рано не обещаю. Где-то между девятью и десятью. Годится?

— Годится! — повторила мать, и я опустил трубку на рычаг.

Моя пятидесятилетняя мать, в сущности, еще девочка — своим умом не живет, вечно слушает чужие советы.

Через минуту я вышел из кабинета, а еще через минуту — из нового здания следственного управления Мосгорпрокуратуры. Я спешил на свидание с Меркуловым. Начавшийся утром дождь со снегом не прекращался. Я шел по Новокузнецкой в сторону Павелецкого вокзала. По Садовому кольцу текли талые лужи. Машины двигались черепашьим шагом. Рабочие в желтых жилетах цепляли покореженный «москвич», чтобы отбуксировать его в гараж.

 

 

Список неотложных оперативных и следственных мероприятий по результатам муровских ночных приключений, составленный Меркуловым, был вручен Вячеславу Грязнову. Капитан, поспав пару часиков после сумасшедшей ночи, носился по городу — организовывал внеочередные экспертизы и исследования, поднял на ноги Центральное адресное бюро, перевернул картотеку Первого спецотдела МВД. Его еще хватило на то, чтобы составить толковый рапорт, и теперь он сидел в романовском кабинете, тупо уставившись в потолок. На приветствие Меркулова безучастно ответил:

— Привет.

Меркулов почувствовал себя прямо-таки виноватым перед Славой — сам-то он благоухал всеми запахами венгерской кухни и токайского вина.

— Послушай, старик, может, тебе хоть чаю организовать?

— Не-а, — равнодушно махнул рукой Грязнов. Единственное, чего ему сейчас хотелось до смерти, это — снять промокшие насквозь туфли.

— Александра Ивановна, — обратился Меркулов к Романовой, — давайте отпустим капитана домой, а?

Романова сорвалась с места:

— Та што ж ты тут проедаешься, Вячеслав?! Давай, вали домой, чтоб духу твоего здесь зараз не было!

— Ну тогда я пошел. — Грязнов немного опешил от Шуриной грубой нежности. Он встал и без «до свидания» зашагал к двери, отчаянно чавкая ботинками.

— Чего-то он как пыльным мешком ударенный? — спросила Романова шепотом, как только Грязнов прикрыл за собой дверь.

Меркулов пожал плечами, но про себя подумал: «И правда ударенный». Он взял подготовленные Грязновым материалы — ну и наработал Слава! — и начал читать рапорт. Так, ну, с Лукашевичем и Фроловым все ясно, лесника и авторемонтную шпану милиция взяла в разработку. Ага, Казаков. Это то, что мне нужно.

— Нет, ты посмотри, Александра Ивановна, что наш капитан раскрутил!

Действительно «раскрутка» Грязнова смахивала на необычайные приключения патера Брауна. Дело в том, что при проверке содержимого карманов Казакова было обнаружено его неотправленное письмо. Письмо это само по себе было неинтересно — просто жалоба на плохое обслуживание в московском автомобильном центре. Оно привлекло внимание Грязнова сначала своей чудовищной безграмотностью. Он, было, подумал, что этот замдиректора «косит» и нарочно написал с такими умопомрачительными ошибками. Но потом ему показалось, что когда-то давно он уже встречался с подобным «правописанием»: «задержшка», «кокой-то», «фотогрофирували». Особенно эти «задержшки» не давали ему покоя. Через несколько минут он уже мог поклясться, что он знал этого Казакова раньше, но вот фамилии такой — «Казаков» — он в делах не встречал. Мама родная! Как же я забыл! Да ведь он «брал» его, этого рецидивиста, по делу об убийстве директора клуба в Пензе десять лет назад! Грязнов тогда начинал свою карьеру в качестве опера в Пензенском угро. Потом этот Казаков, или как его там фамилия, дал деру за день до суда, зарезав охранника самодельным ножом. А к вечеру того же дня на станции Пенза-Товарная был найден труп заведующего аптечным киоском. Киоск был ограблен, аптекарь раздет. Рядом валялись тюремные шмотки того самого бандита — (ну, как же его фамилия?) — и проволока, которой он задушил этого аптекаря, маленького еврейчика. Стоп! Кажется, у «Казакова» была еврейская фамилия! На букву «р». Точно. Рохман? нет… Рошман? Нет, как-то позаковыристее.

Грязнов помчал в спецкартотеку на уголовников-рецидивистов Главного Управления уголовного розыска МВД. Он! Вот он! Рейшель Владимир Иосифович! «От невинно агаворенново Рейшеля В. И. Я прошу прикротить задержшки с писчей. И исчо принисите мне еду». Еду! Грязнов вспомнил, сколько смеху былое этой «едой». Оказалось, что Рейшель просил иоду. Но что это?! «1970 год, 12 сентября — приговорен к году исправительно-трудовых работ по ст. 154 УК РСФСР за мелкую спекуляцию. 1972 год, 15 августа — приговорен по ст. 154 УК РСФСР к пяти годам лишения свободы за спекуляцию в крупных размерах. Срок отбыл полностью. В настоящее время проживает в г. Керчь по адресу…»

Самым трудным оказалось дозвониться в Пензу. Грязнов потерял целый час, добиваясь соединения. Наконец трубка ответила голосом, лишенным признаков пола:

— 22–12 слушает.

Все остальное шло быстро. Архивы Пензенского управления внутренних дел были в полном порядке. Грязнов соединился с шефом уголовного розыска полковником Торбаевым, который хорошо помнил не только способного лейтенанта Грязнова, но вообще все на свете.

После побега «Рейшеля» из тюрьмы на него был объявлен всесоюзный розыск. Ответ пришел не скоро (Грязнов к этому времени успел жениться на москвичке и перебрался в столицу) — Рейшель Владимир Иосифович с августа отбывал тюремное заключение и, естественно, совершить преступления в октябре 1972 года не мог. Допрошенный по отдельному требованию по поводу документов, Рейшель пояснил, что лет пять назад у него на базаре вытащили бумажник с деньгами, паспортом и водительскими правами. Значительно позже Рейшель неожиданно «вспомнил», что бумажник у него украли вовсе не на базаре, а при обстоятельствах гораздо серьезных, и дал новые показания. В 1967 году, как раз на майские праздники, в городе Керчи произошло убийство. Известный на весь керченский лиман вор и хулиган Володечка Крамаренко убил в драке своего двоюродного брата Михайлу. И, конечно, смылся из города, только его милиция и видела. Дней через десять глубокой ночью в доме Рейшелей раздался негромкий стук в дверь. На пороге стоял совершенно незнакомый мужчина. Жена Рейшеля Мирра отступила от двери, и в прихожую вошел оборванный бородатый человек. В руке у него был нож.

— Быстро — жратву, деньги и одежду, — сказал он, и они с ужасом поняли, что это был Крамаренко.

— Ой, Володечка, вас прямо нельзя узнать при бороде, — сказала Мирра Рейшель, вытащила откуда-то старый рюкзак и стала собирать Крамаренко в дорогу. Потом сняла с вешалки новый пиджак мужа и накинула его на плечи Володечки.

На прощанье Крамаренко сказал:

— И ша, товарищи евреи, а не то…

Только на следующий день Рейшели спохватились, что отдали пиджак со всеми документами…

Владимир Иосифович Рейшель посылал свое запоздалое признание в надежде на то, что «правоохранительные органы» расчувствуются и скостят ему половину срока. Однако, вместо выражения признательности, ему хотели припаять новый срок за сокрытие сведений об опасном преступнике, но потом пожалели, дела возбуждать не стали, а просто оставили отсидеть срок до звонка.

Меркулов уже влезал в свое пальто, когда Шура Романова вдруг сказала:

— Не жалуйся в другой раз!

— Кто? Кому? — не понял Меркулов.

— Кому, кому… Жалобы любил строчить этот Казаков, то есть, Крамаренко. Вот и погорел на этом…

 

 

Утром Меркулов позвонил в Научно-исследовательский имени Трудового Красного Знамени институт нейрохирургии имени академика Н. Н. Бурденко, куда был доставлен Казаков, и попросил к телефону академика Соловьева Глеба Ивановича. Они были давно знакомы. Лет пятнадцать назад Меркулов спас репутацию профессора, доказав его невиновность в смерти пациента. Он долго упрашивал Соловьева сделать операцию Казакову лично — для следствия Казаков нужен был живой.

Операция шла уже восьмой час. Меркулов сидел в директорском кабинете и через оптический отвол вместе с директором института Коноваловым следил за ходом операции.

Лица Казакова не было видно. В складках простыни угадывался только шар головы. Почему-то вспомнился старый фотограф на платформе в Кратово, он тоже так накрывался, и голова его круглилась позади большого деревянного аппарата, из-под черного покрывала высовывалась только рука фотодеятеля, снимавшая с объектива крышечку, как шляпу в знак приветствия. Вот и сейчас — Меркулов видел только руку. Крупную спящую руку Казакова.

Коновалов подозвал Меркулова к другому оптическому отводу — от микроскопа.

— Специально для вас, Константин Дмитриевич!

Меркулов посмотрел в окуляры отвода. Там была видна глубокая мокрая ямка, дно которой быстро, как след на болоте, заполнялось кровью, а потом светлело под трубочкой кровоотсоса, обнажая желтоватое, цвета древних мраморов, вещество головного мозга. С содроганием Меркулов видел, как туда с чуть заметной дрожью протянулись челюсти пинцета и быстро потянули на себя хищное тело пули, углубляя кровоточащую ранку…

Через полчаса из операционной вышел Глеб Иванович Соловьев и, сильно заикаясь, сказал:

— Д-д-дорогой К-к-константин Д-д-дмитриевич, З-з-здравствуйте!

Меркулов знал точно, что хирург заикался только по эту сторону дверей операционных помещений.

— Н-н-насколько я понимаю в пу-пу-пулях, эта пу-пу-пулька — от иностранного пистолета, — и Соловьев протянул следователю целлофановый пакетик. Но Меркулов и сам уже видел, что это был калибр не девяти миллиметров, а гораздо меньше. — Но что же к-к-касается вашего к-к-клиента, так п-п-попрошу не беспокоить. Пуля не повредила мозговое вещество, думаю, через па-па-пару дней вы с ним сможете по-по-побеседовать…

— Товарищи академики! — произнес Меркулов торжественным тоном. — С этой минуты Казаков объявляется спецбольным государственной важности. Попрошу ограничить доступ к нему медицинского персонала, особенно санитарок и технических служащих. Посторонних пропускать только с моего письменного разрешения. Я сейчас дам указание организовать круглосуточный пост внутренней и наружной охраны. — Меркулов снял трубку и, набирая номер Романовой, добавил: — Не пропускать никого, ни черта, ни дьявола…

 

 

Четыре шага вперед. Четыре шага обратно. Он расхаживал под узким навесом станции метро. При каждом повороте зорко всматривался в ту сторону Новокузнецкой, откуда шел я. Кто не умеет ждать, тому нечего делать в разведке — пришла мне на ум фраза из дурацкого шпионского романа.

— Какая неожиданная встреча, Леша! Давно ждем?

Ракитин-младший стушевался:

— Да я, Александр Борисович, тут с ребятами в музее был. Знаете, музей театрального искусства имени Бахрушина? Ребята что-то задержались, а тут как раз вы…

— Брось трепаться! Меня ждал… Угадал? — тоном, не терпящим возражений, спросил я. По мальчишеской физиономии было видно, что Леша не спец врать.

Он кивнул, признался:

— Если честно, то вас…

— И в пятницу ждал. А в субботу и воскресенье звонил по домашнему телефону, — продолжал я пытать Ракитина.

Длинный Леша переступал с ноги на ногу.

— Нам надо поговорить… Константин Дмитриевич тогда сказал, что, если возникнут какие проблемы, следует искать вас…

Мы вошли в вестибюль Павелецкой и встали у разменных автоматов. Мимо перла толпа, нас толкали. Но не было времени заходить в бар, кафе или возвращаться в прокуратуру.

— Вот, держите, — Леша Ракитин протянул мне пакет. Я и не заметил, достал ли он его из кармана или держал все это время в руке.

Пакет был не большой и не маленький; это был синий конверт, набитый сложенными вчетверо листками.

— Что это? — спросил я.

— Папины записи. Он их берег. Поэтому я не захотел, чтоб они попали в чужие руки. Когда они пришли, я успел достать пакет из письменного стола и сунул его в карман…

Я пока ничего не понимал, слушая Лешин монолог, а он облизывал губы, будто во рту пересохло.

— Кто «они»?

— А вы не догадываетесь? — Леша качнул головой, на макушке которой чудом держалась вязаная шапочка.

Я еще не догадывался.

— Пришли трое. Полковник, майор и еще один в штатском, похожий на крысу. Он был главным, сказал маме, что наш отец был американским шпионом. Это неправда! Отец честный человек, честнее их всех! Он так любил родину! Я знаю. Это и дед может подтвердить… И еще Валерий Сергеевич Пономарев, папин друг…

Лешу колотило от волнения.

— Когда это было?

— В тот же день, когда папу убили… В среду. За день до вашего прихода. Они перерыли всю нашу квартиру, даже… — Леша посмотрел себе под ноги, — в унитаз заглядывали. Но, кажется, они ничего не нашли. Только маму сильно перепугали… Угрожали ей, я слышал… Вы простите, что она вам тогда ничего не сказала… Я тоже не мог — квартира могла прослушиваться, правда?

Его взгляд требовал ответа, и я утвердительно кивнул. Подслушивать они могли. Должны были. Даже обязаны…

— Леша, ты уверен, что эти трое были из КГБ?

— Внук генерала ГРУ не может ошибаться! — с несколько неуместным пафосом сказал Алексей. — У них были голубые петлицы, я у полковника я еще видел значок «Заслуженный чекист»…

— Ты знаешь их фамилии? Должности?

— Извините. Нет, не знаю. — Леша опять уставился в пол. — Может быть, мама знает… Только не говорите ей про нашу встречу… Если я вам нужен, то не звоните, пожалуйста, нам домой… Звоните Юле… Ее телефон там, в пакете… Я пошел…

Через секунду Ракитин-младший смешался с толпой, рвущейся к эскалатору.

Я вытащил сигарету, чиркнул спичкой, затянулся и в ту же секунду увидел направляющегося ко мне милиционера. Я совсем забыл, что курить в московском метро категорически воспрещается.

 

 

— Макаров! Положишь шайбу или нет? — гаркнул мне прямо в ухо красномордый болельщик справа.

Мы с Меркуловым сидели на самой верхотуре — Гарик от нас отделился, встретив мхатовскую компанию, а под нами на ледяном поле разворачивалась игра. Мой «Спартачок» теснил «Крылышки» на их половину площадки. Спартаковцам, казалось, давно пора было бросать шайбу по воротам и забивать голы. Но вот этого у них как раз и не получалось. Открыв счет на первой минуте, игроки «Спартака» вот уже минут пятнадцать безрезультатно суетились у ворот противника.

Я же за эти пятнадцать минут успел доложить своему шефу о моем первом самостоятельном дне в качестве следователя — блестящей операции по расколу комиссионщиков и бесцветном допросе мадам Соя-Серко.

— Леоновича надо брать, — задумчиво произнес Меркулов, — а у мадам завтра проведем обыск. Завтра. Если успеем.

Говорил он одними губами, но я его хорошо слышал в реве голосов и скрежете льда. Игра, по-моему, его совсем не интересовала, он больше смотрел по сторонам, будто надеялся увидеть знакомых на переполненных трибунах Дворца спорта.

Потом я ему рассказал, как меня вербовал Пархоменко в сексоты. Меркулов что-то выдохнул из себя, я не расслышал, но был уверен, что он произнес слово «сволочь». Когда я дошел до рассказа о «случайной встрече» с Ракитиным-младшим, Меркулов стал напряженно вслушиваться в каждое мое слово, перестал смотреть по сторонам и занялся осмотром рукава моей нейлоновой куртки. Я было сунул руку в карман за синим пакетом, но Мекулов сказал:

— Ш-ш-ш…

Ого! Значит, он действительно боится, что за нами следят! Я сделал вид, что аплодирую, благо «Спартак» в эту секунду как раз забросил вторую шайбу.

— Помнишь, как я сказал, в какое мы дерьмище влипли? — опять еле слышно проговорил Меркулов, и я снова удивился, как это я разбираю, что он говорит.

— Помню.

— Я ошибся тогда. Думал, что это лужа. Оказалось — океан. Океан дерьма!

Я глянул на Меркулова — он был чертовски расстроен.

— Константин Дмитрич…

— Да.

— Расскажите о бумагах. Что нашли у музыканта.

По-моему, Меркулов расстроился еще больше. Но я пристал как банный лист:

— Честное слово, я никому и никогда не скажу! Даже если меня будут пытать!

Это, конечно, было своего рода шуткой — кому это нужно меня пытать! Но Меркулов долго и серьезно изучал мое лицо. Потом сказал:

— Пытки бывают разные…

Я подумал — не сошел ли он с ума. Решил больше ни о чем его не спрашивать и посмотреть игру. Но сосредоточиться на хоккейной баталии я уже не мог и покосился на Меркулова. Он как будто ждал этого, потому что тут же стал быстро шептать мне в самое ухо:

— Ракитин нес в портфеле сверхсекретные государственные сведения. Это была копия плана завоевания мирового экономического рынка. Прежде всего рынка сырья. Там три основных пункта. О завладении посредством шпионажа всеми западными электронными сведениями. Об оккупации рынка наркотиков и оружия, в частности для стран Третьего мира. Но это не главное. Главное полное военное овладение странами, где добывают нефть, уран, бокситы, никель и прочее, всего пятнадцать наименований. Полное овладение мировым сырьевым рынком и поставит весь Запад, и прежде всего Америку, на колени перед социалистическим лагерем…

Выпалив эти сведения, Меркулов вздохнул, перевел дух. Я пытался уловить рациональное зерно, но, честно говоря, ничего не находил плохого в том, что мы поставим Запад на колени…

— Ракитин перевел на язык цифр эту доктрину номер 3 и ужаснулся. Чтобы осуществить к двухтысячному году намеченный план, надо истратить как минимум пять триллионов рублей, военизировать всю страну, довести русский и сто других народов Советского Союза до полного разорения. И кроме того, можно нарваться на ответную реакцию Запада. А это — атомная война и крах планеты под названием «Земля».

— Выходит все-таки, что Ракитин — американский шпион?

— Понимаешь… — сказал Меркулов и, достав носовой платок, начал долго и громко сморкаться, — это как посмотреть… Давай-ка, старик, выйдем в фойе…

Мы стали пробираться к выходу, наступая на ноги и обтирая спины болельщиков, которые матерились нам вслед. «Крылья» забили первую ответную шайбу.

— Сегодня день сюрпризов! Мне просто необходимо выпить, не то развалюсь на куски! — сказал Меркулов и, оставив меня у столика сторожить место, отправился в буфет.

Пивные ряды в Лужниках — это отдельная поэма. Многие москвичи приезжают сюда специально, чтобы выпить свежего пива, съесть бутерброд с нетухлой копченой колбасой. И никого не волнует, что пиво и бутерброды — «левые», что львиная доля выручки буфетов утекает в карманы дельцов…

Я люблю это заведение еще и оттого, видно, что часто бывал здесь с Борей Немировским, лучшим своим другом. Теперь Бори нет, он живет в Нью-Йорке. Интересно, ходит ли он там на хоккей?

Меркулов тем временем взгромоздил на столик полдюжины «Московского» и вернулся к буфету за бутербродами и пивными кружками. Мы пригубили по первой. Когда отпили по полкружки, он достал из своей папки четвертинку водки и воровским движением плеснул ее содержимое в пивные кружки. Ровно через девять минут, когда, согласно медицинским показателям, алкоголь всасывается в кровь, я почувствовал, что надрался. Но еще до того, как надрался, в эти трезвые девять минут у нас с Меркуловым состоялся мужской разговор. Я повторил своей вопрос, Костя повторил ответ:

— Так все-таки Ракитин — шпион, да?

— А это как посмотреть… Понимаешь ли, советский гражданин не может быть шпионом. По статье шестьдесят пятой уголовной ответственности за шпионаж подлежат только иностранцы. Если быть юридически грамотным, то действия Ракитина можно квалифицировать как измену родине, хотя хрен редьки не слаще — и в том и в другом случае могут запросто шлепнуть. Но перед этим должно быть следствие и суд…

Мимо прошла группа милицейских офицеров и дружинников. Старший из них, длинный подполковник, приветливо кивнул Меркулову.

— Акулов, начальник сто тридцать пятого лужниковского отделения, — пояснил Меркулов, — выпить не дают спокойно… Так вот… В общем, Саша, все это профессиональная труха — квалификация по статье такой-то или по статье такой-то… Так что правильнее спросить — изменник ли Ракитин. Я говорю — нет. Но говорю это не как следователь по особо важным делам, а просто как человек. Скажешь, противоречие? А вся наша жизнь — сплошное противоречие. Ракитин вывел простую формулу, доктрина номер 3 — гибель для советского народа. Пытался доказать это всеми правдами и неправдами. Сначала всеми правдами — его обозвали антипартийным националистом, практически сняли с должности. Он пытался апеллировать к общественному мнению. А где его взять — общественное мнение? На кухне коммунальной квартиры? Или вот здесь… — Костя обвел глазами пивной зал, — на уровне «ты меня уважаешь»? Правительство должно быть под контролем общественного мнения своей страны… Ха!

— Это, по-моему, Ленин говорил… — попытался вставить я слово.

— Какая разница, кто говорит! Важно, что никто не делает, никто не контролирует. НЕ ХОЧЕТ контролировать! А Ракитин хотел. Без сомнения, Подгурский — никакой не журналист, а шпион. То есть шпион-журналист, да какая разница… А Ракитин как зашоренная лошадь — ничего не видя вокруг, решил апеллировать к мировой общественности. Конечно, моральный аспект его действия можно поставить под сомнение. Но он так нахлебался дерьма в высших сферах…

Морщась от отвращения, Меркулов допил гремучую смесь, косо взглянув на табличку с надписью «Курить и приносить спиртные напитки строго воспрещается», достал свой «Дымок» и закурил.

Я старался переварить сказанное моим начальником. Ей-Богу, я прямо почувствовал, как что-то усложнилось в моей жизни. Как будто Меркулов взял и переложил на мои плечи тяжелый груз, и мне надо либо сбросить его и жить легко и понятно, либо нести эту ношу, пробираясь сквозь непроходимую чащу…

Отвернувшись к окну, сумерки за которым уже давно зачернили Ленинские горы, Меркулов молча курил, раздумывал.

— Слушай, Костя… — сказал я и осекся.

— Давай-давай, считай, что мы с тобой выпили на брудершафт!

— Мне все-таки не понятно, почему и кто его убил.

— Убил его Казаков. Он же Крамаренко. Убийца-рецидивист. Казакова кто-то пытался ликвидировать — пуля, которую вытащили из его башки, не из пистолета ПМ. — Меркулов бросил окурок в тарелку из-под бутербродов. — Но это уже из совсем другого кинофильма.

— И ты мне не скажешь, из какого?

— Нет.

— Там что-то еще было? В грядках? На хрен Казакову сдалась доктрина?!

Меркулов ахнул по столу кулаком.

— Черт побери, Саша! Да, я еще нашел ЧТО-ТО. И Казакову это ЧТО-ТО тоже на хрен не было нужно. Казаков — пешка в большой игре. Я… А я не знаю, что мне делать с этим ЧТО-ТО. Для меня работать, значит добиваться цели, побеждать, терпеть поражения, получать по носу — все, что угодно — только не заламывать в отчаянии руки. И я не имею права вмешивать тебя в эту игру, неужели не ясно?! Если за тобой начнется охота, я не дам за твою жизнь и трамвайного билета! Мы ищем убийц Ракитина, одного нашли, найдем второго. Точка.

Но я видел, что он сам себя уговаривает, что он не уверен, что именно так надо, а не иначе. И сказал:

— В общем, его убило гэбье. Ежику понятно. Они это ЧТО-ТО искали у Ракитиных дома, потом в гостинице «Центральная». И теперь они идут по нашим следам. И никакого значения не имеет, знаю я или нет об этих бумагах. Но если ты все же не хочешь мне говорить… — я замолчал, потому что увидел, что мой начальник ну прямо умирал со смеху.

— Как, как ты сказал — «гэбье»? Где ты это услышал?

— Сам только что придумал. И ничего смешного не вижу.

Меркулов перестал хохотать, достал носовой платок и долго и шумно сморкался.

— Да, Саша. Это чудовищно, потому что это не оставляет сомнений.

Дворец спорта взревел — «Крылья Советов» сравняли счет.

 

 

Юрий Владимирович Андропов просматривал свой доклад на ноябрьском пленуме ЦК: «Кончина Леонида Ильича Брежнева вызвала за рубежом немало предположений насчет будущего курса КПСС и Советского государства в международных делах…» Вошел Егор Лигачев, неосязаемый, как тень, начальник Секретариата ЦК, осторожно положил на зеленое сукно письменного стола докладную записку Савинкина, заведующего отделом административных органов.

Андропов отложил доклад в сторону, углубился в творчество Савинкина.

«По экстренному сообщению моего инструктора Емельянова С. А., курирующего Прокуратуру СССР, загородный дом товарища Георгадзе М. П. превращен в неофициальный банк, куда за определенный процент — 6–8 от суммы привезенного капитала, дельцы с Закавказья свозят свои миллионы, нажитые нечестным путем, для надежного хранения…

Юрий Владимирович! Напоминаю также об имеющихся у нас сигналах — на протяжении многих лет совместной работы с Леонидом Ильичом Брежневым, который абсолютно не контролировал Михаила Порфирьевича, последний за крупные взятки оформлял помилование и освобождал от законной ответственности различных дельцов Грузии, Армении, Азербайджана. Полагаю целесообразным согласиться с мнением тов. Емельянова о производстве обыска у Георгадзе. Н. Савинкин».

Андропов вызвал инструктора Емельянова. Тот вбежал в кабинет генсека через три минуты и встал по стойке «смирно».

— Это ваше мнение — произвести обыск у секретаря Президиума Верховного совета? — сухо спросил Андропов. Эта сухость была вызвана волнением, которое Андропов всегда старательно сдерживал.

— Свое мнение, Юрий Владимирович, я основываю на мнении следователя Меркулова, который ведет это дело. А Меркулову я доверяю — много лет работали вместе. Да и материалы я изучил, только вчера группа дельцов отвезла в дом Георгадзе большие ценности. Хотя…

Андропов перебил:

— Какое дело ведет этот следователь?

— Об убийстве ответственного сотрудника «Внешторга» Ракитина и его знакомой. Но Георгадзе к убийству, разумеется, отношения не имеет. Он проходит косвенно — это эпизод в деле об убийстве.

— Продолжайте, — кивнул Андропов.

— Я хотел сказать, — продолжал свою мысль Емельянов, — что делать обыск у секретаря Президиума Верховного совета СССР, конечно, опасно!





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...