Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 8 страница



— Опасно? — переспросил Андропов и глаза его за стеклами очков сверкнули негодованием. — Что значит опасно? А держать на таком ответственном посту взяточника и жулика, по-вашему, не опасно? Секретарь Президиума Верховного совета — взяточник и жулик. Вот что опасно! Архиопасно! Давайте, товарищ Емельянов, не будем страусами. Это на пленумах и сессиях мы боимся сказать правду — не дай Бог народ или там Рейган нас не так поймут! В Центральном Комитете мы можем раскрыть рот и назвать вещи своими именами! Требую, чтобы были приняты самые неотложные меры, завтра начинается седьмая сессия Верховного совета, и я не могу допустить, чтобы на пост моего первого помощника по советской власти был снова избран проходимец!

Андропов поднял трубку «вертушки» и соединился с генералом КГБ Чебриковым:

— Виктор Михайлович, сейчас у меня в кабинете мой инструктор Емельянов с интересными сведениями о Георгадзе. Это увязывается с тем, что ты мне говорил. Так вот, я санкционировал обыск. Что? нет, нет. Дело ведет прокуратура, пусть и продолжает. Вы лишь возьмите дело на заметку и проконтролируйте эту операцию… Я уже на Политбюро поставил вопрос, чтобы впредь основными внутренними союзными операциями занимались МВД и Прокуратура. Пора, знаешь, разгрузить вас от внутренних дел — у КГБ столько забот во внешнем мире, что не следует распылять ваши силы! Кстати, напомни — кто у тебя занимается этой операцией, как ее… — «экспорт»?.. Генерал Кассарин… Что ж, желаю успеха. Кассарин — помню его, отличный работник и предан делу… Ты прав, именно фанатично! Такие люди нам сейчас и нужны. Держи меня в курсе. До встречи.

Закончив разговор с Чебриковым, Андропов спросил Емельянова:

— Как вы сказали фамилия этого вашего следователя?

— Меркулов, — ответил Емельянов.

— Вот как… Он не родственник того Меркулова, бывшего министра МГБ, которого с Берия в 53-м расстреляли?

На щеках у Емельянова выступили красные пятна.

— Никак нет, Юрий Владимирович! Напротив. Его дед вместе с академиком Королевым спутник «Восток» с Гагариным в космос запустили…

При этих словах Андропов чуть улыбнулся. Вырвал из именного блокнота лист. Написал записку. Протянул ее Емельянову.

На кремовой бумаге с красным кремлевским грифом «Генеральный Секретарь ЦК КПСС» широким четким почерком Андропова было написано всего несколько слов:

 

Тов. Рекункову А. М.,

Генеральному прокурору СССР

 

Уважаемый Александр Михайлович!

Санкционирую обыск у М. П. Георгадзе. Делом занимаются следователь Меркулов и новый прокурор Москвы Емельянов. О результатах обыска доложите вместе завтра до начала сессии.



 

Ю. Андропов, 22 ноября 1982 года.

 

Перехватив недоуменный взгляд Емельянова, Андропов сказал:

— Сергей Андреич! Ты уже набрался у нас в ЦК ума-разума, пора и на самостоятельный участок к работе! Принимай хозяйство у Малькова, его мы отправляем на пенсию. А об обыске доложишь мне завтра без четверти десять!

Вот так: коротко, ясно, по-партийному.

Емельянов бодрой походкой вышел из кабинета. Генеральный секретарь снова придвинул к себе листы с докладом и продолжил чтение: «Мы будем всегда и неизменно верны ленинским нормам и принципам, прочно утвердившимся в жизни партии и государства».

Андропов усмехнулся. В этом месте, он знал наверняка, в зале раздадутся аплодисменты…

 

 

Не дожидаясь конца второго периода, мы вышли из Дворца спорта и побрели одиноко к гостинице «Юность», возле которой темнел вестибюль станции метро «Спортивная». Над нами громыхали вагоны товарняка, мы шли по окружной железной дороге. Профессионально-воровским жестом Меркулов сунул руку в мою куртку и извлек синий пакет с ракитинскими бумагами. Рука Меркулова с быстротой молнии исчезла в его нагрудном кармане — даже фотоаппарат вражеского разведчика не мог бы зафиксировать этого движения.

В вестибюле «Спортивной» шеф подошел к одной из пустых телефонных будок, и я заметил, что выбрал он именно ту, рядом с которой не было разговаривающих. Меркулов попросил у меня три двушки — на три звонка. Один в МУР, Романовой, перечислял я мысленно адресатов, второй к Бурденко, а третий? Третий, пожалуй, в ЦК, к Емельянову.

После коротких бесед Меркулов присоединился ко мне и мы, опустив свои пятаки в прорезь метрошного контроля, шагнули на эскалатор. Здесь на сегодня наши пути расходились. Меркулов двигается к «Парку культуры», а я — на «Ленинский»…

— Я не прощаюсь, — сказал Меркулов, увидев, что первым подходит мой поезд, — увидимся в пять утра на Петровке. Позвонишь в Шурин отдел, скажешь, куда за тобой прислать машину. Едем на важное задание!

 

 

Когда я позвонил в квартиру матери, был уже десятый час. Дверь мне открыл Павел Семенович Сатин, на его лице изобразилось неподдельное удовольствие. Я начал было извиняться за поздний приход, но мой так называемый отчим замахал руками и потащил меня в столовую. Я расцеловался с мамой. Она была какая-то бледная, и руки у нее были ледяные. Я не видел мать, наверно, с полгода, Выглядела она все-таки очень молодо — маленькая, тоненькая, в девичьем свитерке с отложным воротничком.

— Давай, Саша, пропусти штрафную, а потом уж закусим, — почему-то суетился Сатин, — да что ж это я — вот познакомьтесь — Василий Васильевич Кассарин, твой коллега.

Василий Васильевич поднялся из кресла, прямой, словно аршин проглотил, и, не улыбаясь, пожал мне руку, как клещами, сказав при этом:

— В некотором роде.

— Что — «в некотором роде»? — не понял я.

— В некотором роде коллега.

Чертовщина какая-то. У меня и так пухла голова от тяжелого дня и есть хотелось ужасно. Сатины подали ужин на низеньком стеклянном столике. Мама никогда не отличалась кулинарным усердием — вот и сейчас на столе был обычный сатинский ассортимент элитного пайка — севрюга, черная икра, разная там колбаса. Я шлепнул на хлеб несколько кусков любительской с соленым огурцом и, подначиваемый Сатиным, одним махом заглотил фужер водки. И еле перевел дух — крепость была превосходной степени. Павел Семенович громко разглагольствовал о чем-то понятном ему одному, мама поминутно вскакивала — то за пепельницей, то музыку сделать погромче, то потише. Я поймал себя на том, что смеюсь без причины — гремучая смесь водки с лужниковским «пивом» давала себя знать.

Кассарин участия в разговоре не принимал, но я поймал его острый взгляд, которым он провожал мать. Лицо у него было очень интересное — сухое, моложавое, глаза зеленые, холодные.

Без видимой связи с тем, что говорил Сатин, Кассарин вдруг обратился к маме:

— Елена Петровна, а ведь мы с Борисом Борисовичем Турецким были большие друзья. Да вы, конечно, помните…

Мама на секунду, нет, на долю секунды, замерла, а потом, прижав руку к груди, воскликнула:

— Да что вы говорите?! Василий Васильевич, дорогой! Неужели вы знали Бориса? Боже мой, как давно это было! Вы знаете, как он погиб? Это была ужасная катастрофа! Расскажите же мне что-нибудь о нем!

Кассарин плеснул на дно рюмки коньяку, откинулся в кресле и первый раз за все время улыбнулся. Я даже немножко протрезвел от его улыбочки — этот красавчик в одно мгновение превратился в мерзкую крысу. Он провел свободной рукой по нижней части лица, как бы стирая с него страшную маску.

Мама болтала с гостем оживленно, даже припомнила, что отец что-то ей рассказывал об их дружбе, ах, нет, она не уверена, но надо обязательно еще увидеться, даже можно семьями, будьте гостем… Как же, как же, она пороется в фотографиях… Потом спохватилась — у вас мужской разговор, я пойду к себе, мешать не буду. Сашенька, зайди ко мне после…

Сатин все подливал мне ужасного зелья, но я уже себя контролировал: во-первых, сожрал огромный кусок масла, во-вторых (что было во-первых), сбегал в туалет и сунул два пальца в рот. Дураку было ясно, что этому «коллеге» что-то от меня требовалось, Павел Семенович неспроста меня накачивал. Одно представление я уже выдал сегодня утром Лене Пархоменко; хотите продолжения? Пожалуйста, я готов вешать вам лапшу на уши до потери пульса.

Ну, я вам скажу, и фрукт был этот Кассарин! Мне он даже понравился поначалу — без обходных маневров вытащил свое удостоверение — представился, значит. Ничего себе — генерал-майор государственной безопасности! Хорош «коллега»!

Сатин, мурлыкая мотивчик из «Сильвы» — «любовь, мол, такая, глупость большая», удалился на кухню заваривать чай по особому китайскому рецепту, а Василий Васильевич, не мигая, посмотрел мне в глаза и произнес:

— У меня к вам, Александр Борисович, разговор доверительный и вместе с тем вполне официальный. — И, заметив, как я пожал плечами, продолжал: — Я уже говорил, что знал вашего отца, мы вместе кончали аспирантуру в университете. Он был на экономическом, я на философском факультете. Не люблю, знаете, хвалить людей, но отец у вас, Саша, был башковитый. Мы часто встречались на Моховой, иногда в «Ленинке». Вместе обсуждали Маркса, Ленина и… Сталина, размышляли о социализме. Впитывали в себя, так сказать, азбучные истины, ставшие для нас сутью дальнейшей жизни. Не скрою — не все было гладко, не все ясно… Не без этого…

Мне был интересен, но не ясен человек, сидевший напротив в глубоком кожаном кресле…

— Надо понимать, Александр Борисович, — продолжал Кассарин, — что борьба в обществе никогда не затухала. Она идет даже в тот момент, когда мы с вами пьем коньяк. Мир раскололся на два вражеских лагеря. На красный и белый, социализм и лагерь империализма, простите за банальность. В борьбе же бывает только один победитель. Маркс сказал — победят красные. И я верю Марксу. Но еще больше я верю нашему русскому человеку — Ульянову-Ленину, который открыл замечательный закон — «диктатура пролетариата есть власть, никакими законами не ограниченная, и опирается эта власть на насилие». Понимаете — на насилие? Время лишь сменило акценты. Сначала вместо диктатуры пролетариата возникло другое понятие — партия, партия коммунистов. Теперь научно понимание пошло дальше по спирали и диктатура принадлежит нам — государственной безопасности! Мы — партия в партии, потому что мы организованнее, грамотнее всей партии в целом. КГБ — авангард КПСС!

В проеме двери показалась голова отчима, при слове «КГБ» голова исчезла.

— Я хочу построить нашу беседу на абсолютно реальной основе, — Василий Васильевич налил коньяка, на этот раз только себе и довольно приличную дозу, — хотел вначале пригласить вас к себе и потолковать у себя в кабинете, а потом решил — нет, лучше здесь. Мы вот с вашим отчимом знакомы и главное — с вашим отцом… Я как бы несу за вас моральную ответственность…

Кассарин встал, распрямился и спросил, буравя меня своими пронизывающими глазами:

— Вопрос стоит так — вы с нами или против нас?

Я тоже привстал со своего места и спросил удивленно:

— Я не понимаю вас, Василий Васильевич? А разве я не с вами? Прокуратура — частица партии, значит, я с вами!

Кассарин точно споткнулся. Лицо его помрачнело.

— Прокуратура — это так, придаток. Что ваша прокуратура или Министерство юстиции стоят? Мы их создали, чтобы разгребать помойку. Я говорю с вами о КГБ, о нашей новой совершенной партии, которая наконец пришла к власти! Ленин и партия большевиков завоевали Россию, КГБ и Андропов — мы — воюем за весь мир!

Я подумал, что у него не все дома, что передо мной словно пациент из института Сербского, я их навиделся достаточно на занятиях по судебной психиатрии у профессора Бобровой. Да я-то тут причем?!

Кассарин досадливо качнул головой и сказал вдруг совершенно иным, заземленным голосом:

— Может, я не ясно выражаюсь? Слишком высоким штилем? Хорошо, тогда оставим демагогию. Дадите согласие работать на КГБ? То есть на меня? Формальности я беру на себя… У вас открываются перспективы, о которых вы и мечтать не можете, работая в юстиции. У нас поездки и работа за границей, допуск к реальной власти и реальным ценностям. Я бы и сразу взял вас к себе, но не мог — наша инструкция не позволяет. Мы должны присмотреться, проверить кадры в деле и только потом пригласить к себе. Я давно к вам присматриваюсь, просматривал ваше дело в спецотделе МГУ. Нам нужны интеллигентные люди, дураков и мужланов мы сейчас в органы не берем. Для меня интеллигентность — не социальная принадлежность, а состояние души. Ну так как?

Я опешил. Что это я им дался — утром Пархоменко, теперь этот генерал загоняет меня в угол. Если бы он пришел на заседание комиссии по распределению молодых специалистов в апреле этого года и предложил бы мне работу в КГБ, я был бы счастлив, словно выиграл куш в спортлото. Но он практически перевербовал работника прокуратуры, имея в виду какие-то ему одному известные тайные цели, недаром же он нес эту муру в течение получаса, а то и больше. На всякий случай я спросил:

— Что я должен делать?

Кассарин сдержанно улыбнулся. Опять на секунду появилась крыса и исчезла…

— Я руковожу операцией «Экспорт». Слышали о такой?

Я пожал плечами.

— Мы перелопачиваем «Внешторг», все торговые представительства за границей. Пока сын Брежнева руководил внешнеторговыми операциями, он внедрил в наши подразделения отъявленных негодяев. Они заботились лишь о себе. Что им до родины, до интересов народа и государства. Дошло до сделок с американскими, канадскими, японскими и иными фирмами. Большие деньги, миллионы в валюте, ушли из казны… Мы пока не хотели бы забирать дело Ракитина у прокуратуры. Но знать обо всем, что делается, я должен. Другое дело, если этот случай примет иной оборот — наметится смычка с заграницей… Тогда я заберу дело к себе…

— Василий Васильевич, а почему бы вам напрямую не поговорить обо всем этом с Меркуловым?

— Меркулов работает только для ЦК, он и слышать не хочет о контакте с нами. У него уже был конфликт с КГБ-центра по другому делу, и административный отдел партии поддержал его, а не нас. В общем, тут не простая политика. Савинкин и Емельянов боятся возвышение КГБ и делают все, чтобы выпятить роль Прокуратуры Союза. Только что я получил сведения, что Малькова снимают, новым прокурором Москвы Юрий Владимирович утвердил… Емельянова.

Мне было совершенно наплевать, кого назначили новым прокурором. У меня своих забот сейчас хватало. Я хотел представить, чтобы делал на моем месте Меркулов. Ну, во-первых, он бы достал носовой платок и долго бы сморкался. Потом точно так же долго кашлял бы. А потом бы загнул такое этой крысе, что она забилась бы в свою нору и не вылезала. Это я, конечно, перегнул, но все равно, я знал точно, что Меркулов нашел бы выход. Я же этого выхода не видел. И потому опять спросил:

— Так что я должен делать конкретно, Василий Васильевич?

— Прежде всего, вы должны сказать два слова: «да, согласен». Во-вторых, оформить подписку… И, в-третьих, отвечать правдиво на все вопросы и информировать меня о следствии по делу Ракитина…

Я выдавил из себя:

— Я согласен…

Кассарин достал из внутреннего кармана своего дымчатого пиджака листок и положил его на краешек стола.

 

ПОДПИСКА

 

Я, Турецкий Александр Борисович, 1957 года рождения, уроженец города Москвы, исходя из высших интересов советского государства, добровольно соглашаюсь работать на органы советской государственной безопасности и выполнять только личные инструкции начальника отдела 3 Главного управления «Т» КГБ СССР генерал-майора госбезопасности тов. Кассарина В. В., Мне разъяснено, что в случае разглашения государственной тайны и сокрытия сведений, имеющих государственное значение, я могу быть привлечен к уголовной ответственности по ст. 64 УК РСФСР вплоть до высшей меры наказания — расстрела.

г. Москва, 23 ноября 1982 г.

А. Турецкий

 

Я вытащил самописку и подписал себе смертный приговор. Ведь я собирался «разгласить» все это Меркулову при первом же удобном случае. Кроме того, через тридцать секунд меня можно было ставить к стенке также и за «сокрытие», потому что на вопрос Кассарина:

— Нашли ли вы дубликаты бумаг Ракитина?

Я ответил:

— Нет, не нашли.

Не знаю, поверил ли он мне или нет, но взял подписку и, свернув ее в четыре раза, снова положил во внутренний карман. Как ни странно, я почувствовал облегчение. То есть я вошел в роль доносчика и предателя. На самом же деле я был двойным агентом, Джеймс Бондом. Одним из моих «хозяев» был вот этот гебешный генерал. Другим… Кто был другим? Меркулов? Я сам? Но это уже было неважно. Я положил ногу на ногу и с бодростью в голосе, на какую только был способен, спросил:

— Значит, вы подсаживаете меня к Меркулову?

— Я не ошибся в вас. Вы умница, — серьезно сказал Кассарин. — Именно так. Размотайте его любой ценой. Я должен знать все новости на пять минут раньше Коли Савинкина. Если вы справитесь с этим заданием, скажете мне, где дубликат записей Ракитина и все остальное, будет хорошо и вам и мне.

— Вы получите звание Героя, а я орден Красного Знамени, — выпалил я и удивился своей наглости. Это хмель попер из всех пор. Благодаря алкоголю я держался нахалом, смотрел Кассарину прямо в бесстыжие его глаза.

— Вы недалеки от истины! — Кассарин ухмыльнулся и не отвел взгляда.

— Василий Васильевич, а вы даете гарантии, что у меня не будет неприятностей в прокуратуре?

— Даю.

— Какие?

— Мое честно слово. Честное слово генерала КГБ.

Я поднял брови, словно паяц в одноименной опере Леонкавалло.

— Есть у вас, Александр Борисович, другой выход? — вкрадчиво спросил Кассарин.

Мурлыкая мотивчик из «Сильвы», в комнату вошел Сатин. В руках он держал поднос с чайным сервизом и киевским тортом…

 

 

В этот промозглый ноябрьский вечер в Москве было тише, чем всегда. Даже в центре, у проспекта Маркса, было не так много пешеходов. В фешенебельной гостинице «Берлин» группа иностранцев рассчитывалась с администратором за жилье. Седовласый швейцар, укрывшись от холода в глубине киоска, почитывал «Вечерку». Лишь из подвального зала ресторана доносились звуки музыки.

Здесь, в ресторане, было действительно шумно. Громко разговаривали посетители, официанты суетились вовсю, и знаменитый джаз-оркестр Геллера шпарил вариации на тему «Бубликов».

В глубине зала, метрах в десяти от фонтана-бассейнчика с живой рыбой, ужинала компания хорошо одетых людей. Стол на двенадцать персон был заставлен приличной закуской, бутылками коньяка и водки. Два вышколенных официанта тактично удалились, когда высоченный плотный мужчина встал и начал говорить. Говорил он негромко, но довольно четко, с еле заметным прибалтийским акцентом.

В три минуты одиннадцатого в гостиницу вошел молодой мужчина в синей спортивной куртке, скосил взгляд на иностранцев, столпившихся у стойки, сунул что-то в ладонь швейцару, свернул направо, в подвальчик, и зашагал размеренной походкой в ресторанный зал. В вошедшем не было ничего особенного. Москвич как москвич, завелось в кармане с полсотни, вот и решил выпить стопку экспортной водки и поесть осетринки. На него никто не смотрел, да и он не озирался по сторонам. Он прошел мимо оркестра, миновал метрдотеля, выговаривавшего что-то нескладному официанту, и так же невозмутимо направился к длинному столу, за которым сидела компания.

Подойдя вплотную, он тронул за плечо худого, рыжего мужчину, сидевшего в правом углу стола. Тот обернулся, видимо, узнал вошедшего, встал и отошел с ним к бассейну. Пожилой официант в это время вылавливал сачком зеркального карпа. Разговор между мужчинами был короткий, не более микуты-двух. Рыжий что-то крикнул и побежал обратно, к столу, но, не добежав до него с полшага, рухнул на пол. Оратор повернул голову, чтобы посмотреть, кто же там мешает ему говорить, но вдруг и сам пошатнулся, упал на стол, угодив бритой щекой в разукрашенное петрушкой блюдо с сациви.

Звук выстрелов никого не напугал. Эти два шлепка утонули в дроби барабана, в резких звуках сакса и трубы. Вошедший в это время уже прятал под свою синюю спортивную куртку длинноствольный пистолет. Убрав его, повернулся и спокойно пошел к выходу, проделав тот же путь, что и раньше. В вестибюле он кивнул седовласому швейцару, увлеченному чтением раздела «происшествий», в дверях пропустил вперед даму-иностранку, что свидетельствовало не столько о его воспитанности, сколько о редком самообладании, и растворился в ноябрьской дождливой Москве.

Черноусый кавказец и его спутница-студентка, сидевшие через три столика от компании, так и застыли с бокалами шампанского в руках. Они приготовились выпить на брудершафт, но не успели.

Рыжий был убит наповал. Высокий плотный мужчина лишь ранен. Когда перепуганные официанты и гости усадили его на стул, он простонал: «Больно, черт побери!» и добавил еще что-то не по-русски.

 

 

Я приоткрыл дверь в спальню — мама сидела на стуле около низкого столика, на котором стояла пишущая машинка со вставленным в нее листком бумаги. Мама подняла голову и прошептала:

— Они ушли?

— Да, — ответил я тоже почему-то шепотом.

Мама вскочила со стула, открыла платяной шкаф и вытащила из целлофановой стопки пакет с чулками, вынула из него картонку с намотанными на нее колготками и стала их разматывать.

— Мам, ты что?

Мать запустила руку внутрь колготок и вытащила оттуда конверт. Ничего не говоря, она быстро подошла ко мне и сунула конверт во внутренний карман моего пиджака. Потом положила колготки обратно в пакет и швырнула их в шкаф.

— Мама, что с тобой?

— Сашенька, сыночек, я сегодня сыграла самую трудную роль в моей жизни. Я знаю, что он мне поверил. Как ты думаешь, поверил?

— Да о чем ты, мама?

— Ничего не спрашивай, сыночек, прочти это и… делай, что хочешь — храни или выброси, лучше сожги. По-моему, Павел вернулся — лифт пришел. Больше ни слова…

В коридоре раздалось «Отговорила роща золота-а-я…»

— Паша, первый час ночи, тише!

— Почему «тише», отчего «тише»? Сашок, иди сюда, пропустим еще по маленькой. За такое знакомство не грех по лишней пропустить! Такой человек этот Василий — колосс! Теперь тебе дорога открыта — в высшие сферы! — Сатин протянул мне рюмку, я пить не стал и осторожно поставил рюмку на стол. Отчим выпил, ложкой зачерпнул икры, закусил и громко рыгнул:

— Тебе хватит, Паша, — мама стала убирать со стола, — иди, ложись. Я Саше постелю в столовой на диване.

— Слушаюсь, ваше превосх…одительство, — икнул Сатин, — видишь, Сашок, как она командует? А я слушаюсь. Я твою мать, знаешь, как уважаю? Я для нее ничего не жалею…

Уж ты не жалеешь. То-то она на машинке долбит; я знаю, как из тебя копейку вытянуть. И из театра из-за тебя ушла — гастроли тебе не по нутру, Отелло из Спортторга…

Я дождался, пока в квартире стало тихо, и пошел в туалет. Закрыл унитаз крышкой, сел на него и вытащил конверт.

 

«Моя единственная любовь, моя Леночка Сынок мой Сашенька.

Никогда вы мне не простите того, что я собираюсь над собой сделать. Леночка моя, жизнь моя. Знай одно — если останусь в живых, тебе будет еще хуже. И нашему сыну никогда не смыть позора отца. Я ничего не могу доказать — у меня один путь. Пусть наш сын никогда не узнает правды. Об одном прошу — если услышишь имя КАССАРИНА ВАСИЛИЯ — беги от него, прячься. И спрячь Сашеньку. Кассарин — подлец и убийца. Только что я узнал самое страшное: мой друг Василий Кассарин работает на органы безопасности! А ведь я, дурак, делился с ним самым сокровенным, как с родным братом. Теперь до меня дошел весь ужас происшедшего: арест всей нашей университетской группы солидаристов, организации, поставившей цель — бороться за духовное возрождение России, — дело рук аспиранта Кассарина, а следовательно, и моих рук дело, как невольного сообщника этого душегуба! Как мне смыть этот позор? Как доказать друзьям свою неумышленность в их аресте, осуждении или даже смерти?! Путей я не вижу — это невозможно!

За мной сейчас тоже придут. Но не ареста и суда я страшусь. Страшусь я презрения друзей своих, и горько умирать с мыслью, что зло так сильно, зло останется безнаказанным. Кто отомстит за меня?

Прощайте, дорогие. Простите, если сможете. Спасибо тебе, Лена, за любовь, за все…

Ваш Борис».

 

Сначала мне это показалось плохой шуткой, как будто я уже десятками такие штуки читал в художественной литературе. Я перечитывал письмо, второй, третий… десятый раз, пока, наконец, до меня дошел смысл написанного. Мама. Она уже знала, что этот Кассарин — тот самый. А он ее проверял — «мы были большие друзья…» Я посмотрел на конверт — почтовый штемпель Архангельска, 21 ноября 1962 года. Двадцать лет. Годовщина. Я спрятал письмо и вышел в столовую. Долго сидел на диване, в голове не было ни одной мысли, ни одной. «И журавли, печально пролетая»… Я поймал себя на том, что сатинская песня преследует меня, вытесняет что-то очень важное, не дает принять решения. А мама, наверно, комочком прикорнула на краешке кровати и казнит себя: отец велел — спрячься, спрячь сына, а она своими руками нас свела. «Не жаль мне лет, растраченных напрасно…» Тьфу ты…

Я разделся и забрался под одеяло. Сна не было. Потолок высвечивался квадратами окон от фар проезжавших автомобилей и медленно плыл над головой. Это от водки. Я закрыл глаза и тут же увидел сон — смешной клоун бьет в медные тарелки и пищит какой-то грустно-веселый мотивчик. Понял, это был не сон, а воспоминание. Я опять закрыл глаза — клоун все пищал, и кто-то рядом со мной весело сказал: «Как до войны!» Разве была война? «Как до войны, Ленка, правда?» Там-там, там-там, та-та-там… Я вспомнил — я с отцом и матерью в кукольном театре в парке Сокольники. Мне пять лет. Мы тогда жили на Стромынке, рядом с парком.

Я посмотрел на часы — полтретьего. Закурил. Но тут же загасил сигарету — очень было противно во рту. До звонка на Петровку было еще два с половиной часа. Я тихонько оделся и вышел на улицу. Стал на углу Ленинского и Ломоносовского проспектов. Минут через двадцать подъехало такси. Я сел и назвал шоферу Ритин адрес.

 

 

КАССАРИН И ДРУГИЕ

 

 

23 ноября 1982 года

 

Меркулов любил говорить, что руководить — значит предвидеть. Он досконально разработал план нашей операции по внезапному обыску у Георгадзе. В плане не было места ни для одной шероховатости. Многоопытный важняк предусмотрел вроде бы все: и погоду в первую и вторую половину дня, и настроение вельможи, его жесты и мимику, и количество охраны у дома, и степень их преданности своему боссу… Меркулов ввел в план особый коэффициент, который он назвал «фактором случайности», и это означало, что каждый член нашей бригады, в том числе стажер Турецкий, должен быть готовым к любым неожиданностям и воспринимать случайность как должное.

Стояла еще совершенно черная, непроницаемая ночь, когда муровский шофер позвонил в Ритину дверь и сказал, что карета подана. К этому времени Рита успела отпоить меня крепким кофе и седальгином. Спать мне не хотелось, но уезжать из Ритиного дома не хотелось еще больше. Сидя на кухне, мы говорили о моем отце, Меркулове, Кассарине. Ритино лицо было непроницаемо, а глаза ее были устремлены в неведомые мне дали.

Я спустился с шофером вниз к машине. Муровская «волга» повезла меня через спящую Москву с Фрунзенской набережной на Петровку. После пятнадцатиминутного совещания в кабинете Романовой наша опергруппа высыпала на улицу и рессеялась по двум автомобилям. Москва словно вымерла. У сада «Эрмитаж» ни пешеходов, ни автомобиля. Сильный ветер носил по Петровке обрывки афиш с мордуленциями Муслима Магомаева, Аллы Пугачевой и Людмилы Зыкиной, сорванных с круглых афишечных тумб. Ветер дул уже по-зимнему пронизывающе, как бы пугая: вот дождетесь, людишки, скоро будет еще морознее, еще хуже…

Майор Красниковский сел за руль, и наша оперативная машина покатила тихими переулками.

— Интересно, выключил ли я чайник перед отъездом из дома? — неожиданно сказал Меркулов.

Красниковский бросил короткий взгляд на следователя, сидевшего рядом с ним.

— Да успокойтесь вы, Константин Дмитриевич! Вот увидите, операция пройдет успешно…

Вслед за первой патрульной «волгой» в которой ехали Романова и Панюшкин с Рэксом, у польского торгпредства мы вырулили на Садово-Самотечную. Здесь первая милицейская машина включила мигалку и, завывая сиреной, на полной скорости помчалась в сторону Московской кольцевой дороги, от которой рукой подать до поселка Верховного совета. Мы неотступно шли за патрульной машиной. Над Москвой нехотя вставал рассвет — время неподходящее, чтобы будить и делать обыск у второго человека в нашем советском общенародном государстве…

Динамики выплескивали наружу магомаевский баритон, Красниковский и Потехин до хрипоты спорили о грузинской кухне, лишь мы с Меркуловым молчали.

Если быть честным, то меня не интересовал предстоящий обыск. Не привлекал и милицейский разговор о сулгуни и сациви. Не радовала бодрая песня. Мне не давала покоя мысль, что в детстве своем я помнил что-то очень важное, возможно, это касалось моего отца, то, чего никак нельзя забывать, а я вдруг забыл, хотя забывать было никак нельзя — от этого как-то зависела вся моя жизнь.

Что, собственно, я знал о своем отце? И что произошло с ним? Со слов матери мне было известно, что мой отец погиб в авиационной катастрофе, когда я был еще маленьким. Отец с отличием окончил аспирантуру и работал над кандидатской диссертацией на важную экономическую тему — его предложения должны были произвести переворот в нашем плановом хозяйстве и привести к гигантскому росту производительности труда и к скачку в производстве товаров широкого потребления. Для обкатки своих идей отец отправился в Архангельск, во вновь созданный совнархоз, и проработал на Севере полгода. Как-то по делам он отправился в глубинку, летел на «У-2». Авария произошла над морем, обломки самолета вместе с пилотом и единственным пассажиром затонули, поэтому я никогда не был на могиле отца.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...