Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 9 страница



Зло, расплывчатое и эфемерное, как было это не раз в моих детских снах, обрело вдруг реальные очертания. Зло теперь имело имя, фамилию и даже генеральское звание. И в этот миг, когда голова моя была полна мыслей о злодее, погубившем моего отца, новая мысль вдруг обожгла догадкой — Леша тоже говорил о Кассарине, точно! Это он, человек, смахивающий на крысу, руководил обыском в квартире Ракитиных, как это я сразу не понял! Кассарин действительно похож на крысу — большую, хитрую крысищу! Правда, это заметно лишь, когда он улыбнется. Это странно и страшно. Обычно человек, даже некрасивый, озаряется в улыбке, а этот в момент улыбки показывает свою сущность, обнажает свой крысиный оскал! Мне стало не по себе. И я подумал, что главное теперь в моем поединке с Кассариным не натворить глупостей, не делать случайных движений. Вот где потребуются выдержка и методичность — надо будет обо всем рассказать Меркулову, посоветоваться…

Мы уже подъезжали к даче Георгадзе. До остановки было секунд тридцать.

— Из шашлыков больше всего я люблю по-карски! — говорил Красниковский.

Шестнадцать секунд…

— Нет, товарищ майор, обычный кавказский шашлык — прелесть, — он намного лучше карского, — не соглашался Потехин, — в нем мясо более сочное…

Восемь секунд…

— Мне тоже больше нравится на ребрышке, особенно с соусом ткемали, — вношу и я свою лепту в сферу кавказской кухни.

Секунда. Все. Приехали…

Резиденция Георгадзе полностью соответствовала моим представлениям об обители наших вождей. С улицы видна была лишь часть дома — трехэтажного особняка в стиле модерн — броского, эффектного, с причудливыми очертаниями балконов и окон, с красочными орхидеями на мозаичном фризе.

— Какой нелепый дом! — воскликнула Романова, подходя к нашей «волге». Мы стояли кружком, ожидая распоряжений Меркулова.

Большую часть дома закрывала живая изгородь из вечнозеленых елей и пихт, очень высоких и необыкновенно густых. За нею была еще одна ограда, тоже высокая, но металлическая, — забор, построенный по спецзаказу. Владения Георгадзе казались непомерно большими, а разросшийся сад, спускавшийся к большому озеру, скорее напоминал парк культуры и отдыха.

— Раньше этот дом, дорогие экскурсанты, принадлежал проклятому капиталисту — купцу Рябушкинскому, — дал справку всезнающий Красниковский.

У главного входа зеленела будка, наподобие тех, что стоят у посольства. Из будки уже вылез и пер нам навстречу дежурный лейтенант-чекист из девятого управления, одетый в форму милиции, похожий на нахохлившегося ворона — на нем было все черное: черный тулуп до пят, черные валенки с галошами, черная спущенная ушанка.



— Чего надо? Сюда нельзя. Не видите что ли — тут правительственная зона! — проговорил он с ленцой в голосе и черной перчаткой указал нам на надпись — «Правительственная зона — въезд строго воспрещен».

Тогда вперед выступила Шура Романова. Была она сегодня при полном параде, даже шинель распахнула, чтоб видна была ее высокая грудь, увешанная орденами и медалями, бренькающими при каждом шаге.

— Я — подполковник Романова. Имею срочный пакет к товарищу Георгадзе. Николай Анисимович Щелоков приказал передать это лично Михаилу Порфирьевичу в собственные руки!

— Как, говоришь, твое фамилие? — спросил этот мерзкий лейтенант, хотя я был уверен, что он отлично все расслышал.

— Романова, говорю, из Министерства внутренних дел! — спокойным голосом, не раздражаясь, повторила Шура. — Пакет от министра!

Взглянув на Романову, да и на всех нас, с презрением слуги, состоявшего на службе у ясновельможного пана, лейтенант зашагал к своей будке, тяжело передвигая ноги в валенках…

Еще минута, и он вызовет подмогу. Я шумно перевел дух. Шура скрипнула сапожком. Красников умудрился звякнуть в кармане пистолетом. У Потехина громко забурчало в животе — должно быть, от мыслей о шашлыке в соусе ткемали. Понюшкин обозначил матюшком — «бе-нать». Молчание хранили лишь самые мужественные из нас — овчарка Рэкс и следователь по важнейшим делам Меркулов…

Ворота были закрыты. Охрана, небось, на изготовке — прицелила в нас свои «Калашниковы». «Ворон» направился к телефону. Я не представлял, как в таких условиях мы будем производить обыск?!

Наконец Меркулов громко высморкался. Это был заранее разработанный сигнал к началу восстания. Подчиняясь этому приказу, Красниковский, Потехин и я поднялись на ступеньку крылечка проходной.

— Туда нельзя! А ну, спуститься, враз! — гаркнул «ворон», берясь одновременно за телефонную трубку и рукоять пистолета.

Но Шурин пистолет, направленный ему в сердце, заставил его молчать. А Меркулов, подойдя сзади, сдавил руки милиционера-чекиста с такой неожиданной силой, что тот даже вскрикнул: «о-ой, больно делаешь, кисти сломаешь, то-варишь»!

Пока Меркулов и Романова заламывали ему руки назад и связывали их за спиной, майор Красниковский отошел от двери проходной и гипнотизировал ее удавьим взглядом. Еще при разработке нашего плана я был поставлен в известность, что Красниковский одержим страстью вышибать двери. Майор отступил на несколько шагов и уперся левым плечом в зеленую будку, за которую в это время Меркулов, Панюшкин и Романова укладывали «на ночлег» лейтенанта. Потехин, копируя майора, приготовился поддержать его манер.

Экс-чемпион общества «Динамо» в полутяжелом весе чуть присел, натужился, выставив вперед правое плечо.

Того, что случилось в следующую минуту, никто не мог предвидеть. Это было именно то, что Меркулов обозначил как «фактор случайности».

Не встретив никакого сопротивления, майор Красниковский с разгона пролетел в наклонном положении через проходную пристройку, ведущую внутрь усадьбы, и въехал головой в дверь напротив, которая… тоже была открыта. Подчиняясь физическому закону инерции, могучее тело майора описало в воздухе цирковую дугу, и наш замначотдела задом вывалился в сад по ту сторону ограды. В воздухе каким-то только ему одному известным движением майор Красниковский выхватил из кармана пистолет и выстрелил: после чего он повис задним местом на ветвях дерева, росшего у пристройки…

Мы оказались внутри. Окинув помещение взглядом, я убедился, что в нем никого нет: ни чекистов, ни милиционеров.

В это время из особняка выбежал полураздетый человек, разбуженный нашим выстрелом, Был этот верзила скорее всего начальником охраны, которому вознамерился звонить «ворон-лейтенант». Высокий вскинул руку с пистолетом вверх, он истерично закричал, выявляя грузинский акцент:

— Бандыты! Ны с мэста! Ви окружэны! Брр-о-ссай оружи-ие!

Грузин выстрелил и попал в фонарь уличного освещения. Это было нехорошо, потому что лампа разбилась вдребезги и с неимоверным шумом. Туча мелких и крупных осколков посыпалась нам на голову и прежде всего на Красниковского, все еще болтавшегося на дереве.

Этого взрыва не вынес всегда флегматичный Рэкс. Он истерично взвизгнул и без команды ринулся на начальника охраны. Пес взлетел в воздух, и окрестности огласились нечеловеческим криком. Рэкс вцепился начальнику в руку, а после того как из нее выпал пистолет, — в мягкие ткани тела, расположенные ниже спины, как выражаются судебные медики.

Из дома выбежали еще двое. Они успели одеться, но не успели разобраться в ситуации. Поэтому стали палить в две руки по бедняжке Рэксу, который таскал по земле начальника охраны. Пули взрыли землю, собака осела на задние лапы и жутко завыла. Мне показалось, что я сошел с ума, потому что другой, целехонький Рэкс уже вернулся к хозяину и прыгал в полуметре от меня. Не сразу до меня дошло, что по-собачьи воет начальник охраны, которому его ослы-подчиненные в суматохе прострелили икру.

Красниковский, наконец, выбрался из ветвей и бросился к главному входу виллы. Он ворвался бы в дом, если бы не зацепил ногой начальника охраны и не растянулся на крылечке во весь свой богатырский рост. В ту же секунду все стихло, и картина совершенно изменилась. Наш майор и их майор сели рядышком у крылечка, потрепанные, израненные и совершенно обессилевшие. Но голова у славных представителей правоохранительных органов все же работала, они поговорили, упомянув несколько раз имя Андропова в разных интонациях, и пришли к двум идентичным выводам: мы не бандиты-террористы, а свои — законные ребята, приехавшие по душу Георгадзе и имеющие на это полномочия от самого товарища Андропова. Следовательно, стрелять в нас не обязательно.

В это время откуда-то сверху, из дома, пророкотал взбудораженный голос:

— Май-орр, что такое? В чем дело? Что тут в самом деле происходит? А-а-а?

На крыльце маячила величественная фигура в длинном до пят халате. Это был Михаил Порфирьевич Георгадзе. Собственной персоной.

Георгадзе, видимо, было лет семьдесят, но выглядел он моложе: высокий, не оплывший, с аристократическим лицом грузинского князя, с насмешливым взглядом черных глаз.

В прихожей, куда мы вошли, вдруг стало шумно и людно. Откуда-то появились люди, все они ходили и неимоверно галдели. Я ощущал волны их враждебности, направленные на всех нас, как слезоточивый газ.

Как бы не замечая нас, Георгадзе смотрел на Меркулова — опытный глаз столоначальника признал в нем главного в нашей компании.

— Так-с, — спросил Георгадзе, — чем могу служить?

— Вот постановление на обыск, — сказал Меркулов, подавая бумагу. Все домочадцы рассмеялись, как по команде, за исключением Георгадзе, который, чуть-чуть усмехнувшись, прищурился, просматривая постановление на обыск. Прочитав, он задумался, оглядел Меркулова с ног до головы, выронил лист, который плавно опустился на ковер.

— Для этой штуки у меня нет времени. Я тороплюсь в Кремль, сегодня меня вновь переизбирают в секретари Президиума…

Как раз в это время зазвонил телефон. Женщина наверху прокричала что-то по-грузински, Георгадзе поднялся на второй этаж.

Через пять минут та же женщина, уже по-русски, попросила нас подняться в кабинет.

Просторная в коврах комната, увешанная вперемежку портретами членов Политбюро и картинами известных художников — Саврасова, Кустодиева, Левитана, Айвазовского, — уставленная скульптурами неизвестных нам авторов, удобная и тихая, была полна также книг и напоминала то ли музей, то ли библиотеку миллионера.

Хозяин сидел в пол-оборота в кресле с высокой спинкой за дорогим столом с полдюжиной телефонов. Рука его все еще сжимала трубку красного телефона — кремлевской вертушки, а взгляд был устремлен в пространство.

Усевшись в кресле возле стола, мы увидели, что смотрит Георгадзе совсем не в пространство, а на портрет Андропова, висящий над входной дверью. Рядом висел другой портрет — усопшего непосредственного начальника Георгадзе — Брежнева. Этот портрет был окаймлен креповой лентой.

— Он… не меня… он… тебя… снимает, — медленно проговорил Георгадзе и перевел взгляд с одного портрета на другой, — ты слышишь меня… дорогой мой, незабвенный друг… помнишь, что тебе Михаил говорил… не надо… не надо этого человека к себе приближать… плохой он… ненадежный… сколько раз говорил… ты не слушал… не русский, не еврей, не грузин, а армянин… первый предатель…

Меркулов поднял глаза на Георгадзе, пристально посмотрел на него:

— Нехорошо вам, Михаил Порфирьевич? Врача позвать?

Отняв руку от телефона, Георгадзе успокоил его жестом:

— Хорошо — нехорошо! Какая разница! О чем ты говоришь, мальчик! Жить больше я не могу — это ты понимаешь?! Кавказский человек после такого позора жить не может! У кого — у Георгадзе обыск! Как я теперь людям в глаза могу посмотреть? Понимаешь? Нет, кавказец после такого позора жить не может… А обыск этот, пожалуйста, проводи, если Андропов санкцию дал… Не бойся, стрелять не будем. Я людям скажу! Подумаешь какая невидаль — миллион, десять миллионов у меня найдешь! Побрякушки найдешь, картины. Деньги не мои — порядочные люди мне доверяют, ко мне на время привозят. Что это — преступление? Побрякушки, картины из музеев пришли, в музеи уйдут, завтра же, когда я помру…

Георгадзе замолчал. Он тяжело дышал, бледный и раздавленный. Рука его тянулась к сердцу. Оно, видимо, сейчас разрывалось на части. Мне стало жаль этого старика.

Лучшее, что мы могли для него сейчас сделать — это вызвать доктора и удалиться, не приступая к обыску. Доктора мы вызвали. После этого приступили к обыску.

Мы обошли виллу всю целиком, ошеломленно рассматривая ее. Собственно говоря, это была не вилла, а маленький дворец с бесчисленными комнатами, довольно удобными, несмотря на вычурную декоративность, — башни, башенки и зубцы. Мы нашли тут не только Кустодиева и Айвазовского, но и несметные сокровища, вывезенные из хранилищ и запасников московского Кремля, Эрмитажа и Исторического музея: Рубенса, Ван-Дейка, Рублева, Леонардо да Винчи, золото и серебро величайших мастеров готики и времен Возрождения, царские сервизы с вензелем Николая II, драгоценные камни, равных которым не знали ни августейшие особы, ни нефтяные и автомобильные магнаты.

Осмотрев все это, Меркулов сказал с грустью:

— Какое грандиозное кладбище древних сокровищ!

То, что мы нашли в подвальном помещении, напоминавшем банк или советскую сберкассу средних размеров, потрясло всех, даже Рэкса. В металлических ящиках, стоявших на металлических конструкциях, действительно оказались сказочные богатства. Мы поочередно вели протокол, внося в него изъятые ценности, вскрывали пакеты, тщательно перевязанные шелковыми разноцветными ленточками.

Внося в реестр, мы перекладывали перстни, серьги, кольца, броши, кулоны и ожерелья ватой, а потом укладывали обратно в ящики.

Обнаружили мы также сорок миллионов советских денег, два миллиона в иностранной валюте, сто кирпичиков золотых слитков и полпуда бриллиантов — это восемь килограммов или сорок тысяч каратов первоклассных камней. А в других мешочках были необработанные южноафриканские алмазы…

 

 

После бессонной ночи и тяжелого утра я проспал часа два без сновидений и проснулся в три часа дня от назойливой телефонной трели. В коридоре шла какая-то перебранка, никто и не думал снимать телефонную трубку.

— Слушаю, — выбежав в коридор и сорвав трубку, закричал я.

— У нас новости, — сказал Меркулов.

Я наморщил лоб:

— Начни с хороших.

Меркулов покашлял, словно я Бог весть какой трудный вопрос задал:

— Гм… Гм… Ну-у… с хороших… так… с хороших. Только я не знаю, какая новость лучше… Мне сообщили, что вчера в ресторане убит этот Юрий Юрьевич Леонович! Его мы с тобой, брат, прокакали…

— А плохая?

— Час назад умер Георгадзе.

— Как — умер? — опешил я.

— Так. Факт налицо. Днем был на сессии Верховного совета, в перерыве его вызвал к себе Андропов… Видимо, потребовал объяснений о «банке», обыске. Ну тот вскрикнул, упал, врачи констатировали смерть. Я сейчас в ЦК, жду Емельянова, вместе с ним и Савинковым скоро идем к Андропову…

«Да-а, — подумал я ошарашенно, — допекли мы этого старикашку».

— На сегодня, Саша, — продолжал Меркулов, — я, по всей видимости, выпал в осадок, по крайней мере, до вечера. Так что ты поезжай сейчас на Петровку, комната 625, кражей у Соя-Серко заинтересовался Абрикосов, начальник УБХСС… Да, к тебе подключаются двое — Погорелов из розыска, он сегодня пришел из отпуска, и Гречанник из ОБХСС. Гречанник сказал, что вы знакомы… — Я, действительно, знал Жозефа Гречанника. Этот шумный показушный парень был известной личностью у нас на факультете, заведовал культурно-массовым сектором в профкоме, окончил МГУ за год до меня. Я-то думал, что этот пижон в КГБ, а он в ОБХСС, оказывается… — Потом поедешь в Склифосовского, допросишь фирмача, которого подстрелили в ресторане вместе с Леоновичем, и вернешься в прокуратуру. Я туда вечерком тоже подъеду…

Я продрог, как собака, стоя на ледяном полу, — эти рехнутые старухи зачем-то открыли настежь коридорное окно. Я опять забрался в постель, чтобы согреться и прийти в себя. Холод мешал сосредоточиться и подумать о чем-то главном. В голове все перемешалось — Ракитин, Кассарин, отец, Леонович, Георгадзе… Ощущение жизни стало каким-то новым, как будто прежний Турецкий исчез, и от этого было немного горько, но вместе с тем и будило какую-то незнакомую гордость…

— Товарищ Турецкий, нам нужна ваша помощь! — раздалось из-за двери.

О, Господи!.. Пришлось вылезти из-под одеяла и одеться, все равно надо было ехать на Петровку.

Я вышел в коридор. Толстая Полина Васильевна Коробицына перевесилась через окно, демонстрируя фиолетовые панталоны. Фоксиха, она же Ангелина Гурьевна Фокс, судорожно держала Полину за одну ногу и взывала о помощи. Я с трудом втащил толстуху внутрь. Оказывается, Фоксиха уронила за окно кастрюлю с котлетами — собственностью сестер Коробицыцых, и они старались их выудить с примыкающей крыши соседнего дома. Я вылез в окно, крыша была скользкая и покатая, штук пятнадцать котлет валялось на ее обледенелой поверхности. Я собрал то, что было в радиусе досягаемости, штук девять, и вскарабкался обратно в квартиру. Старухи в знак благодарности напоили меня чаем с пирогом.

 

 

— Да, да, дорогая, я все понял. Его, значит, играет Ален Делон… Ах, нет? Луи де Фюнес?.. Тоже интересно!

Эрих Карлович Абрикосов, сорокапятилетний начальник московского УБХСС, сидел в своем служебном кабинете на Петровке и разговаривал по телефону. Гречанник и я терпеливо дожидались конца разговора, чтобы обсудить с генералом план предстоящих операций по делу Соя-Серко и по другим делам, намечающимся по показаниям Волина, которого Меркулов передал обэхаэсэсовцам.

Вся Петровка знала — молодой генерал-майор Абрикосов был страшным бабником. Он частенько не ночевал дома под предлогом опасных ночных операций. Только что он ворковал с какой-то птичкой, уламывая ее на загородную поездку с ночевкой на одной из правительственных вилл. Теперь он говорил с женой, прижав трубку плечом к уху и изучая бумаги агентурно-оперативного характера. Только минут через пять генеральская супруга добежала до конца фильма.

— Да-да, Нинусик, очень, очень интересно… Нет, дорогая, к ужину меня не жди, у меня очень ответственная вылазка предстоит ночью.

Наконец Абрикосов повернулся в нашу сторону.

— Вчера была стрельба. В бывшем «Савое». Дельцы чего-то не поделили — обычное явление. Убит Юра Леонович, очень крупный человек! Я к нему да-а-вно подбираюсь! Да-а-вно бы взял, если бы не «смежники»! («Смежниками» на оперативном языке зовут людей из КГБ.) — Но этим Юрочкой мы все равно займемся! Не удалось докопаться до живого, докопаемся до мертвого! Я уже окунул десяток его фраерочков, ну, тех, кто платочками для него спекулировал, картиночки покупал. В Бутырке они язык быстро развяжут, скажут мне, кто над Юрой стоял, с кем он алхимией занимался… А вы, товарищи прокуроры, вместе с КГБ, не сомневаюсь, отловите того, кто стрелял, кто с ним счеты имел…

Я буркнул что-то нечленораздельное и закурил. Абрикосов тем временем распалял себя монологом, у него явно были актерские способности.

— Осторожный был. Угли всегда чужими руками таскал. А тут — нате, сам пришел в скупку вещи сдавать. Вот и влип голубчик!

Эрих Карлович, сверкая надраенными до блеска сапогами и позвякивая шпорами (и на хрена это обэхаэсэсовскому генералу шпоры?), прошелся по толстому персидскому ковру, реквизированному при обыске у директора магазина «Таджикистан», открыл сейф, вытащил из него холщовый мешок, и, ловко прихватив за углы, перевернул его. Как из рога изобилия, оттуда посыпалось на стол, переливаясь всеми цветами радуги, что-то невообразимое.

— Ну-с, товарищи офицеры, давайте посмотрим, есть ли тут какие-нибудь фигулинки из коллекции Соя-Серко?

— Есть, — выдохнул я, узнавая и браслет с цветной эмалью, и цейлонскую брошь, и золотую балерину.

— То-то, товарищи прокуроры и офицеры, — с удовлетворением произнес Абрикосов, почти отнимая у меня статуэтку балерины, — прошу обратить внимание, что вашу «висячку» раскрыли не эти хвастунишки из МУРа! Вашу «висячку» раскрыл я!

УБХСС, как и МУР, расположен на Петровке, 38. Холл и столовая у них общие. На памятной доске в центре холла, где золотыми буквами выбиты имена храбрецов, мы не найдем ребят из ОБХСС. Перестрелкой, борьбой самбо и скручиванием рук они не занимаются. У интеллектуалов от МВД свой удел. Дело, разумеется, в противнике. А противник у них — сам интеллектуал. С деловым человеком грубые муровские приемы не проходят. Без знания советской хозяйственной системы дельца не побороть. Вот почему в ОБХСС в наши дни работают люди отборные, почти как в КГБ. С высшим образованием, как сидящий напротив меня Жозеф Гречанник.

— А как же эта коллекция к вам попала, товарищ генерал? — спрашивает Жозеф, вертя в руках цейлонскую брошь.

— Погодка, сами видите, какая! Фургон «Союзтрансавто» врезался этой ночью в мачту высокого напряжения. Знаете, где? В бывшем поместье Натальи Гончаровой, жены Пушкина, в Лопасне, под Серпуховом.

Генерал придвинул лежащее перед ним донесение и стал читать хорошо поставленным голосом:

 

«…В результате столкновения дверцы и обшивка фургона лопнули. Тюки с товаром разбросало во все стороны, даже за ограду старого дворянского кладбища… Среди подобранных нами упаковок с отметкой „Сделано в СССР“ оказались старинные ювелирные изделия, иконы, религиозная утварь, картины, золотые и серебряные монеты, изделия из кости, серебряные наборы, кавказская чеканка и оружие, то есть ценности, запрещенные к вывозу за границу…»

 

Мне было не совсем понятно, каким образом экспонаты из коллекции Соя-Серко угодили в фургон. Но Абрикосов встал из-за стола и сказал:

— Сейчас, ребятишки, поезжайте в Склифосовского. Этого фирмача Мазера надо допросить — чтоб душа из него вон! Я и сам бы с вами поехал, но — на части разрываюсь! Косте Меркулову большое спасибо за Волина! Он просто золотой человек, этот Волин. Такие показания дает — и на ипподром, и на Елисеевский гастроном, и на Павлова из Спорткомитета, что только успевай допрашивать, агентуру подключать, ревизии назначать…

Абрикосов опять разговорился, а меня сверлила мысль: почему же это именно Леоновича, который нам был нужен до зарезу, именно Леоновича убили? А может быть, потому и убили, что он нам был нужен? Вот так, раз-два — и нету свидетеля! Значит, кто-то навел. Кто-то знал, что мы раскопали этого Леоновича… Я ощутил, как жар начал заливать мне сначала уши, потом лицо, шею, даже руки… Да ведь это Я!!! Я навел на Леоновича — пристал вчера к этой суке Быстрицкой, то есть, как ее, этой Серко, подавай, мол, мне этого Юрия. Вот они и подали! С гарниром. Надо что-то срочно делать с этой Соей, то есть просто сажать ее немедленно и…

— Прокурор! Да вы не подхватили, случаем, этот азиатский грипп? Вы весь горите!

— Нет, нет, ничего, я не спал всю ночь, — сказал я, пряча глаза, — а с утра еще этот обыск…

— Да, да, — понимающе закивал генерал, — я в курсе… об обыске… и… о постигшей нас утрате…

 

 

Перед главным корпусом института Склифосовского вкривь и вкось стояло несколько автомобилей с надписью «скорая помощь». Сюда свозят раненых со всей Москвы, чтобы подштопать их тут и потом отправить домой. Или же вынести ногами вперед, в подвал, в морг. Был тот час, когда родственникам разрешают навещать больных. Толпа старалась проникнуть в узкую боковую дверь. Два милицейских сержанта, вместо того, чтобы открыть широкие парадные двери и в минуту навести порядок, отшвыривали людей от входа. Гречанник кивнул милиционерам, и мы вошли в здание сквозь расступившуюся толпу.

У справочного в вестибюле стоял толстый мужик неопределенного возраста, одетый в мятый серый костюм. Увидев нас, он сказал:

— Майор Погорелов, из МУРа. Давно вас жду.

Из нас двоих Погорелов выбрал меня, взял под руку, повел к лифту. В лифте он приблизился вплотную и, дыхнув чесноком и водочным перегаром, спросил шепотом:

— Вы получили какой-нибудь инструктаж? От этих, смежников, ну, из Комитета?

Я пожал плечами, ответил, как и он, шепотом:

— Нет, никакого. Мы только что от Абрикосова.

Он лишь сказал — потяните время, пока я подсоберу материальчик на этого фирмача!

— Фирмач не расколется, — сиплым голосом сказал Погорелов.

— Я с ним пять часов провел. Видите результат? — Погорелов провел пухлой ладонью по своему горлу: — Я-то вот охрип, а фирмачу хоть бы что! Не дает ни одной зацепины. Сейчас его Рашилин колет!

В отдельной палате с табличкой «Посторонним вход воспрещен», на кровати за приставным столиком, заставленным стандартно-советскими металлическими мисками с больничным обедом, сидел крупный лысоватый блондин. Левая рука была перебинтована, висела на груди на широкой черной ленте. Судя по нетронутым мискам, больничная еда иностранцу не нравилась. Рядом на белом стуле сидел долговязый парень в роговых очках. Держа папку на коленях, он допрашивал больного. Я подумал, что этот Рашилин — подчиненный Погорелова и тоже из МУРа, но не угадал. Как выяснилось, капитан Рашилин был следователем из Московского управления КГБ, именно он вел дело об убийстве Леоновича и о покушении на убийство иностранца Мазера. Задавая очередной вопрос, он старательно записывал ответы в бланк протокола допроса. Чтобы не мешать чекисту, мы трое встали у окна. Отсюда открывался вид на Садовое кольцо, на магазин радиотоваров, над которым на наших глазах зажглась неоновая вывеска. В разговор Рашилина с Альбертом Мазером мы не вмешивались.

— И в какое время все это произошло?

— Я уже говорил. Примерно в пять минут одиннадцатого.

— С кем вы пришли в ресторан? С женщиной?

— И с женщинами, и с мужчинами, — отвечал Мазер на хорошем русском языке с еле заметным акцентом, переводчик для допроса ему явно был не нужен.

— Назовите их фамилии, адреса, — серьезно попросил капитан госбезопасности, уже занося что-то в бланк, хотя допрашиваемый даже еще не открыл рта.

«Что бы такое он мог туда записать?» — удивленно подумал я.

— И на этот вопрос я уже отвечал, если не ошибаюсь, господину Погорелову.

— Вопросы, может быть, мы задаем вам одни и те же, но службы у нас разные. Погорелое и МУР разыскивают убийц, а мы ведем следствие. Я уже разъяснял вам советский закон — дела в отношении иностранцев ведут органы госбезопасности! — спокойным голосом, словно робот, объяснил Рашилин. — Ответьте, пожалуйста, господин Мазер!

— Пожалуйста, повторяю: с работниками Торговой Палаты, УПДК и Министерства внешней торговли. Мы, как это у вас, у русских, называется? Об-мы-ва-ли сделку! Протокол встречи был заранее согласован с руководством, с господином Сушковым — заместителем министра внешней торговли СССР. Можете проверить!

Пропустив эту реплику мимо ушей, Рашилин спросил:

— Где вы находились, когда вошел неизвестный?

— За столиком. Нас посадили неподалеку от бассейна с карасями. Нет, как их? С… карпами!

— Вы можете описать внешность стрелявшего?

— Мм… нет, к сожалению, нет… Я как раз говорил тост. За дружбу. За взаимопонимание. За мир между Западом и Советским Союзом…

— А ваши спутники, как вам показалось, знали его?

— Думаю, нет, не знали. — Гримаса исказила лицо блондина, и он чуть дотронулся до больной руки. — Разве что Юрий Юрьевич… покойный…

— Скажите, господин Мазер, а в каких-либо сделках, так сказать, незаконного характера вы с Леоновичем участвовали? — резко спросил Рашилин и пронизывающе посмотрел на коммерсанта.

Чекистский взгляд его не испугал. Он ответил, не отводя глаз:

— Ни в каких сделках с господином Юрием не состоял…

Капитан Рашилин внезапно остановил свою скоропись, устало откинулся на спинку стула и произнес:

— Ваша очередь, товарищ прокурор!

Он уложил бумаги в кожаную папку с монограммой «Капитану Рашилину от товарищей по работе в день 30-летия», встал, шепнул что-то Гречаннику и резким шагом вышел из палаты.

Настала моя очередь. Я знал, нет, скорее догадывался, что КГБ и ОБХСС сообща или порознь затеяли игру с этим Мазером, условия которой мне не были ясны. Пока я укладывал на коленях бумаги, размышляя, с чего бы начать, чтобы показать класс этому Гречаннику, Гречанник сам показал мне класс. Он стал извлекать со дна своего модного «дипломата» абрикосовские «фигулинки» — гребень, набор и прочие вещественные доказательства. Мазер покосился на них без видимого интереса. Гречанник, выставив на больничной тумбочке коллекцию драгоценностей, перешел к чтению вслух показаний шофера «Совтрансавто», заявившего, что не кто иной, как господин Мазер поручил ему перевезти мешок с ценностями через советскую границу.

Господин Мазер слушал все это очень спокойно. После того как Гречанник захлопнул папку с бумагами, долго молчал. В палате стало тихо, было только слышно, как за окном воркует голубь.

— Госпожу Соя-Серко я знаю уже не один год, — услышали мы бесстрастный голос. Это было тем более неожиданно, что начал он как бы с середины. Я судорожно схватился за бумагу и ручку и стал записывать показания Мазера слово в слово.

«Часто бывал в ее великолепной квартире в районе Арбата, — писал я, — где мы договаривались об обмене товарами. А вот с господином Леоновичем я познакомился несколько позже по рекомендации той же Аллы Александровны. И тоже в Москве, осенью 79-го года. Имел с ним деловые, коммерческие отношения. Суть наших коммерческих операций заключалась в том, что совместно с личными вещами сотрудников нашего посольства в Москве я неоднократно увозил в СССР в значительных количествах женские головные платки с люрексом, дамские шубы из искусственного меха, американские джинсовые костюмы, вельветовые брюки французского производства, видео-кассеты, ручные часы марки „Ориент“ и „Сейко“ и другие товары. В виде встречного груза Леонович приготавливал для меня иконы, картины, серебряные монеты, различную религиозную утварь и антиквариат. Эти товары я отправлял в Европу на грузовиках нашего посольства или прибегал к помощи „Совтрансавто“. Шоферов мне поставлял тот же Леонович… Что же касается гребня с бриллиантами и набора из резной кости, то эти вещи я купил у госпожи Соя-Серко в гостинице „Украина“ в конце прошлого месяца. Для провоза этих ценностей через таможенный пост нужен был официальный документ, что эти вещи не представляют значительной ценности и прочее. Вот почему Леонович повез меня к своему знакомому, директору магазина. Для него оформить документы было несложно. Госпожа Соя-Серко тогда ожидала нас в „жигулях“, напротив комиссионного магазина…»





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...