Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 10 страница



Записав показания, я задал Мазеру вопрос:

— Скажите, а инженера Ракитина из «Внешторга» вы знали?

— Как его имя? — уточнил Мазер.

— Виктор. Виктор Николаевич.

— Нет, не знал, — твердо сказал Мазер.

И я подумал: «Сейчас бы подключить детектор лжи к башке или другим твоим органам, черт бы тебя побрал, тогда бы мы наверняка знали — брешешь ты или правду говоришь», а вслух сказал:

— Господин Мазер! Ваши действия подпадают под статью семьдесят восьмую уголовного кодекса о контрабанде. Ответственность довольно суровая — от трех до десяти лет. Если же вы подробно расскажете обо всех известных вам преступлениях, то согласно пункту девятому статьи тридцать восьмой облегчите себе положение…

Мазер глянул на меня искоса и вдруг спросил:

— Простите, вы действительно прокурор? У нас такой молодой человек не может быть прокурором…

Я вынул свое кожаное удостоверение и помахал им перед носом фирмача, чтобы он увидел золотые буквы «Прокуратура СССР».

Удовлетворившись видом моей красной корочки, Мазер произнес:

— Тогда у меня есть официальное заявление! Я должен срочно вернуться на родину, а в обмен на это я готов раскрыть некоторые секреты советской государственной прокуратуре… О незаконных операциях некоторых западных фирм с некоторыми руководителями вашего Внешторга и… другого ведомства!

У меня даже сердце зашлось от такой новости:

— Господин Мазер, вы можете изложить мне все, что считаете нужным.

Мазер обвел глазами присутствующих, давая понять, что он хочет говорить со мною наедине, и я было уже раскрыл рот, чтобы выпроводить лейтенанта Гречанника и майора Погорелова, как вдруг вперед, по-петушиному, выступил Гречанник и произнес:

— Товарищ Турецкий не прокурор. Он следователь, даже стажер следователя! По надзору за такой категорией дел, как ваше, для иностранцев есть особый прокурор, Фунтов!

Вот сволочь! Я задохнулся от бешенства — это ж надо было открывать свой поганый рот и вылезать с такой глупостью!!!

— Тогда это меняет дело, — тут же заговорил Мазер, — я настаиваю на встрече с господином Фунтовым, если уж меня не может принять главный московский прокурор.

Я готов был задушить этого проклятого Жозефа, но, сдерживая злобу, стал занудно объяснять Мазеру, что, по мысли самого Ленина, наша советская прокуратура — единственный в стране орган единоначалия, что беседа со мной все равно, что беседа с самим Генеральным прокурором. Что у нас нет законности курской или калужской, как говорил тот же Ленин, а есть одна-единственная законность и прочее… Но коммерсант Мазер меня больше не слушал. Он твердил свое:

— Пожалуйста, организуйте мне встречу с вашим главным прокурором или, в крайнем случае, с господином Фунтовым! Пожалуйста, организуйте мне встречу с вашим главным прокурором или, в крайнем случае, с господином Фунтовым!



При этом он вытянул из-под подушки сложенные втрое листы, помахал ими передо мной и снова засунул под подушку, скривившись при этом от боли.

Злой, как черт, я заставил его расписаться в протоколе, оставил Гречанника организовывать его безопасность, а сам, в сопровождении толстого Погорелова, направился в прокуратуру. Там меня должен был ждать Меркулов.

 

* * *

 

Мы вошли в кабинет. Меркулов разговаривая по телефону. Тон его был чрезвычайно встревоженным.

— Вы дежурный врач? С вами говорит Меркулов из городской прокуратуры… Как состояние здоровья Мазера? Да, да — иностранца!

Прикрыв за собою двойную дверь, я и Погорелов стояли у порога, вслушиваясь в беседу Меркулова с дежурным врачом. Возле наших ног расплывались лужицы тающего снега.

— Как… Как это в тяжелом состоянии? Какая операция предстоит? Вы, доктор, явно его с кем-то спутали. Мой помощник его только что допрашивал… Когда это случилось?

Выслушав то, что ему сказали, Меркулов остался сидеть с трубкой в руках. Из мембраны неслись гудочки отбоя — ту, ту, ту…

— Ну и негодяи, — задумчиво произнес Меркулов, — похоже и этого убрали…

— Как убрали? — спросили мы с Погореловым одновременно.

До нас и в самом деле не доходило сейчас — как это Мазер в тяжелом состоянии, если всего каких-нибудь тридцать минут назад мы его допрашивали, хотя и не совсем здорового, но и не умирающего? Что там приключилось за эти полчаса в институте Склифосовского? Мы с Погореловым, наверное, походили сейчас на двух пациентов психбольницы имени профессора Кащенко, пациентов, которым далеко еще до выписки…

— Машину вы хоть не отпустили? — Меркулов посмотрел на красную, потную физиономию Погорелова.

— Нет.

— Тогда едем! — схватив пальто и нахлобучив шапку, он направился к выходу.

Через двадцать пять минут мы были в институте Склифосовского.

— Доктор! Ну что с Мазером?

Врач вышел из операционной в сопровождении двух медсестер, приостановился у дверей, ответил Меркулову:

— Умер… Не приходя в сознание… Мы ничего не смогли сделать…

— Что с ним? Я — следователь, вот мое удостоверение. Можете не скрывать, что с ним?

— Зачем скрывать? Пойдемте… — белый халат скрылся за бесшумной дверью. Мы последовали за хирургом.

На операционном столе лежал Мазер. Я не узнал его — изможденное мертвенно-бледное лицо, синие губы, запавшие глаза. Меркулов склонился над изголовьем.

— Скорее всего, отравление, — перехватив взгляд Меркулова, сказал хирург, — думаю, это — синильная кислота. Завтра узнаем точно. Вскрытие покажет, вскрытие пока еще — самая точная область современной медицины!

Через несколько минут, наскоро побеседовав с медсестрами, нянечками, врачами и с Гречанником, мы уже знали, что произошло в спецпалате, где лежал Мазер.

Не только мы с Погореловым оставили Гречанника «на стреме». Такую же команду он получил и от комитетского капитана Рашилина, пообещавшего прислать своих сторожей часикам к девяти. Но терпения у лейтенанта хватило лишь на десять минут, после чего он вызвал сестру, а сам устремился вниз, на первый этаж, чтобы позвонить знакомой девице. Сестра тоже оказалась не из терпеливых, она отлучилась «на минуточку». И этого было достаточно. В эту «минуточку» в спецпалату вошла процедурная сестра — принесла Мазеру болеутоляющее средство. Дождавшись, когда больной принял лекарство, эта процедурная сестра, по описанию случайных свидетелей — темноволосая, лет под тридцать, с резкими, четко выраженными чертами лица и глубоко посаженными темными глазами, вышла из палаты и направилась к служебному выходу… Такой служащей в отделении не оказалось. Но это выяснилось, когда в палату вернулась настоящая медсестра. Сестра взглянула на больного, схватила за руку, стала щупать пульс. «Похоже, коллапс, — сказала она вошедшему Гречаннику, — побудьте здесь, я сбегаю за врачом». Вскоре целый сонм эскулапов окружил Мазера. Но было уже поздно…

Слушая эти объяснения, Меркулов весь кипел от негодования. Заявления Мазера на имя московского прокурора мы не нашли. Оно исчезло вместе с «процедурной сестрой».

Меркулов набрал «02», вызвал следственно-оперативную бригаду из ГУВД, оповестил «смежников», как-никак это дело числилось за ними. Дождавшись приезда следователя Боровика, длинного глистообразного парня, мы вышли из первого отделения института Склифосовского. Меркулов торопился. Предстоял обыск у мадам Соя-Серко, шеф не хотел, чтобы и здесь нас ждал очередной провал…

 

 

Соя-Серко жила в сине-стеклянном небоскребе на улице Танеевых, рядом с Сивцевым Вражком. Слева — жилой домик отца русской авиации Российского, справа — старый барский дом, заколоченный грубыми досками. Здесь когда-то жил писатель Герцен. Напротив же сверкающий свежей краской лубочный дом-музей композитора Танеева.

Меркулов, Погорелов, я и двое понятых, мужик и баба, вылезаем из милицейского рафика. Навстречу двое прилично одетых мужчин. Один из них сказал другому:

— Новый-то чересчур круто берет! За неделю пятерых министров смахнул! А наш-то Рыжков, слышь, сам на себя руки наложил, тюрьмы испугался! Ну и дела…

Что они заговорят, когда узнают про операцию «Экспорт»?

Мы вошли в просторный вестибюль. В мощном лифте поднялись на девятый этаж. Открыла нам Соя-Серко, удивленно вскинув брови:

— С обыском? Ко мне? Вы с ума сошли! — и почти растерянно: — Я же потерпевшая!

— Да что вы говорите, Алла Александровна? — съехидничал я, припоминая вчерашний допрос. Но Меркулов приказал мне заткнуться, отстранил хозяйку и шагнул через порог. Взгляд, которым она окатила Меркулова, мог заморозить воду — такой стужей от него повеяло.

— Нет, я этого так не оставлю! — она бросилась к телефону. Но Меркулов уже держал трубку: назвав себя, просил телефонную станцию не соединять данный номер с другими абонентами в течение трех часов.

Соя-Серко демонстративно хлопнулась в кресло в гостиной, взяла свежую «Литературку» с портретом Ленина и стала делать вид, что продолжает чтение, прерванное нашим приходом.

— И что же вы тут интересного вычитали, уважаемая? — спросил майор Погорелов, заглядывая через ее плечо.

— Интересного, говорите? — с вызовом переспросила хозяйка. — Знаете, отчего умер Достоевский?

— Как не знать! Стар был, оттого и помер, — быстро отреагировал Погорелов, но я даже не был уверен, читал ли он вообще Достоевского.

— Нет, не угадали, — зло засмеялась Соя-Серко, — великий писатель, к вашему сведению, умер от обыска! Да, да, от обыска! Почитайте об этом… К его соседу Баранникову, народовольцу, в 1881 году заявились жандармы. С обыском. Как вы сейчас ко мне. Как только Федор Михайлович узнал об этом, кровь хлынула у него горлом. Он захворал и умер, ясно?!

— Ну, с вами, уважаемая, этого не произойдет, — добродушно продолжил дискуссию Погорелов.

— Майор, не надо диспута, — прервал его Меркулов. — Приступим к делу!

Он вытащил из своего следственного чемодана постановление на обыск. Соя-Серко, почти не глядя, расписалась. Мы стали одну за другой обыскивать все комнаты и помещения этой огромной, прекрасно обставленной квартиры.

Меркулов, сняв не только пальто, но и форменный китель, делал самую черную работу: проверял стояк в туалете, шарил в плите, ползал под диванами. Бусинки пота уже выступили на его лбу, на щеке чернела сажа. Но шеф не унывал. Я знал, что аристократ Меркулов скучает лишь от безделья, работа всегда веселит его.

Я возился в обширной библиотеке Соя-Серко. Меркулов острил:

— Работайте, работайте, милорд! Чем ленивее человек, тем больше его труд похож на подвиг!

Я не принял его шутливого тона и сказал вполголоса:

— Того, чего мы ищем, тут нет. Тут только проза, поэзия и прочие жанры.

Меркулов усмехнулся:

— Эх, милорд, милорд! Разве вы не знаете, все жанры хороши, кроме прозы жизни?

«Что это с ним сегодня? — подумал я. — Чего это он так расшалился, говорит одними афоризмами! К добру ли это?»

Поручив мне стеллаж с классикой, Меркулов склонился над полкой с дореволюционными изданиями. Прошел час. Лишь мелодичный звон часов в гостиной напоминал о бренности нашего существования. Я перебирал увесистые тома Толстого, Бальзака, Диккенса, Теккерея. Меркулов же не спеша, как бы смакуя, листал «Учреждение судебных установлений», «Курс истории русской литература XIX века», роман Чарской. Время от времени, словно книголюбы в книжной лавке, мы обменивались репликами.

— Взгляните! Первое издание «Двенадцати стульев»!

— Что стулья! — отвечал Меркулов. — Догадайтесь, что у меня в руках? Брюсов! Первая книжица стихов! Вот это действительно — редкость!

В литбеседе промелькнуло еще полчаса. Листая все эти книги, альбомы с марками, открытками, я думал: «А эта дама, черт побери, просто какой-то граф Монте-Кристо в юбке! Какие же у нее несметные сокровища! Интересно, на сколько тысяч все это тянет?»

Именно в этот момент Меркулов произнес: «Кон-фа-бу-ля-ция»! Честно говоря, я никогда не слышал этого слова. Произнесено оно было громко и по слогам, явно чтобы привлечь наше внимание. И он достиг результата. Мы все, словно по команде, повернули головы в его сторону. Физиономия Меркулова сохраняла серьезность, но смешинки в глазах выдали его. Я понял. Меркулов начинает свое очередное представление. Еще не была ясна причина розыгрыша, но то, что сейчас будет выдан небольшой скетч, я уже догадался, зная прошлые штучки советника юстиции Меркулова.

Скорее всего, чувствовал я, он что-то надыбал. Хочет закрепить какое то доказательство. На следственном языке это означает — «внесение в протокол обнаруженной на глазах обвиняемых и понятых какой-нибудь важной улики».

Произнеся «кон-фа-бу-ля-ция», Меркулов выдержал хорошую паузу и потом сказал:

— Товарищи, да и вы, Алла Александровна, подойдите-ка, пожалуйста, поближе!

Участники обыска — и майор Погорелов в расхристанной рубахе, и понятой — бритоголовый дядька в полувоенном френче, и понятая — аппетитная курносая блондинка в цветастом платье, все разом двинулись к полке, возле которой стоял следователь Меркулов.

— Алла Александровна, — персонально обратившись к Соя-Серко, сказал Меркулов, — вы, как я уже понял, человек начитанный. Объясните, пожалуйста, моему помощнику, что такое конфабуляция! Сможете?

— Почему бы нет? Объясню! — запахнув на груди атласный халат, ответила Алла Александровна. — Конфабуляция, вы слушаете меня, Александр Борисович? Это — своеобразное психическое заболевание. Это стремление выдавать желаемое за действительное. Понятно?

— Понял, — серьезно ответил я.

Она добавила:

— По-моему, этой болезнью страдают некоторые товарищи. Из наших доблестных рабоче-крестьянских органов! Хотя пора бы и вылечиться от этой хвори. Со сталинских времен все-таки тридцать лет прошло!

Меркулов не среагировал на «сталинские времена».

— Благодарю вас, Алла Александровна! Вы совершенно правильно все объяснили. Товарищ Турецкий теперь на всю жизнь запомнит, что такое конфабуляция, и не будет принимать желаемое за действительное!

Как бы автоматически, Меркулов снял с полки очередной том. Это была подборка журнала «Нива» за 1913 год, вделанная для сохранности в толстый прочный дерматиновый переплет. Мы все наблюдали за действиями Меркулова. Он стал листать журнал, страницу за страницей. Мелькали глянцевые снимки, четкие иллюстрации, красиво оформленные статьи. То была дореволюционная, непонятная Россия. Когда Меркулов пролистал «Ниву» до корки, он неожиданно перевернул журнал вверх тормашками. На ковер с мягким звоном упала бело-зеленая открытка. Я нагнулся и поднял тонкий, но тяжелый металлический брусок. На углах «открытки» стояла цифра «100». Какие-то черно-белые надписи были выполнены на английском языке, а посредине красовался овальный портрет добродушного старика с двойным подбородком. Присмотревшись, я прочитал «Франклин» в зеркальном изображении. Мамочка моя, да это же клише стодолларовой банкноты! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Я глянул на Меркулова. Он все еще держал в руках журнал, подняв его высоко перед собой, как бы для всеобщего обозрения. В толстом переплете была сделана выемка размером с клише. Следователь по особо важным делам пристально смотрел в расширенные от страха глаза Соя-Серко:

— Откуда это у вас, Алла Александровна?

 

 

24 ноября 1982 года

 

В меркуловском кабинете накурено было невероятно. Дым от «Беломора» и «Дымка» стелился такими плотными, едкими слоями, что у меня сразу же, как только я вошел в кабинет, заслезились глаза, и я бросился открывать окно. Увлеченные беседой о наложении микрочастиц каких-то волокон, Меркулов и Грязнов не заметили ни моего прихода, ни открытого окна. Я разделся, сел за свой стол и стал слушать.

Это только в детективном романе — чем неожиданнее разгадка под занавес, тем интереснее, эффективнее чтиво. В настоящем следственном деле все не так, разгадка готовится по крупицам. И задача следователя вовсе не в том, чтобы придумать выигрышный ход, как думают некоторые писатели детективов, никогда не видевшие живого дела, а в том, чтобы не упустить ни одного факта или обстоятельства, подбрасываемых действительностью, вытаскивать рациональные зерна из огромных куч навоза, анализировать, сопоставлять, принимать решения, делать выводы. И мой князь Меркулов был не выдуманный, а всамделишний следователь. И вместо придумывания всяких там хитромудрых штук просто много работал. Не жалел себя. И других тоже…

В понедельник после хоккея Меркулов разыскал по телефону заместителя начальника Сокольнического угро подполковника Братишку, который, согласно инструкции, был ответственным за раскрытие убийства в Сокольниках. Подполковник явился на полночное свидание вооруженным различными отмычками. Предстояло отворить тяжелые запоры в квартире на Котельнической набережной, где жил Владимир Казаков-Крамаренко. Вообще-то, не мешало иметь постановление на обыск, санкционированный прокурором Москвы. Но Братишку никогда не волновал факт нарушения Конституции. Меркулова эта проблема волновала лишь отчасти: если в квартире Казакова найдется что-нибудь стоящее, то можно будет прикрыться 168 статьей процессуального кодекса: «в случаях, не терпящих отлагательства, обыск может быть произведен без санкции прокурора, но с последующим сообщением прокурору в суточный срок о произведенном обыске». Если они ничего не найдут, прокурору совсем не обязательно знать об обыске. Зачем волновать начальство понапрасну…

Братишка, словно натренированный вор-домушник,[4]за пару минут ловко справился с замками. Огромное помещение, состоящее из двух спаренных трехкомнатных квартир, было уставлено дорогой, но жутко безвкусной мебелью: на золотистых плюшевых диванах алели маки величиной с футбольный мяч, русалки дудели в какие-то немыслимые инструменты на гардинах цвета «бордо». При взгляде на стоявший в углу чешский бар Меркулову стало почти дурно: лицевая сторона бара была обтянута плотной желтой материей, на которой в неприличном танце сплетались не то головастики, не то сперматозоиды, увиденные в микроскоп. В столовой был накрыт стол к обеду на шесть человек — видно, Казаков ожидал к воскресному ужину приличное общество. В хрустале бокалов отражался свет хрустальной люстры. Братишка «снял пробу» с английского джина, стоящего среди батареи импортных спиртных напитков, и разочарованно скривился от недостаточной крепости.

Ни в одном из многочисленных ящиков секретера, тумбочек, письменного стола не было найдено ничего интересного. В спальне Братишка извлек из-под кровати большой лист, на котором плакатными буквами были начертаны какие-то письмена.

— Абракадабра какая-то, — проворчал подполковник.

Меркулов взял лист и рассмеялся:

— Господи! Он еще хотел слыть аристократом!

На листе русскими буквами были изображены четыре английских фразы:

Ай эм сорри.

Ду нот уорри.

Сан оф э бич.

Факинг бастард.

Меркулов попытался перевести «абракадабру» на русский язык, но его знаний хватило только на первые три фразы. Подполковник с раскрытым ртом восхищенно смотрел на следователя…

Братишка открыл дверь в последнюю комнату:

— Прошу в музыкальный салон!

У стены стоял огромный концертный «Стейнвей», в одном углу — стерео системы «Грундиг», в другом — телевизор «Сони» и американский приемник «Реалистик».

— Как-то не верится, что этот король конюшни сидел тут и наигрывал полонез Огинского, — сказал Меркулов. Он подошел к роялю и сдвинул с его крышки одним махом штук двадцать фигурок; Братишка подхватил бронзовый штопор в форме писающего мальчика и с тупым видом уставился на него. Меркулов с изумлением услышал, как подполковник с расстановкой сказал на чистом английском языке:

— Сан оф э бич.

Меркулов поднял крышку, заглянул внутрь:

— Возможно, я ошибаюсь, но трупов тут, кажется, нет. Есть, однако, кое-что другое…

Меркулов вытащил из инструмента обшарпанную папку с замусоленными завязками. В папке были документы — удостоверения героев Советского Союза и Социалистического труда, паспорта, депутатские книжки, партбилеты и прочее. Среди бумаг был и партбилет «бездарного коммуниста» Волина, заложенный за десять тысяч рублей.

— Это дело придется изъять, — обратился Меркулов к Братишке. Подполковник безмолвствовал. — Вы здесь, товарищ подполковник?

— Здесь… — сдавленным голосом сказал Братишка.

Меркулов с интересом глянул через плечо начальника Сокольнического угро. Шумно сопя, Братишка медленно листал американский календарь плейбоевского издания. Костлявые красотки сладострастно облизывали губы, корячились перед фотообъективом в гинекологических позах и выставляли тощие зады, словно для проктологического обследования.

— Я вам дарю эту штуку, товарищ Братишка, только давайте сначала займемся делом.

Меркуловская реплика не возымела никакого действия. Он махнул рукой и снова направился к роялю. На этот раз он извлек из «Стейнвея» нечто вроде школьной азбуки: на большие куски бархата были нашиты кармашки-ячейки, в которых оказалась целая коллекция орденов, медалей, значков. Одних орденов из драгоценных металлов было, наверно, штук сто. На черном рынке эти игрушки стоили хороших денег: за звездочку Героя дают пять тысяч, за орден Красного Знамени — две с половиной, за орден Ленина — тысячу рублей. Коллекция содержалась в образцовом порядке — каждая ячейка имела свое наименование. Одна из ячеек в разделе значков с надписью «Мастер спорта» была пуста.

— Товарищ Братишка, организуйте, пожалуйста, понятых. Будем проводить обыск по всем правилам, — как можно строже постарался сказать Меркулов и с изумлением услышал в ответ:

— Интересно, сколько в Америке получает полицейский? Небось, тыщи две в месяц…

— Что-о-о?!

— А в моем-то чине, может, и все три…

— Послушайте, подполковник, если вы сейчас же не пойдете добывать понятых, то я на вас донесу в органы государственной безопасности, что вы собираетесь удрать за границу, соблазненный западной пропагандой. — Меркулов еле сдерживался от негодования и смеха. Братишка простодушно хихикнул в ответ, как-то по-детски развел руками и поплелся к двери. Меркулов видел, что этот маленький толстый человек в милицейской шинели был все еще во власти своих дум о сладкой западной жизни…

Меркулова уже давно мучила жажда. Он пошел в кухню, открыл холодильник и достал бутылку боржоми. Пил ледяную газированную воду из горлышка, с наслаждением ощущая легкий привкус йода. Когда допил бутылку, заметил, что кухня была недавно отделана по последнему крику моды и должна была, вероятно, производить впечатление подземного грота. От серо-зеленых стен еще исходил слабый запах свежей краски.

Вскоре вернулся Братишка с двумя понятыми — дворником и его женой. Где в полночь найдешь других?

— Хорошо, подполковник, пусть понятые… — дальше Меркулов не мог вымолвить ни слова, потому что увидел, что Братишка держит в руках… клетчатое пальто.

Он подошел к Меркулову ближе, значительный и просветлевший, даже ростом стал вроде бы выше.

— Зашел я в квартиру к Янко, дворнику то есть. Глядь — а на вешалке это клетчатое пальто. Спрашиваю — откуда. Тут Янко и объясняет…

Теперь настала очередь дворника — тощего смуглого мужика.

— Я с товарищем Казаковым не знався. Знав тильки, шо он большой чоловик, у гастрономе у центре робыть, добре робыть — живэ богато. Щипачи[5]усе его як биса злякаются, хочь он и грамотный…

В ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября Янко сжигал в котельной разный мусор: тряпье, бумаги и прочее барахло, Примерно в полвторого кто-то спустился в котельную. Янко посмотрел сквозь щелку дощатой перегородки — Казаков засовывал большой газетный сверток в печку. Когда Казаков ушел, Янко выхватил из огня уже схватившийся пламенем сверток, повалял по полу, чтобы загасить огонь, и развернул. В зеленой сумке с клапанами — такие можно купить только на валюту в «Березке» — было скомканное мужское пальто в клетку, черный костюм — пиджак и брюки, высокие эфэргэшные коричневые ботинки. Грех было сжигать такое ценное барахло, и дворник прихватил все это домой.

Меркулов потянул к себе рукав клетчатого пальто и удовлетворенно хмыкнул — на ворсистой поверхности отчетливо проступал серо-зеленый мазок. Следователь снял абажур с одной из настольных ламп и долго водил светом вдоль стен кухонного грота. Потом хмыкнул еще более удовлетворенно и стал решительно портить модерновый дизайн, соскребая краску с фальшивого гранитного камня.

Пока он составлял протокол обнаружения и изъятия вещественных доказательств, Братишка по всем правилам криминалистической техники упаковывал их в целлофановые мешки и мешочки, а чета Янко сидела на краешке плюшевого дивана. Мало-помалу дворник стал чувствовать себя героем дня, и к моменту подписания следственных бумаг он уже по-хозяйски развалился на огромных маках, выставив на середину комнаты длинные тощие ноги в носках домашней вязки и галошах…

 

* * *

 

Меркулов передал на экспертизу вещдоки и поставил 154 вопроса перед экспертами.

Надо отдать должное современной криминалистике — она прямо-таки достигла умопомрачительных высот. На 154 вопроса Меркулова эксперты дали по крайней мере 140 удовлетворительных ответов. Экспертиза использовала метод эмиссионного спектрального анализа микрочастиц вещества для идентификации. И вот сейчас Меркулов с Грязновым занимались чем-то вроде классификации полученных сведений по степени их важности для следствия.

Во-первых, на клетчатом пальто Казакова эксперты обнаружили частицы волокон с пальто Ракитина, с замшевой юбки Куприяновой, не говоря уже о частицах кухонной окраски, видимых невооруженным глазом. В свою очередь, на соскобе со стены грота были обнаружены приставшие волокна с клетчатого пальто. А поскольку ремонт кухни в квартире Казакова начался в среду (согласно показаниям бригады художников-халтурщиков), это доказывало, что в день убийства Володечка был одет в это самое пальто.

Во-вторых, криминалистами были взяты пробы подногтевого содержимого с рук Казакова и поверхностного слоя кожи с его лица, в тех местах, где должна расти борода. Операция эта большого труда не составила по причине полной отключки сознания Казакова. К радости криминалистов Казаков не отличался страстью к гигиене, и под его ногтями было просто скопище разнообразных микрочастиц: кирпичей, найденных на месте происшествия в Сокольниках; проволоки, которой был задушен Ракитин; шарфа, принадлежащего балерине. Все эти микрочастицы были выявлены спектральным анализом почвы Сокольнического парка, извлеченной из-под ногтей Казакова. Тем же способом было обнаружено наличие клеевого состава на коже лица Казакова, которым он прилеплял свою бороду.

В-третьих, зафиксированная на месте происшествия дорожка следов была оставлена немецкими ботинками Казакова…

В-четвертых… в-десятых… в-сорок пятых…

— Так что Казакова-Крамаренко мы, можно сказать, изобличили полностью, — заключил Меркулов и извлек из ящика стола не дающие ему покоя дедовские часы. Он принялся полировать их бархоткой, как будто от этой дурацкой операции часики могли помолодеть эдак лет на сто. — А вот со вторым дядькой у нас что-то ничего не выходит, ребята. Кстати, на пиджаке Казакова никаких следов от прикрученного значка не найдено…

 

 

Прокурор-криминалист Семен Семенович Моисеев, профессор своего дела, бывший командиром танковой роты во время Отечественной войны, которая оставила ему на память раздробленное колено и пяток медалей, буквально скисал перед любым начальником, потому как по рождению, так и по паспорту числился он стопроцентным евреем. А это означало, что при первом же сокращении штатов он был первым кандидатом на вылет в соответствии с секретной инструкцией о дальнейшем улучшении работы с кадрами.

Вот и сейчас, в то время, как мы — Меркулов, Грязнов и я, — созванные Леней Пархоменко в кабинет криминалистики для очередной накачки по делу Ракитина, в пол-уха слушали набившие оскомину сентенции начальника следственной части, усевшись вдоль нерационально длинного стола, Семен Семенович суетился между шкафами, хромая от этой суеты сильнее, чем обычно, и пытаясь без надобности оправдываться в несовершенных им грехах.

— Да сядьте вы, пожалуйста, Семен Семенович, — раздраженно сказал Пархоменко, и Моисеев тут же послушно сел на подвернувшийся стул в дальнем углу, прошамкав что-то извинительное — с зубами у него тоже не все было в порядке.

Все с облегчением вздохнули, когда Пархоменко, наконец, смотался, и можно было заняться делом.

Только что из ВНИИ судебных экспертиз доставили с нарочным толстые пакеты с фототаблицами, диаграммами и заключениями комплексной судебно-медицинской и судебно-баллистической экспертиз и коробку с пистолетами, гильзами, патронами и прочими боеприпасами.

С фотографий на стенах на нас смотрели знаменитые криминалисты мира: усатый француз Альфонс Бертильон, первый в мире предложивший научные методы в криминалистике, крутолобый австрийский следователь Ганс Гросс, автор «Настольной книги криминалиста», интеллигентный брюнет американец Колвин Годдард, выдающийся баллист, русский ученый Евгений Федорович Буринский, открывший и внедривший в практику метод цветоотделительной фотографии… С интересом вслушивались они в наш разговор, и, судя по выражению их лиц, суть проблемы была им совершенно понятна.

Моисеев с невероятной быстротой «засервировал» стол на семь персон — вместо блюд лежали четыре настоящих пистолета и три картонных, рядом с ними, словно вилки с ножами, гильзы и пули. Криминалист взял картонные модели пистолетов, наложил одну на другую и, аккуратненько расположив в ряд три гильзы и три слегка деформированных пули, ткнул пальцем в заключение экспертизы:





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...