Главная Обратная связь

Дисциплины:






СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА 11 страница



— «…поскольку следы на пулях, извлеченных из тела Куприяновой, Леоновича и Мазера, четко отобразили микрорельеф стенок канала ствола, то по совокупности отобразившихся признаков можно прийти к выводу, что во всех трех случаях выстрелы произведены из одного и того же оружия, которое идентифицировано как пистолет парабеллум-„Браунинг“ девятого калибра», — скороговоркой прочитал он. — А это значит, что пистолета номер семь в вашем деле не существует. Пистолет номер пять принадлежит сержанту милиции Замотаеву. Пуля девятого калибра, выпущенная из этого пистолета, застряла в деревянной обшивке потолка вагона. Казаков же был ранен вот этой пулькой калибра 7,65 из иностранного пистолета, предположительно системы «Кольт». — И Моисеев указал на картонку с номером «5». — Баллистическая экспертиза установила, что стреляли в Казакова не из первого купе, где находился сержант, а из туалета…

Моисеев убрал «Макаров» и пулю в коробку и продолжал:

— Дальше мы имеем наш отечественный ТТ калибра 7,62, под номером «3». Ну что ж, ТТ как ТТ, с ним все ясно — именно из него выпущены найденные три пули, которыми были ранены наши товарищи Гаибов и Нагорный. У Казакова была найдена заряженная «Беретта» тридцать второго калибра, изящная импортная штучка, проходит у нас под номером «6». Эти два пистолетика я бы вам, Константин Дмитриевич, советовал держать в уме, но практически они в вашем дельце роли не играют… — Семен Семенович отложил ТТ и «Беретту» в сторону и спросил: — Что вы на это скажете, Константин Дмитриевич?

— Ничего хорошего. Все так же неясно, как и в день убийства. — Меркулов окинул взглядом оставшиеся на столе две картонки. — Значит, Александр Борисович, — обратился он ко мне, — ищем два пистолета — парабеллум-«Браунинг» девятого калибра и этот «Кольт»-7,65. Из «Браунинга» убили Куприянову и Леоновича, стреляли в Мазера, из «Кольта» сделали дырку в голове Владимира Георгиевича Казакова.

И вот тут-то Грязнов задал вопрос:

— А кстати (при чем тут было «кстати», я не понял), нашли вы эту «Лесю»?

Со мной что-то произошло. Я начисто забыл, что это был большой наш секрет. И я уже раскрыл было рот, чтобы поведать Славе о нашем путешествии в Болшево, к Люциану Германовичу Ромадину, как вдруг увидел равнодушно-непроницаемое лицо своего начальника, осекся, прикусил язык, придал своему лицу значительное выражение и с подчеркнутым вниманием стал рассматривать портрет французского ученого Марена Марсенна, впервые в 1644 году употребившего термин «баллистика».

Меркулов же очень спокойно ответил Грязнову:

— Конечно, Слава, нашли.

— И что?

Я затаил дыхание и к великому удивлению услышал, как Меркулов продолжил, не моргнув глазом:



— А ничего. Подруга Куприяновой по имени Алиса привезла из-за границы парфюмерию, за которую балерина должна была уплатить пятнадцать рублей. Вряд ли она теперь сможет вернуть долг…

Грязнов усмехнулся, криво так, как только он один умеет, сказал:

— Ясненько, Константин Дмитриевич.

Я скосил глаза на Меркулова, но тот что-то уже писал на листе бумаги. Грязнов поднялся со стула, нацепил фуражку, обратился к Меркулову:

— Если я вам не нужен, товарищ начальник…

— Нет, нет, Слава, не нужен. Мы с Александром Борисовичем сейчас поедем в Лианозово, по блатным делам, за авточастями.

— Ну, общий привет, тогда я отбыл на Петровку, — приложив ладонь к фуражке, Грязнов удалился.

Моисеев наводил порядок в криминалистическом кабинете. Меркулов поманил меня пальцем и, когда я почему-то нерешительно подошел к нему, протянул мне только что написанную им бумажку:

«Саша, немедленно из автомата позвони Куприянову, объясни, что Леся — это Алиса Федоровна Смитюк, телефон 218-74-21, живет в районе Останкино. Вопросы потом».

Я скатился с лестницы, перебежал на другую сторону Новокузнецкой к ряду телефонных будок. Набрав куприяновский номер, я повернулся лицом к проходу и увидел, что в будке напротив с кем-то говорит по телефону член нашей следственной бригады капитан милиции Грязнов…

 

 

 

«…Точно! Звонил я в Прокуратуру Союза, разговаривал с Генеральным прокурором… Он тогда попросил все изложить на бумаге, сказал, что примет меры… Я и написал это письмо. Я же депутат, мать твою за ногу, а не валенок какой-нибудь! И сейчас считаю, что правильно сделал! До каких это пор можно терпеть беззаконие, понимаешь! В центре Москвы, понимаешь, среди дня в твою квартиру вламываются жулики, крадут, понимаешь, коллекционные ценности, и все шито-крыто!..»

 

Майор Погорелов стоял у окна своего кабинета и, наблюдая привычную уличную суету, слушал магнитофон с записью показаний известного летчика-космонавта генерал-майора Павла Поповича. Голос у космонавта взрывчатый, моторный. Майор Погорелов был не в духе. Вот уже вторые сутки Романова по нескольку раз в день с нескрываемой иронией интересуется его достижениями в деле Соя-Серко, а никаких достижений нет. Если не считать одного факта. Вчера по указанию следователя Меркулова майор ездил в городок космонавтов «Звездный» — это рядом с Калининградом под Москвой — и беседовал по душам с Поповичем, он сейчас большая шишка, заместитель начальника Центра подготовки космонавтов. В жизни Павел большой хохмач, недавно даже со своими шуточками опубликовался на шестнадцатой странице «Литературки», и вообще ничто человеческое ему не чуждо. Несколько лет назад он проходил по уголовному делу, которое «разрабатывал» по оперативной линии Погорелов, и чуть сам не загремел — его собственную «волгу» с его собственного ведома мошенники десять раз продали фруктовым спекулянтам из Закавказья, а долю за «демонстрацию» машины отдавали Павлику.

Погорелов нажал кнопку обратной перемотки, снова запустил пленку, стал вслушиваться в речь космонавта. Фонограмма — не протокол. Строчками невозможно передать тембр голоса, интонацию, напряженность устной речи. Живой, непосредственный рассказ куда лучше, чем слова в протоколе, причесанные следователем.

 

«…Милиция! Вот кто у нас бездельники! Ни хрена не делают, понимаешь! Ты, Погорелов, не обижайся, я про районное звено! Нет чтоб это жулье за хобот и на солнышко, покрывают самым бессовестным образом. Приходят, значит, ко мне ребята — Грачев и Соломин, порядочные парни, между прочим, в Торговой палате работают, и говорят, мол, так и так, Паша, у нашей с тобой общей знакомой, у Аллочки Соя-Серко, прямо с Арбатской квартиры свистнули антиквариат и прижучить за это некого, а милиция воров не ищет. Я тогда спрашиваю, почему, мол, самой Алле ко мне не обратиться, мы же знакомы? Они замялись, отвечают, что занята она очень и тому подобное… Тогда я позвонил Саше Рекункову. Он реагнул и дело переадресовал в горпрокуратуру, где следователи поживей и почестней, чем у вас в милиции… Ты уж, Погорелов, на критику не обижайся!..»

 

Погорелов нажал кнопку «стоп» и стал листать протоколы допроса свидетелей, допрошенных им за эти два дня. В них на первый взгляд не было ничего примечательного. Но только на первый…

Он пробежал глазами показания Соя-Серко — обычные увертки, как у большинства подозреваемых, — «не знаю», «не помню», «не видела», «не слышана», «не согласна». Ага, вот одно из первых противоречий… «Когда я поняла, что милиция нашего Ленинского района не собирается активно искать преступников, я обратилась за помощью к Павлу Поповичу»… Теперь показания самого Поповича: «…Приходят, значит, ко мне ребята — Грачев и Соломин…» Соя-Серко врет безбожным образом — ни к какому Поповичу она лично обращаться и не думала… Почему? На этот вопрос ответ дают работники Торговой палаты Грачев и Соломин. Погорелов ставит еще одну кассету, слушает. Голос, в отличие от первого, размеренный, ровный, не уходящий ни вверх, ни вниз.

 

«…Обычно принято думать, что человек способен обманываться только в розовой юности… Я же обманулся в тридцать с гаком… Никогда не думал, что Алла Серко способна на такое… Видите ли, товарищ майор, как бы это поточнее выразиться… в наших условиях, я имею в виду советскую жизнь, не принято открыто хранить свои сбережения. В ОБХСС могут спросить — откуда это у вас, дорогой товарищ Грачев, статуэтка из чистого золота? — поэтому и я, и Соломин, еще некоторые — обратились к Алле — пусть наши вещицы у тебя побудут, в коллекции. У тебя ведь она законная, сто лет родственники мужа собирают… Она согласилась. А в один прекрасный день прибегает: „Ужас! — говорит. — Накрылись все ценности, и ваши, и мои! Какие-то бандюги средь бела дня открыли хитрые замки, проникли в квартиру и унесли весь антиквариат…“ Ну, мы с Соломиным думаем — ладно, отыщется наша коллекция, если уголовный розыск за это как следует возьмется! Проходит, однако, день, неделя, месяц, а милиция ищет воров спустя рукава. Мы к Алле — пиши жалобы. Она, странное дело, отнекивается, говорит, что нечего с органами заводиться, пустой номер… А тут мы с Соломиным ее разговор по телефону подслушали, на пленку записали. Оказалось, что она наши вещицы продает, которые вроде бы из квартиры украли. Тогда мы и решились на такой ход — надо к кому-то из известных личностей обратиться, чтобы на милицию повлиять, следствие ускорить и, значит, Аллу на чистую воду вывести. Пошли к Поповичу…»

 

Погорелов позвонил в дежурную часть ДПЗ — Дома предварительного заключения, где содержалась Соя-Серко, и попросил привести заключенную из пятой камеры на допрос. Положив трубку, он подошел к сейфу, достал металлическую фляжку, глотнул водки из горлышка, зажевал мускатным орехом, чтоб, значит, отшибло запах спиртного, и стал дожидаться прихода арестованной.

«В болтологию с этой дамочкой я пускаться не стану, — решил он, — пощупаю, чем она дышит, что надумала, сидя в камере».

Взвизгнула ржавыми петлями дверь, пропуская надзирателя и Аллу. Надзиратель положил перед Погореловым квиток вызова и неслышно удалился. Соя-Серко тупо мазнула инспектора сонным взглядом, даже не кивнула, стояла с отсутствующим видом, словно лунатик.

Погорелов сказал очень вежливо:

— Добрый день, Алла Александровна. Прошу садиться.

Но Алла Александровна не откликнулась, продолжала стоять на месте, устремив в пространство свои карие, чуть припухшие от сна глаза.

Погорелов подошел к ней, взял за плечи, с усилием усадил на привинченный к полу стул. Отошел к своему столу и тогда спросил:

— Как вы себя чувствуете, голубушка?

Взгляд Соя-Серко не двинулся с места.

«Ага, мадам решила симулировать реактивное состояние, „косить“, то есть. Ну, тогда попробуем прямо в лоб». Погорелов сел за стол и уставился на Аллу. Та безмятежно смотрела на несуществующий предмет в воздухе.

Распознать симуляцию не так просто — потребуется стационарная судебно-психиатрическая экспертиза, а это, как минимум, два, а то и три месяца волокиты. Погорелову все эти штучки были давно известны, он матюкнулся про себя и бойким голосом, как ни в чем не бывало, начал разъяснять арестованной статью тридцать восьмую уголовного кодекса о чистосердечном раскаянии и прочих смягчающих вину обстоятельствах; потом перешел к устрашению — зачитал все двенадцать пунктов статьи тридцать девятой об обстоятельствах, вину отягощающих… Безжизненная маска царила на бледном лице Соя-Серко.

— Надеюсь, вы уяснили сказанное, гражданочка, и перестанете играть в жмурки с соцзаконностью и расскажете, кто надоумил вас совершить кражу из собственной квартиры, кто передал вам это вражеское клише для печатания фальшивых долларов и прочее, — Погорелов погрозил толстым пальцем, — например, как вам удалось отравить иностранца.

Погорелов не ждал ответа, поэтому очень удивился, когда Соя-Серко встала со стула, дернула из стены провод магнитофона и зашипела прямо в лицо майору:

— Не бери меня на понт,[6]мильтон хороший, чего ты тут мне питюкаешь, срать я хотела на твою мотню.[7]Будешь мне нахалку шить,[8]мой Иван[9]тебя завалит[10]в темном переулке… А теперь веди в камеру. Не видишь, что ли, невменяемая я!

Погорелов остолбенел:

— Что за ужасные выражения, гражданочка Соя-Серко? — с трудом выдавил он из себя. Но «гражданочка» уже снова превратилась в египетскую мумию. В это время распахнулась дверь, вошел его напарник по кабинету капитан Грязнов:

— Валентин, тебя «хозяйка» зовет!

«Хозяйкой» в отеле, конечно, звали Романову, и Погорелов пулей вылетел из кабинета, успев сказать:

— Слава, побудь тут с дамой, я мигом.

Когда скрипучая дверь закрылась за майором, Грязнов протянул Алле Александровне лоскутик папиросной бумаги. Та косо взглянула на капитана, но записку взяла, прочитала. В записке было всего несколько слов. Алла усмехнулась, взяла авторучку со стола Погорелова и, что-то черкнув на том же листочке, также с усмешкой ткнула записку в ладонь Грязнова.

 

 

У следователя по особо важным делам Меркулова в производстве было четырнадцать дел, для которых он с трудом вырывал окна, в основном для выколачивания отсрочек. Одним из них было дело о взятках в системе автотранспортного управления Моссовета. Срок расследования истек, и для испрашивания отсрочки нам надо было, согласно закону, проделать необходимые следственные действия, в целях чего Меркулов и наметил поездку в комиссионные автомагазины.

Я вернулся в прокуратуру после блестящего выполнения задания Меркулова и быстро написал своему начальнику записку: «Куприянову позвонил. Видел Грязнова в телефонной будке». Меркулов безмолвно чиркнул спичкой, сжег мое «донесение» и отправил пепел в урну, где уже покоился прах его задания.

В кабинет без стука вошел молодой парень, прикрепленный к прокуратуре шофер, весело спросил:

— Когда едем, товарищ начальник?

— Сию минуту, Гена!

Раздобыть машину в Московской городской прокуратуре для служебной поездки — проблема. Высокое начальство расхватывает их с самого утра — кому-то надо на совещание в горком, кому-то на похороны ветерана прокуратуры. Или чьей-нибудь супруге необходимо срочно сделать прическу в салоне «Чародейка». У этого Гены был сегодня нерабочий день, и он околачивался с утра в коридорах прокуратуры в поисках «блата» для починки собственного «москвича», на котором он и приехал. Он удачно подвернулся Меркулову под руку — тот в одну минуту договорился по телефону с дельцами-авторемонтниками и заполучил Гену на целый день в личные водители.

Мы отметились у Гарика в журнале служебных разъездов: «13 часов 00 мин. Лианозово, комиссионный магазин». В графе «прибыл» сделали прочерк, так как возвращаться обратно не думали.

— Давай, Гена, дуй в Южный порт, — сказал Меркулов, когда мы с трудом залезли в раздолбанный Генин «москвич» образца 1965 года.

— Вы ж говорили — в Лианозово, товарищ начальник?

— Да я, вот, вспомнил, что в Лианозово-то черный рынок функционирует с четырех до восьми утра… — начал Меркулов, но Гена обрадованно перебил его:

— Так в Южный порт это ж совсем рядом!

«Значит, Меркулов задумал очередную „внутреннюю“ операцию, отрывается от слежки», — подумал я.

В Южном порту нас ждали. Заместитель директора магазина авточастей, длинный, тощий эстонец Арво Свенович Линно, дал указание своим ребятам, и те поволокли Гену в недоступные простому смертному хранилища автобогатств. Меркулов говорил с Линно вполголоса. Тот открыл заднюю дверь и крикнул что-то по-эстонски. В кабинет вошел такой же длинный и еще более тощий молодой эстонец, они поговорили между собой чуток на своем языке, и замдиректора сказал с сильным акцентом:

— Мой сын Гуннар. Он вас довезет, куда вы ему скажете, Константин Дмитриевич.

Гуннар, совсем без всякого акцента, подтвердил:

— Я сейчас свой «жигуль» подволоку к воротам, а вы туда топайте!

Перед тем, как выйти из гаража, Меркулов открыл свой портфель и вытащил оттуда… две совершенно ни на что не годных шляпы. Одну он натянул себе почти на уши, а другую неуверенно протянул мне, спросив при этом:

— Какой у тебя размер головы?

Я понятия не имел, какой у меня размер головы, лет десять ничего на голове не носил. Я с отвращением взял бесформенный кусок зеленого фетра.

— Ты, случаем, не прихватил фотоаппарат? — спросил я Меркулова. — Хороший кадр пропадает — кот Базилио и лиса Алиса удирают от бедненького Буратино…

— Вид, конечно, у нас нелепый, — начал оправдываться Меркулов, но в этот момент открылись автоматические ворота гаража. Ну и лицо сделалось у эстонца, когда он увидел наш маскарад…

Через пятнадцать минут Гуннар доставил нас к железнодорожной станции Нижние Котлы, где мы, все еще щеголяя в дурацких шляпах, взяли билеты до станции Расторгуево.

В пустом вагоне электрички мы перевели дух и заговорили разом, будто близкие родственники, которые сто лет не виделись. Меркулов, спрятав чепчики в портфель, сказал:

— Давай по порядку, Саша. И экономь время — у нас всего двадцать пять минут.

Я рассказал Меркулову о встрече с Кассариным, о предсмертном письме отца, о матери. Он смотрел в мою сторону, но не на меня, а мимо, как будто целился в одну ему видимую мишень. И вдруг совсем без связи с тем, что я говорил, спросил:

— А как у тебя с Ритой?

И родной матери я бы не мог признаться, что люблю Риту, поэтому сам очень удивился, услышав собственный голос:

— Я… она… мы… в общем… собрались… пожениться… А какое это имеет отношение…

— Никакого.

Меркулов прочистил нос, повернулся к окну, с полминуты смотрел на обгоняющие друг друга далекие леса. Наконец я услышал его тихий голос.

— Мы сейчас едем к генералу армейской разведки Цапко. Ипполит Алексеевич, отец Виктории Ракитиной, отличный дядька. Это моя предпоследняя надежда прищучить Кассарина. Ракитин в своих дневниках подробно описывает преступления этого гебиста. Подробно, но — бездоказательно. Этот Казаков и второй, неизвестный в куртке с капюшоном, просто наемные убийцы. Мадам Соя-Серко, по-видимому, дама сердца Кассарина. У меня большие сомнения, что Казаков и Серко дадут на него показания. Ракитин работал на отдел стратегических разработок Комитета госбезопасности, пытался много раз напрямую связаться с Андроповым и даже с Брежневым. Ему никто не верил, а вся его информация попадала в руки самого Кассарина. Дело в том, что Кассарин, участвуя в заграничных операциях — наводнение денежного рынка фальшивками, захват стран-поставщиков сырья и так далее, присваивает миллионные суммы, пользуется фальшивыми долларами в загранпоездках. Он убрал Мазера и Леоновича, постарается то же проделать с Казаковым (уже пытался), и весьма возможно, с Соя-Серко. Как только он будет уверен, что мы имеем так называемые дубликаты Ракитина, он попытается отделаться и от нас. Сейчас он покупает тебя, установил за нами слежку, воткнул везде микрофоны, приспособил для своих нужд Пархоменко и… Грязнова.

Честно говоря, никакой Америки Костя для меня не открыл, я уже был подготовлен к чему-то в этом роде. У меня появилось ощущение, что я знаю этого Кассарина уже очень давно, лет десять, по крайней мере, а ведь не прошло еще и двух дней, как мы встретились.

— Весьма возможно я тоже совершил ошибку, не передав ракитинские бумажки сразу же по назначению. Я был уверен, и я все еще не теряю надежды, что мы раздобудем доказательства на этого генерала. Но, признаюсь, Саша, что такой откровенной наглости я не ожидал даже от наших чекистов… Даю тебе слово, если до конца недели не раскручу всю эту банду, то в понедельник пойду к Емельянову с материалом на Кассарина и попрошу отстранить меня от этого дела. Или соглашусь на предложение Емельянова. Что в общем-то одно и то же.

— Какое предложение?

— Занять пост заместителя прокурора города Москвы.

«Так это ж здорово!» — подумал я и представил выражение ослиного лица Пархоменко, который из начальника становится подчиненным Меркулова.

— Видишь ли, Саша, — сказал Меркулов, как бы отвечая на мои мысли, — я не вижу для себя лично ничего заманчивого в этом предложении. Превращаться в бездарного бюрократа, становиться частью партийной олигархии, бороться за власть… Наша работа, я имею в виду — наша следственная работа, — расследовать преступления. — Он сказал это так значительно, как будто делает Бог весть какое открытие. — Советский народ, как и все остальные народы, имеет право быть под защитой от убийств, грабежей и всего прочего. Представь себе, загорелся дом, а хозяин его — бандит и сволочь; так что ж нам — махнуть рукой, пусть горит со всем барахлом. А в доме дети…

Меркулов оглянулся по сторонам — в вагоне никого не было, кроме какой-то бабы в бархатной тужурке, вытащил сигарету, закурил.

— Мне тоже не все нравится в нашей жизни, но я не собираюсь объявлять войну советской системе, я просто профессионал-юрист, следователь, моя задача — спасать детей из горящего дома, а не участвовать в волчьей охоте кобелирующих вассалов и правящих импотентов…

У меня к горлу подступил какой-то комок. Меркулов выдавал мне, хотя, может, скорее самому себе, такой текст, за который можно было схлопотать хороший срок, если не вышку. Он и вправду мне доверял на все сто процентов, но мне почему-то было очень нелегко, и опять, как тогда на стадионе, я почти физически ощутил на своих плечах непомерную тяжесть.

— Станция Расторгуево. Следующая остановка платформа Горки Ленинские, — безразлично прогнусавило из динамика.

Мы с Костей встали и пошли к выходу. Через окна электрички я увидел дореволюционный пейзаж: на высоком холме расположились небольшие купеческие усадьбочки, к которым от самого железнодорожного пути вела длинная деревянная лестница.

Меркулов глянул на часы:

— Мне еще за Лелечкой в больницу надо успеть сегодня…

 

Совершенно секретно

 

Начальнику Отдела особых расследований генерал-майору госбезопасности тов. Кассарину В. В.

 

СПЕЦДОНССЕНИЕ

 

В течение сегодняшнего дня мы продолжали наружное наблюдение за следователем Мосгорпрокуратуры К. Меркуловым и его помощником А. Турецким.

Оба прибыли в прокуратуру к 9 часам и до обеда находились в помещении следственной части.

В 12 часов 48 минут в Центр поступило телефонное сообщение от капитана милиции Грязнова о том, что:

— начальник следственной части Пархоменко проводил оперативное совещание с бригадой по вопросу активизации розыска убийц;

— Меркулов, Грязнов, Турецкий и прокурор-криминалист Моисеев провели разбор результатов полученных заключений криминалистических и иных экспертиз;

— следователь Меркулов проговорился Грязнову о том, что он установил, кто такая «Леся», указанная в записной книжке Куприяновой, — это гр-ка Смитюк Алиса Федоровна. Алиса Смитюк нам подтвердила, что она действительно продала своей подруге Куприяновой польскую косметику за 15 рублей, но денег так и не получила.

В 13 часов 01 минуту Меркулов и Турецкий на автомашине «москвич» МЛС 48–33 направились в Лианозово, на черный рынок запчастей для автомобилей. Однако в пути следования они изменили маршрут и прибыли в Южный Порт.

В 13.38 Меркулов и другие вошли в автокомбинат, и вскоре автомобиль МЛС 48–33 был поставлен на обслуживание.

Однако, как выяснилось, Меркулов и Турецкий обманным путем скрылись с территории автокомбината и отбыли в неизвестном направлении. С этого момента слежка за Меркуловым и Турецким прекращается по независящим от нас обстоятельствам.

 

Начальник 5 отделения майор госбезопасности П. Смолярчук

24 ноября 1982 года

 

 

 

Подходя к старому, но еще крепкому кирпичному дому Цапко, я думал о том, что во все времена свидетели составляли большую часть человечества, а участники преступлений — меньшую. По нашему-то делу бывший замнач ГРУ явно проходил свидетелем, а вот как по другим… За долгий срок своей непростой службы генерал-лейтенант не мог не совершить хотя бы парочки преступлений. Во имя и на пользу отчизны, конечно…

Меркулов осторожно заглянул в приоткрытую дверь (дверей не запирали, значит, грабителей не боялись) — грудастая молодая бабенка возилась у плиты. Я прикинул — кем она приходится старому генералу: домработницей, внучкой, сиделкой? Была она очень даже ничего: высокая, чернобровая, правда, с немного тяжелым подбородком и немного низким лбом, отчего и вызывала, наверно, низменные чувства.

— Добрый день! Не помешали?

— Ах, это вы! Ничуть. Проходите, Ипполит Алексеевич наверху.

Она говорила низким голосом, с хорошо заметным северным акцентом.

В комнате наверху светилась синяя лампа. Генерал сидел у свежевыструганного стола и, низко наклонив седую голову с морщинистым и кротким лицом, разбирал на части какой-то пистолет (опять пистолет! какой по счету?) с фашистской свастикой и монограммой на щечках рукоятки. Меркулов побарабанил пальцами в стекло открытой двери. Цапко вздрогнул, отложил работу, подошел к нам.

— Давайте знакомиться. Ипполит Алексеевич.

Генералу Цапко было под семьдесят, но выглядел он орлом: высоченный, сухощавый. Желтоватые с зеленым ободком глаза смотрели на нас не настороженно, а по-молодому весело, с любопытством. Жизненные бури, которых, должно быть, он перенес на своем веку немало, не замутили его интереса к действительности.

— Посидите тут на диванчике, я мигом управлюсь.

Кабинет Ипполита Алексеевича производил странное впечатление. Это была, собственно говоря, не комната, а какой-то склад, своеобразная комбинация трех начал: православия, реликвий царской армии и немецких трофеев времен Второй мировой войны. По углам стояли, знамена царских полков — драгунского, уланского, казачьего, на стенах аккуратно были развешаны иконы, а на самодельных стеллажах расставлены замысловатые вещички — фашистские ордена и значки, прихваченные в гитлеровских штабах, даже подлинные фотографии лидеров Третьего рейха — самого Гитлера и его помощников — Гиммлера, Бормана…

— Люблю, знаете, как бы в своем хозяйстве возиться, — сказал генерал, заканчивая свою работу, — божиться как бы не стану, но мои помощники в побежденном Берлине, где я учреждал в сорок пятом нашу резидентуру для будущего Западного Берлина, утверждали, что пистолет этот какое-то время как бы принадлежал самому Гиммлеру! Слабость я как бы имею к оружию и… патологическим личностям… У этих типов больше, чем у нормальных людей, как бы развито сверхподсознание, темные, неконтролируемые глубины мозга. Вы, юристы, должны это знать. Сие еще австрийский психиатр Фрейд подметил. Я изучал фашистские архивы, все эти гитлеры, Геббельсы, знаете, как бы предчувствовали свой печальный конец. Напрасно улыбаетесь, молодой человек, я тоже кое-что предчувствую… Например, ваши каверзные вопросы.

Цапко сел третьим на «диванчик», а попросту на деревянную скамейку, рядом со мной и Меркуловым.

— Я как бы про вас все знаю — намедни Алешкина девица от вас депешу доставила. Вы — Меркулов. Я вас помню еще голопузым, когда вы по Кратово бегали с ночным горшком в руках и орали: «Я сам на дырочке сижу! Я смелый! Я Покрышкин!» А теперь вот ведете дело о гибели нашего Вити. А вы, Турецкий, как бы ему помогаете. Так?

Мы кивнули, помолчали, отдавая дань умершему.

— Что это вы, молодые люди, как бы ошеломленные, — сказал Ипполит Алексеевич, — или не знаете, как со мной говорить следует? Одно скажу — говорить надо со мною по-человечески. Потому что я уже как бы ближе к небу, чем к земле. Ладно, я как бы сам начну и без предисловия, уж не взыщите. Вы хотите знать, любил ли я своего зятя, Ракитина Виктора, то есть, или относился к нему просто, как тесть к зятю. Так вот — любил и люблю, как, может быть, не любил никого, кроме внука своего да вот этой бабы, жены моей второй, Тали. Вы ее внизу видели… — Он продолжал говорить, сердясь на себя за подступившие слезы. — Поэтому я перед вами весь, пользуйтесь. Ради Витиной памяти готов я перед вами как бы выложить то, что никогда никому не сказал…

— Скажите, Ипполит Алексеевич, — с трудом выговорил Меркулов, — из-за чего, собственно, погиб Виктор?

Цапко поднялся с кресла, в распахнутом генеральском кителе без погон. На шее, я заметил, блеснула серебряная цепочка. Неужто крест? Заходил взад и вперед по обширному кабинету. Его длинная фигура и седая голова то возникали перед нами, то исчезали за углом высокого резного буфета.

— Как вам все это получше объяснить, мой дорогой? — сказал Цапко, глядя Меркулову прямо в глаза своими задумчивыми желтоватыми глазами. — Вы слышали, конечно, что у Ракитина были, как бы неприятности? И знаете, разумеется, что неприятности эти Виктор как бы создал себе сам?

— Да. Об этом говорила ваша дочь.

— А-а! Вы же были у Виктории! — с живостью сказал генерал. — Она, конечно, кое-что рассказала. Но не все. Ее ли, собственную дочь, мне не знать! Да и Алешка, внук мой, кое-что мне доложил… Так вот. Я был, кажется, единственным человеком, от которого Витя, что бы там ни случилось, ничего как бы не скрывал. Нет, вру… Был еще один человек, с которым он был еще более откровенен, чем со мной…

— То есть, вы хотите сказать, что вы в курсе всех перипетий его борьбы с руководством за отмену доктрины номер три? — осторожно спросил Меркулов.

— Конечно!

Цапко, ходивший взад и вперед по комнате, остановился около буфета и отворил его. Там на полке стоял графин с водкой и лежал на тарелке соленый огурец, нарезанный аккуратными тонкими кружочками. Стоя спиной к нам, генерал торопливо налил себе рюмку и выпил. Видно было, как конвульсивно содрогнулась его чуть сгорбленная спина под тонким сукном генеральского кителя.





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...