Главная Обратная связь

Дисциплины:






А.И. Герцен. Россия



Русская община существует с незапамятного вре­мени, и довольно схожие формы ее можно найти у всех славянских племен. Там, где ее нет, — она пала под германским влиянием. У сербов, болгар и черногорцев она сохранилась еще в более чистом виде, чем в России. Сельская община представляет собой, так сказать, об­щественную единицу, нравственную личность; государ­ству никогда не следовало посягать на нее; община яв­ляется собственником и объектом обложения; она от­ветственна за всех и каждого в отдельности, а потому автономна во всем, что касается ее внутренних дел.

Ее экономический принцип — полная противоположность знаменитому положению Мальтюса: она предоставляет каждому без исключения место за своим столом. Земля принадлежит общине, а не отдельным ее членам; последние же обладают неотъемлемым пра­вом иметь столько земли, сколько ее имеет каждый другой член той же общины; эта земля предоставляется ему в пожизненное владение; он не может да и не име­ет надобности передавать ее по наследству. Его сын, едва он достигнет совершеннолетия, приобретает право, даже при жизни своего отца, потребовать от общины земельный надел. Если у отца много детей — тем луч­ше, ибо они получают от общины соответственно боль­ший участок земли; по смерти же каждого из членов семьи земля опять переходит к общине.

Часто случается, что глубокие старики возвращают свою землю и тем самым приобретают право не платить податей. Крестьянин, покидающий на время свою об­щину, не теряет вследствие этого прав на землю; ее можно отнять у него лишь в случае изгнания, а подоб­ная мера может быть применена только при единодуш­ном решении мирского схода. К этому средству однако община прибегает лишь в исключительных случаях. Наконец, крестьянин еще тогда теряет это право, когда по собственному желанию он выходит из общины. В этом случае ему разрешается только взять с собой свое движимое имущество: лишь в редких случаях по­зволяют ему располагать своим домом или перенести его. Вследствие этого сельский пролетариат в России невозможен.

Каждый из владеющих землею в общине, то есть каждый совершеннолетний и обложенный податью, имеет голос в делах общины. Староста и его помощники избираются миром. Так же поступают при решении тяжбы между разными общинами, при разделе земли и при раскладке податей. (Ибо обложению подлежит главным образом земля, а не человек. Правительство ведет счет только по числу душ; община пополняет не­доимки в сборе податей по душам при помощи особой раскладки и принимает за податную единицу деятель­ного работника, т. е. работника, имеющего в своем пользовании землю.)

Староста обладает большой властью в отношении каждого члена в отдельности, но не над всей общиной; если община хоть сколько-нибудь единодушна, она может очень легко уравновесить власть старосты, принудить его даже отказаться от своей должности, если он не хочет подчиняться ее воле. Круг его деятельности ограничивается, впрочем, исключительно администра­тивной областью; все вопросы, выходящие за пределы чисто полицейского характера, разрешаются либо в соответствии с действующими обычаями, либо советом стариков, либо, наконец, мирским сходом. Гаксгаузен допустил здесь большую ошибку, утверждая, что старо­ста деспотически управляет общиной. Он может управ­лять деспотически только в том случае, если вся община стоит за него.



Эта ошибка привела Гаксгаузена к тому, что он увидел в старосте общины наподобие императорской власти. Императорская власть, вследствие московской централизации и петербургской реформы, не имеет противовеса, власть же старосты, как и в домосковский период, находится в зависимости от общины.

Необходимо еще принять во внимание, что всякий русский, если он не горожанин и не дворянин, обязан быть приписан к общине и что число городских жите­лей по отношению к сельскому населению чрезвычайно ограничено. Большинство городских работников при­надлежит к бедным сельским общинам, особенно к тем, у которых мало земли; но, как уже было сказано, они не утрачивают своих прав в общине; поэтому фабри­канты бывают вынуждены платить работникам не­сколько более того, что тем могли бы приносить поле­вые работы.

Зачастую эти работники прибывают в города лишь на зиму, другие же остаются там годами; они объеди­няются в большие работнические артели; это нечто вро­де русской подвижной общины. Они переходят из го­рода в город (все ремесла свободны в России), и число их часто достигает нескольких сотен, иногда даже ты­сячи; таковы, например, артели плотников и каменщи­ков в Петербурге и в Москве и ямщиков на больших дорогах. Заработком их ведают выборные, и он распре­деляется с общего согласия.

Прибавьте к этому, что треть крестьянства принад­лежит дворянам. Помещичьи права — позорный бич, тяготеющий над частью русского народа, — тем более позорный, что они совершенно не узаконены и явля­ются лишь следствием безнравственного соглашения с правительством, которое не только мирится со злоупо­треблениями, но покровительствует им силой своих штыков. Однако это положение, несмотря на наглый произвол дворян-помещиков, не оказывает большого влияния на общину.

Помещик может ограничить своих крестьян мини­мальным количеством земли; он может выбрать для себя лучший участок; он может увеличить свои земель­ные владения и тем самым труд крестьянина; он может прибавить оброк, но он не вправе отказать крестьянину в достаточном земельном наделе, и если уж земля при­надлежит общине, то она полностью остается в ее веде­нии, на тех же основаниях, что и свободная земля; помещик никогда не вмешивался в ее дела; были, впро­чем, помещики, хотевшие ввести европейскую систему парцеллярного раздела земель в частную собственность. Эти попытки исходили по большей части от дворян прибалтийских губерний; но все они проваливались и обыкновенно заканчивались убийством помещиков или поджогом их замков, — ибо таково национальное сред­ство, к которому прибегает русский крестьянин, чтобы выразить свой протест. Иностранные переселенцы, на­против, часто принимали русские общинные установ­ления. Уничтожить сельскую общину в России невоз­можно, если только правительство не решится сослать или казнить несколько миллионов человек-Человек, привыкший во всем полагаться на общину, погибает, едва лишь отделится от нее; он слабеет, он не находит в себе ни силы, ни побуждений к деятельности: при малейшей опасности он спешит укрыться под за­щиту этой матери, которая держит, таким образом, своих детей в состоянии постоянного несовершенноле­тия и требует от них пассивного послушания. В общине слишком мало движения; она не получает извне ника­кого толчка, который побуждал бы ее к развитию, — в ней нет конкуренции, нет внутренней борьбы, создаю­щей разнообразие и движение; предоставляя человеку его долю земли, она избавляет его от всяких забот. Общинное устройство усыпляло русский народ, и сон этот становился с каждым днем все более глубоким, пока, наконец, Петр I грубо не разбудил часть нации. Он искусственно вызвал нечто вроде борьбы и антаго­низма, и именно в этом-то и заключалось провиден­циальное назначение петербургского периода.

С течением времени этот антагонизм стал чем-то естественным. Какое счастье, что мы так мало спали; едва пробудившись, мы оказались лицом к лицу с Европой, и с самого начала наш естественный, полудикий образ жизни более соответствует идеалу, о котором мечтала Европа, чем жизненный уклад цивилизованного романо-германского мира; то, что является для Запада только надеждой, к которой устремлены его усилия, — для нас уже действительный факт, с которого мы начи­наем; угнетенные императорским самодержавием, — мы идем навстречу социализму, как древние германцы, поклонявшиеся Тору или Одину, шли навстречу хри­стианству.

Утверждают, что все дикие народы начинали с по­добной же общины; что она достигла у германцев пол­ного развития, но всюду она вынуждена была исчезнуть с началом цивилизации. Из этого заключили, что та же участь ожидает русскую общину; но я не вижу причин, почему Россия должна непременно претерпеть все фазы европейского развития, не вижу я также, почему циви­лизация будущего должна неизменно подчиняться тем же условиям существования, что и цивилизация про­шлого.

Германская община пала, встретившись с двумя со­циальными идеями, совершенно противоположными общинной жизни: феодализмом и римским правом. Мы же, к счастью, являемся со своей общиной в эпоху, ко­гда противообщинная цивилизация гибнет вследствие полной невозможности отделаться, в силу своих основ­ных начал, от противоречия между правом личным и правом общественным. Почему же Россия должна ли­шиться теперь своей сельской общины, если она сумела сберечь ее в продолжение всего своего политического развития, если она сохранила ее нетронутой под тягостным ярмом московского царизма, так же как под самодержавием — в европейском духе — импера­торов?

Ей гораздо легче отделаться от администрации, на­сильственно насажденной и совершенно не имеющей корней в народе, чем отказаться от общины; но утверж­дают, что вследствие постоянного раздела земель об­щинная жизнь найдет свой естественный предел в при­росте населения. Как ни серьезно на первый взгляд это возражение, чтоб его опровергнуть, достаточно ука­зать, что России хватит еще земли еще на целое столе­тие и что чрез сто лет жгучий вопрос о владении и собственности будет так или иначе разрешен. Более того освобождение помещичьих имений, возможность перехода из перенаселенной местности в малонаселен­ную, представляет также огромные ресурсы.

Многие, и среди них Гаксгаузен, утверждают, что вследствие этой неустойчивости во владении землею, обработка почвы нисколько не совершенствуется; вре­менный владелец земли, в погоне за одной лишь выго­дой, которую он из нее извлекает, мало о ней заботится и не вкладывает в нее свой капитал; вполне возможно, что это так. Но агрономы-любители забывают, что улучшение земли при западной системе владения остав­ляет большую часть населения без куска хлеба, и я не думаю, чтобы растущее обогащение нескольких ферме­ров и развитие земледелия как искусства могли бы рас­сматриваться даже самой агрономией как достаточное возмещение за отчаянное положение, в котором нахо­дится изголодавшийся пролетариат.

Дух общинного строя уже давно проник во все об­ласти народной жизни в России. Каждый город на свой лад представлял собой общину; в нем собирались общие сходы, решавшие большинством голосов очередные во­просы; меньшинство либо соглашалось с большинст­вом, либо, подчиняясь, вступало с ним в борьбу; зача­стую оно покидало город; бывали даже случаи, когда оно совершенно истреблялось...

Перед лицом Европы, силы которой за долгую жизнь истощились в борьбе, выступает народ, едва только начинающий жизнь, и который под внешней жесткой корой царизма и империализма, вырос и раз­вился, подобно кристаллам, нарастающим под геодом; кора московского царизма отпала, как только она сде­лалась бесполезной; кора же империализма еще слабее прилегает к дереву.

Действительно, до сих пор русский народ совер­шенно не занимался вопросом о правительстве; вера его была верой ребенка, покорность его — совершенно пассивной. Он сохранил лишь одну крепость, оставшую­ся неприступной в веках, — свою земельную общину, и в силу этого он находится ближе к социальной рево­люции, чем к революции политической. Россия прихо­дит к жизни как народ, последний в ряду других, еще полный юности и деятельности, в эпоху, когда другие народы мечтают о покое; он появляется гордый своей силой, в эпоху, когда другие народы чувствуют себя усталыми и на закате...

Материалы по истории СССР для семинарских и практических занятий. Освободительное движение и общественная мысль в России XIX в.: Учеб. пособие/ Сост. В.А. Фёдоров, Н.И. Цимбаев. – М.: Высшая школа, 1991. – С.228-223.

12. А.И. Герцен. Нас упрекают («Колокол», 1 ноября 1858 г.)

Нас упрекают либеральные консерваторы в том, что мы слишком нападаем на правительство, выражаемся резко, браним крупно.

Нас упрекают свирепо-красные демократы в том, что мы мирволим Александру II, хвалим его, когда он делает что-нибудь хорошее, и верим, что он хочет осво­бождения крестьян.

Нас упрекают славянофилы в западном направ­лении.

Нас упрекают западники в славянофильстве.

Нас упрекают прямолинейные доктринеры в легко­мыслии и шаткости, оттого что мы зимой жалуемся на холод, а летом, совсем напротив,— на жар.

На сей раз только несколько слов в ответ последнему упреку. Он вызван двумя или тремя признаниями, что мы ошиблись, что мы были увлечены. Не станем оправды­ваться тем, что мы ошибались и увлекались со всей Рос­сией: мы не отклоняем ответственности, которую добро­вольно взяли на себя. Мы должны быть последователь­ны, единство — необходимое условие всякой пропаганды, с нас вправе его требовать. Но, принимая долю вины на себя, мы хотим ее разделить с другими виновни­ками.

Идти по одной линии легко, когда имеешь дело со спетым порядком дел, с последовательным образом действия,— что трудного взять резкое положение от­носительно английского правительства или француз­ского императорства? Трудно ли было быть последо­вательным во время прошлого царствования? Но мы этого единства не находим в действиях Александра II: он то является освободителем крестьян, реформатором, то грозит растоптать едва восходящие ростки. Как согласить речь его к московскому дворянству и генерал-губернаторство Закревского? Как согласить облегчение цензурных пут и запрещение писать об осво­бождении крестьян с землею? Как согласить амнистии, желания публичности с проектом Ростовцева, с силой Папина?..

...Шаткость в правительстве отразилась в наших ста­тьях. Мы, следуя за ним, терялись и, откровенно досадуя на себя, не скрывали этого. В этом была своего рода связь между нами и нашими читателями. Мы не вели, а шли вместе мы не учили, а служили отголоском дум и мыслей, умалчиваемых Дома. Ринутые в современное дви­жение России, мы носимся с ним по переменному ветру, дующему с Невы.

Конечно, тот, кто останавливая надежду и страх, мол­ча выждет результата, тот не ошибется. Надгробное слово истории гораздо больше предохранено от промахов, нежели всякое участие в совершающихся событиях.

...Не имея ни исключительной системы, ни духа пар­тии, все отталкивающего, мы имеем незыблемые основы, страстные сочувствия, проводившие нас от ребячества до седых волос; в них у нас нет легкомыслия, нет колебания, нет уступок! Остальное нам кажется второстепенным; средства осуществления бесконечно различны; которое изберется... в этом поэтический каприз истории,— ме­шать ему неучтиво.

Освобождение крестьян с землею — один из главных и существенных вопросов для России и для нас. Будет ли это освобождение «сверху или снизу»,— мы будем за него! Освободят ли крестьянские комитеты, составленные из заклятых врагов освобождения, — мы благословим их искренно и от души. Освободят ли крестьяне себя от ко­митетов, во-первых, а потом от всех избирателей в коми­теты,— мы первые поздравим их братски и также от ду­ши. Прикажет ли, наконец, государь отобрать имения у крамольной аристократии, а ее выслать... ну, хоть куда-нибудь на Амур к Муравьеву (Н.Н. Муравьёв – генерал губернатор Восточной Сибири), мы столько же от души скажем: «быть по сему».

Из этого вовсе не следует, что мы рекомендуем эти средства, что нет других, что это лучшие, — совсем нет: наши читатели знают, как мы думаем об этом.

Но так как главное дело в том, чтобы крестьяне были освобождены с землею, то из-за средств спора мы не под­нимаем...

Кузнецов И.В., Захаров Л.Ф. Практикум по истории СССР XIX века. – М.: «Просвещение», 1970. – С. 223-225.

13. А. И. Герцен. Через три года («Колокол», 18 февраля 1858 г.)

Ты победил, Галилеянин! и нам легко это сказать, по­тому что у нас в нашей борьбе не замешано ни самолю­бие, ни личность. Мы боролись из дела,— кто его сделал, тому и честь.

Середь общего сетования, прерываемого дикими кри­ками бесновавшихся реакционеров и солдат, пьяных от крови, середь нелепой войны и глубокого ...падения всего Западного материка, — мы, со страхом гадая, обращали взгляд наш на молодого человека, шедшего занять уп­раздненное место на железном троне, которого тяжелые ножки далеко вдавились в нашу грудь.

«От вас ждут кротости, — говорили мы ему, — от вас ждут человеческого сердца, — вы необыкновенно счаст­ливы!» И робко, мучимые сомнением, прибавляли: «Дай­те свободу русскому слову! Смойте с России позорное пятно крепостного состояния».

И потом мы ждали с внутренним трепетом, на­деясь, негодуя, прислушиваясь к движению, к вестям. После тридцатилетнего ожидания нетерпение прости­тельно.

Книга Корфаоскорбила нас, она так грубо дотрону­лась до воспоминаний святых нам, она так беспощадно напоминала нам свинцовое время, в которое мы столько страдали.

...А там это старье, эта олицетворенная подагра пра­вительства, эти мозоли, мешающие ему идти вперед... На­дежды удалялись, мы становились еще беднее и готови­лись, скрестя руки на груди, остаться печальными обли­чителями немых злодейств, совершающихся во мраке канцелярских тайн.

Но с того дня, как Александр II подписал первый акт, всенародно высказавший, что он на стороне освобожде­ния крестьян, что он его хочет, с тех пор наше положе­ние к нему изменилось.

Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николая, а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России, он столько же наследник 14 декабря, как Николая. Он работает с нами для великого бу­дущего.

Имя Александра II отныне принадлежит истории; ес­ли бы его царствование завтра окончилось, если бы он пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розог,— все равно.

Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут!

Но из этого не следует, чтобы он мог безнаказанно ос­тановиться. Нет, нет, пусть он довершит начатое, — пусть полный венок закроет его корону. Гнилое, своекорыстное, дикое, алчное противодействие закоснелых помещиков, их волчий вой не опасен. Что они могут противопоста­вить, когда против них власть и свобода, образованное меньшинство и весь народ, царская воля и общественное мнение?

И пуще всего общественное мнение. Лишь бы теперь нашим плантаторам и их противникам позволено было вполне высказаться, помериться... И тут, как во всем, поневоле бьешься в другое великое искомое современной России — в гласность. Гласность их казнит прежде, не­жели дойдет дело до правительственного бича или до крестьянского топора.

Посмотрели бы мы, право, au grand jour (при свете дня.) на этих защитников розог и крещеной соб­ственности, забрызганных кровью жертв, на этих граби­телей по дворянской грамоте, на этих людокрадов, отни­мающих у матерей детей, торгашей, продающих девок, барышников рекрутами! Выходите же на арену, дайте на вас посмотреть, родные волки великороссийские, может, вы поумнели со времен Пугачева, какая у вас шерсть, есть ли у вас зубы, уши? Знаете, что — до помещичьего права добираются, до вольности дворянской! Это мужи­ка-то и не посечь и не заставить поработать четвертый и пятый день, дворового-то и не поколотить. Помилуйте! Выходите же из ваших тамбовских и всяческих берлог — Собакевичи, Ноздревы, Плюшкины и пуще всего Пеночкины, попробуйте не розгой, а пером, не в конюшне, а на белом свете высказаться. — Померяемтесь!

Вам можно было отпустить грех неправого наследст­ва, преемственного стяжания, преступления ваших злоде­ев-отцов, ваших извергов-матерей за раскаяние, за мол­чание, за умение понести потерю, за угрызения совести. Но вы упорствуете, вы защищаете ваше право... стало, вы, сознательно, обдуманно берете на себя всю ответ­ственность. Вы никогда не осмеливались даже поворчать, когда ваших детей ссылали в Сибирь, когда с самими вами обращались, как с холопами, и вы осмеливаетесь теперь показывать зубы. История вас рассудит с императором Александром II и с народом русским,— смотрите только, как бы она для вас не настала слишком скоро. Подумайте об этом!

Что касается до нас, — наш путь вперед назначен: мы идем с тем, «то освобождает и. пока он освобождает; в этом мы последовательны всей нашей жизни. Как бы слаб наш голос ни был, все же он — живой голос, и как бы наш «Колокол» ни был мал, все же его слышно в России, и потому скажем еще раз, что мы убеждены, что Александр II неравнодушно примет приветствие людей, которые сильно любят Россию, но также сильно любят и свободу, «которым не нужно его бояться и которые для себя лично ничего не ждут, ничего не просят».

Но ничего не прося, они желали бы, чтоб Алек­сандр II видел в них представителей свободной русской речи, противников всему, останавливающему развитие, во всем, ограничивающем независимость, — но не врагов! Они потому этого хотят, что им стало дорого мнение ос­вободителя крестьян.

Ты победил, Галилеянин!

Кузнецов И.В., Захаров Л.Ф. Практикум по истории СССР XIX века. – М.: «Просвещение», 1970. – С. 225-228.

14. А. И. Герцен. 1 июля 1858 г. («Колокол», 1 июля 1858 г.)

Год тому назад вышел первый лист «Колокола». Не­вольно останавливаемся мы, смотрим на пройденный путь... и на душе становится грустно и тяжело.

А между тем в продолжение этого года сбылось одно из наших пламеннейших упований: начался один из вели­чайших переворотов России, тот, который мы предска­зывали, жаждали, звали с детских лет, — началось осво­бождение крестьян. Но на душе не легче и чуть ли мы в этот год не сделали шаг назад.

Причина очевидна, мы ее скажем прямо и мужествен­но: Александр II не оправдал надежд, которые Россия имела при его воцарении. В прошлом июне он еще стоял, как богатырь наших сказок, на перекрестке; пойдет ли он направо, пойдет ли он налево, нельзя было знать; каза­лось, что он непременно пойдет по пути развития, осво­бождения, устройства... Вот шаг и еще шаг, — но вдруг он одумался и повернул — слева да направо.

Может, еще есть время... но его мчат дворцовые куче­ра, пользуясь тем, что он дороги не знает. И наш «Коло­кол» напрасно звонит ему, что он сбился с дороги, зво­нит ему бедствия России и собственную опасность.

Но в том-то и беда, что сильные мира сего не умеют ни слушать, ни даже вспоминать. История перед ними, но не для них она передает горький опыт народов и строгий суд царей потомством...

Какие бы ни были наши теоретические мнения, как бы мы ни были в них «неисправимы», мы их не высказывали, мы старались и охотно это делали, пока государственный рыдван плелся так себе вперед; но когда он решительно начинает пятиться, давить своими тяжелыми колесами ноги, тогда мы пойдем другой дорогой...

Кузнецов И.В., Захаров Л.Ф. Практикум по истории СССР XIX века. – М.: «Просвещение», 1970. – С. 228-229.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...