Главная Обратная связь

Дисциплины:






Письмо В.Г. Белинского к Н.В. Гоголю



15 июля 1847 г. Залъцбрунн

Вы только отчасти правы, увидав в моей статье рас­серженного человека: этот эпитет слишком слаб и не­жен для выражения того состояния, в какое привело меня чтение Вашей книги. Но Вы вовсе не правы, при­писавши это Вашим действительно не совсем лестным отзывам о почитателях Вашего таланта. Нет, тут была причина более важная. Оскорбленное чувство самолю­бия еще можно перенести, и у меня достало бы ума промолчать об этом предмете, если б все дело заклю­чалось только в нем; но нельзя перенести оскорблен­ного чувства истины, человеческого достоинства; нель­зя умолчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как исти­ну и добродетель.

Да, я люблю Вас со всею страстью, с какой человек, кровно связанный со своею страною, может любить ее надежду, честь, славу, одного из великих вождей ее на пути сознания, развития, прогресса. И Вы имели основательную причину хотя бы выйти на минуту, вый­ти из спокойного состояния духа, потерявши право на такую любовь. Говорю это не потому, что я считал лю­бовь мою наградою великого таланта, а потому, что в этом отношении, представляю не одно, а множество лиц, из которых ни Вы, ни я не видали самого боль­шего числа, и которые, в свою очередь, тоже никогда не видели Вас. Я не в состоянии дать Вам ни малейшего понятия о том негодовании, которое возбудила Ваша книга во всех сердцах, ни о том вопле дикой радости, который издали, при появлении ее все враги Ваши — и не литературные (Чичиковы, Ноздревы, Городничие и т.п.), и литературные, которых имена Вам извест­ны. Вы сами видите хорошо, что от Вашей книги от­ступились даже те люди, по-видимому одного духа с ее духом. Если б она и была написана вследствие глу­бокого искреннего убеждения, и тогда бы она должна была произвести на публику то же впечатление. И если ее принимали все (за исключением немногих людей, которых надо видеть и знать, чтобы не обрадоваться их одобрению) за хитрую, но чересчур перетоненную проделку для достижения небесным путем чисто зем­ных целей — в этом виноваты только Вы. И это ни­сколько не удивительно, а удивительно то, что Вы на­ходите это удивительным. Я думаю, это от того, что Вы глубоко знаете Россию только как художник, а не как мыслящий человек, роль которого Вы так неудачно приняли на себя в своей фантастической книге. И это не потому, чтоб Вы не были мыслящим человеком, а потому, что Вы столько уже лет привыкли смотреть на Россию из Вашего прекрасного далека, а ведь из­вестно, что ничего нет легче, как издалека видеть пред­меты такими, какими нам хочется их видеть; потому, что Вы, в этом прекрасном далеке, живете совершен­но чуждым ему, в самом себе, внутри себя, или в од­нообразии кружка, одинаково с Вами настроенного и бессильного противиться Вашему на него влиянию. По­этому Вы не заметили, что Россия видит свое спасе­ние не в мистицизме, не в аскетизме, не пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько ве­ков потерянного в грязи и навозе, права и законы, со­образные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво поль­зуются американские плантаторы, утверждая, что негр — не человек; где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только ника­ких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и граби­телей. Самые живые, современные национальные вопро­сы в России теперь: уничтожение крепостного права отменение телесного наказания, введение, по возможно­сти, строгого исполнения хотя тех законов, которые уже есть. Это чувствует даже само правительство (которое хорошо знает, что делают помещики со своими крестья­нами и сколько последние ежегодно режут первых), что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров и комическим заменением однохвостного кнута трехвостною плетью. Вот вопросы, кото­рыми тревожно занята Россия в ее апатическом полусне! И в это-то время великий писатель, который сам своими дивно-художественными глубоко истинными творе­ниями так могущественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность взглянуть на себя самое как будто в зеркале, — является с книгою, в которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика нажи­вать от крестьян больше денег, ругая их неумытыми рылами!.. И это не должно было привести меня в него­дование?.. Да если бы Вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогда бы я не более возненавидел Вас за эти позорные строки... И после этого Вы хотите, чтобы верили искренности направления Вашей книги? Нет, если бы Вы действительно преисполнились исти­ною Христова, а не дьяволова учения, — совсем не то написали бы Вы Вашему адепту из помещиков. Вы написали бы ему, что так как его крестьяне — его братья во Христе, а как брат не может быть рабом сво­его брата, то он и должен или дать им свободу, или хоть, по крайней мере, пользоваться их трудами как можно льготнее для них, сознавая себя, в глубине своей со­вести, в ложном в отношении к ним положении. А вы­ражение: ах ты неумытое рыло! да у какого Ноздрева, у какого Собакевича подслушали Вы его, чтобы пере­дать миру как великое открытие в пользу и назида­ние русских мужиков, которые и без того потому и не умываются, что, поверив своим барам, сами себя не счи­тают за людей? А Ваше понятие о национальном рус­ском суде и расправе, идеал которого нашли Вы в сло­вах глупой бабы в повести Пушкина, и по разуму ко­торой должно пороть и правого и виноватого? Да это и так у нас делается в частую, хотя чаще всего порют только правого, если ему нечем откупиться от прес­тупления — быть без вины виноватым! И такая-то книга могла быть результатом трудного внутреннего про­цесса, высокого духовного просветления!.. Не может быть!.. Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться, или — не смею досказать моей мысли...



Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что Вы делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною... Что Вы подобное уче­ние опираете на православную церковь — это я еще по­нимаю: она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма; но Христа то зачем Вы примешали тут? Что Вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью? Он первый воз­вестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего уче­ния. И оно только до тех пор и было спасением лю­дей, пока не организовалось в церковь и не приняло за основание принципа ортодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницею неравенства, льсте­цом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, — чем и продолжает быть до сих пор. Но смысл учения Христова открыт философским движе­нием прошлого века. И вот почему какой-нибудь Воль­тер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, больше сын Христа, плоть от плоти и кость от костей его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные. Неужели Вы этого не знаете?.. А ведь все это теперь вовсе не новость для всякого гимназиста...

А потому, неужели Вы, автор «Ревизора» и «Мерт­вых душ», неужели Вы искренно, от души, пропели гимн гнусному русскому духовенству, поставив его неизмери­мо выше духовенства католического? Положим, Вы зна­ете, что второе когда-то было чем-то, между тем как первое никогда ничем не было, кроме того слугою и рабом светской власти; но неужели же и в самом деле Вы не знаете, что наше духовенство находится во все­общем презрении у русского общества и русского на­рода? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про ропа, попадью, попову дочь и попова ра­ботника. Koto русский народ называет: дурья порода, колуханы, жеребцы? — Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонства, бесстыдства? И будто всего этого Вы не знаете? Странно! По-Вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе задни­цу. Он говорит об образе: годится — молиться, не го­дится горшки покрывать. Приглядитесь попристаль­нее и Вы увидите, что он по натуре своей глубоко ате­истический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации, но религиозность часто уживается и с ними: живой пример Франция, где и теперь много искренних, фанатичных католиков между людьми про­свещенными и образованными и где многие, отложив­шись от христианства, все еще упорно стоят за какого-то бога. Русский народ не таков: мистическая экзаль­тация вовсе не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положитель­ности в уме: и вот в этом-то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в будущем. Религи­озность не привилась в нем даже к духовенству; ибо несколько отдельных, исключительных личностей, отли­чавшихся тихою, холодною, аскетическою созерцатель­ностью — ничего не доказывают. Большинство же на­шего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким неве­жеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимос­ти и фанатизме: его скорее можно похвалить за образ­цовый индифферентизм в деле веры. Религиозность проявилась у нас только в раскольничьих сектах, столь противоположных, по духу своему, массе народа и столь ничтожных перед нею числительно.

Не буду распространяться о Вашем дифирамбе лю­бовной связи русского народа с его владыками. Скажу прямо: этот дифирамб ни в ком не встретил себе со­чувствия и уронил Вас в глазах даже людей, в других отношениях очень близких к Вам, по их направлению. Что касается меня лично, предоставляю Вашей совести упиваться созерцанием божественной красоты самодер­жавия (оно покойно, да, говорит, и выгодно для Вас); только продолжайте благоразумно созерцать ее из ва­шего прекрасного далека; вблизи-то она не так красива и не так безопасна... Замечу только одно: когда евро­пейцем, особенно католиком, овладевает религиозный дух — он является обличителем неправой власти, по­добно еврейским пророкам, обличавшим беззаконния сильных земли. У нас же наоборот, постигнет человека (даже порядочного) болезнь, известная у врачей-психи­атров под именем mania religiosa, он же земному богу подкурит больше, чем небесному, да еще так хватит через край, что тот и хотел бы наградить его за рабское усердие, да видит, что этим скомпрометировал бы себя в глазах общества... Бестия наш брат, русский человек!.. Вспомнил я еще, что в Вашей книге Вы утверждаете как великую и неоспоримую истину, будто простому народу грамота не только не полезна, но положительно вредна. Что сказать Вам на это? Да простит Вас Ваш византийский бог за эту византийскую мысль, если только, передавши ее на бумаге, Вы не знали, что тво­рили...

«Но, может быть, скажете Вы мне, — положим, что я заблуждался, и все мои мысли ложь; но почему ж отнимают у меня право заблуждаться и не хотят ве­рить искренности моих заблуждений?» — Потому, отве­чаю я Вам, что подобное направление в России давно уже не новость. Даже еще недавно оно было вполне исчерпано Бурачком с братиею. Конечно, в Вашей книге больше ума и даже таланта (хотя того и другого не очень богато в ней), чем в их сочинениях; зато они развили общее с Вами учение с большей энергиею и большею последовательностию, умело дошли до его последних результатов, все отдали византийскому богу, ничего не оставили сатане; тогда как Вы, желая поста­вить по свече тому и другому, впали в противоречия, отстаивали, например, Пушкина, литературу и театр, которые с Вашей точки зрения, если б только Вы имели добросовестность быть последовательным, нисколько не могут служить к ее погибели. Чья же голова могла переварить мысль о тождественности Гоголя с Бурач­ком? Вы слишком высоко поставили себя во мнении русской публики, чтобы она могла верить в Вас искрен­ности подобных убеждений. Что кажется естественным в глупцах, то не может казаться таким в гениальном человеке. Некоторые остановились было на мысли, что Ваша книга есть плод умственного расстройства, близ­кого к положительному сумашествию. Но они скоро отступились от такого заключения: ясно, что книга пи­салась не день, не неделю, не месяц, а может быть год, два или три; в ней есть связь; сквозь небрежное изло­жение проглядывает обдуманность, а гимны властям предержавшим хорошо устраивают земное положение набожного автора. Вот почему распространился в Петербурге слух, что будто Вы написали эту книгу с целию попасть в наставники к сыну наследника. Еще прежде этого в Петербурге сделалось известным Ваше письмо к Уварову, где Вы говорите с огорчением, что Вашим сочинениям в России дают превратный толк, затем обнаруживаете недовольство своими прежними произведениями и объявляете, что тогда только оста­нетесь довольны своими сочинениями, когда тот, кто и т. д. Теперь судите сами: можно ли удивляться тому, что Ваша книга уронила Вас в глазах публики и как писателя и, еще больше, как человека?

Вы, сколько я вижу, не совсем хорошо понимаете русскую публику. Ее характер определяется положени­ем русского общества, в котором кипят и рвутся наружу свежие силы, но, сдавленные тяжелым гнетом, не на­ходят исхода, производят только уныние, тоску, апа­тию. Только в одной литературе, несмотря на татарскую цензуру, есть еще жизнь и движение вперёд. Вот почему звание писателя у нас так почтенно, почему у нас так легок литературный успех, даже при малейшем таланте. Титло поэта, звание литератора у нас давно уже затми­ло мишуру эполет и разноцветных мундиров. И вот по­чему у нас в особенности награждается общим внима­нием всякое так называемое либеральное направление, даже и при бедности таланта, и почему так скоро пада­ет популярность великих поэтов, искренно или неис­кренно отдавших себя служению православию, само­державию и народности. Разительный пример — Пуш­кин, которому стоило написать только два-три верно­подданнических стихотворения и надеть камер-юнкерс­кую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви. И Вы сильно ошибаетесь, если не шутя думаете, что Ваша книга пала не от ее дурного направления, а от резкости истин, будто бы высказанных Вами всем и каждому. Положим, Вы могли это думать о пишущей братии, но публика-то как могла попасть в эту кате­горию? Неужели в «Ревизоре» и «Мертвых душах» Вы менее резко, с меньшею истиною и талантом, и менее горькие правды высказали ей? И она, действительно, осердилась на Вас до бешенства, но «Ревизор» и «Мертвые души» от этого не пали, тогда как Ваша последняя книга позорно провалилась сквозь землю. И публика тут права: она видит в русских писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей от мрака самодержавия, православия и народности и потому, всегда готовая простить писателю плохую книгу, никогда не прощает ему зловредной книги. Это пока­зывает, сколько лежит в нашем обществе, хотя еще и в зародыше, свежего, здорового чутья; и это же пока­зывает, что у него есть будущность. Если Вы любите Россию, порадуйтесь вместе со мною падению Вашей книги!

Не без некоторого чувства самодовольства скажу Вам, что мне кажется, что я немного знаю русскую пуб­лику. Ваша книга испугала меня возможностью дурного влияния на правительство, на цензуру, но не на публику. Когда пронесся в Петербурге слух, что правительство хочет напечатать Вашу книгу в числе многих тысяч экземпляров и продавать ее по самой низкой цене, мои друзья приуныли, но я тогда же сказал им, что несмот­ря ни на что книга не будет иметь успеха и о ней скоро забудут. И действительно, она теперь памятнее всем статьями о ней, нежели сама собою. Да, у русского че­ловека глубок, хотя и не развит еще, инстинкт истины!

Ваше обращение, пожалуй, могло быть и искренно. Но мысль — довести о нем до сведения публики — была самая несчастная. Времена наивного благочестия давно уже прошли и для нашего общества. Оно уже понимает, что молиться везде все равно, и что в Иерусалиме ищут Христа только люди или никогда не носившие его в груди своей, или потерявшие его. Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зре­лище угнетения чуждых ему людей, — тот носит Христа в груди своей и тому незачем ходить пешком в Иеруса­лим. Смирение, проповедуемое Вами, во-первых, не но­во, а во-вторых, отзывается, с одной стороны, страш­ною гордостью, а с другой — самым позорным униже­нием своего человеческого достоинства. Мысль сделать­ся каким-то абстрактным совершенством, стать выше всех смирением может быть плодом только или гор­дости, или слабоумия, и в обоих случаях ведет неиз­бежно к лицемерию, ханжеству, китаизму. И при этом Вы позволили себе цинически грязно выражаться не только о других "(это было бы только невежливо), но и о самом себе — это уже гадко, потому что если человек, бьющий своего ближнего по щекам, возбужда­ет негодование, то человек, бьющий по щекам самого себя, возбуждает презрение. Нет! Вы только омрачены, но не просветлены; Вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени. Не истиной христианского учения, а болезненною боязнью смерти, черта и ада веет от Вашей книги. И что за язык, что за фразы! «Дрянь и тряпка стал теперь всяк человек». Неужели Вы думаете, что сказать всяк, вместо всякий, значит выразиться библейски? Какая это великая истина, что когда человек весь отдается лжи, его оставляют ум и талант! Не будь на Вашей книге выставлено Вашего имени и будь из нее исключены все места, где Вы го­ворите о самом себе, как о писателе, кто бы подумал, что эта надутая и неопрятная шумиха слов и фраз — произведение пера автора «Ревизора» и «Мертвых душ»?

Что же касается до меня лично, повторяю Вам: вы ошиблись, сочтя статью мою выражением досады за Ваш отзыв обо мне как об одном из Ваших критиков. Если б только это рассердило меня, я только об этом и отозвался бы с досадою, а обо всем остальном выра­зился бы спокойно и беспристрастно. А это правда, что Ваш отзыв о Ваших почитателях вдвойне нехорош. Я понимаю необходимость иногда щелкнуть глупца, ко­торый своими похвалами, своим восторгом ко мне только делает меня смешным; но и эта необходимость тяжела, потому что как-то по-человечески неловко даже за лож­ную любовь платить враждою. Но Вы имели в виду людей если не с отменным умом, то все же и не глупцов. Эти люди в своем удивлении к Вашим творениям надела­ли, может быть, гораздо больше восторженных воскли­цаний, нежели сколько высказали о них дела; но все же их энтузиазм к Вам выходит из такого чистого и благо­родного источника, что Вам вовсе не следовало бы вы­давать их с головою общим их и Вашим врагам, да еще вдобавок обвинить их в намерении дать какой-то предосу­дительный толк Вашим сочинениям. Вы, конечно, сделали это по увлечению главною мыслию Вашей книги и по неосмотрительности, а Вяземский, этот князь в ари­стократии и холоп в литературе, развил Вашу мысль и на­печатал на Ваших почитателей (стало быть, на меня всех больше) чистый донос. Он это сделал, вероятно, в благодарность Вам за то, что Вы его, плохого рифмо­плета, произвели в великие поэты, кажется, сколько я помню, за его «вялый влачащийся по земле стих». Все это нехорошо! А что Вы только ожидали времени, ког­да Вам можно будет отдать справедливость и почитате­лям Вашего таланта (отдавши ее с гордым смирением Вашим врагам), этого я не знал, не мог, да, признаться, и не захотел бы знать. Передо мною была Ваша книга, а не Ваши намерения. Я читал и перечитывал ее сто раз, и все-таки не нашел в ней ничего, кроме того, что в ней есть, а то, что в ней есть, глубоко возмутило и оскорбило мою душу.

Если б я дал полную волю моему чувству, письмо это скоро превратилось бы в толстую тетрадь. Я никог­да не думал писать к Вам об этом предмете, хотя и му­чительно желал этого и хотя Вы всем и каждому печатно дали право писать к Вам без церемоний, имея в виду одну правду. Живя в России, я не мог бы этого сделать, ибо тамошние Шпекины распечатывают чужие письма не из одного личного удовольствия, но и по долгу службы, ради доносов. Но нынешним летом на­чинающаяся чахотка погнала меня за границу и N пере­слал мне Ваше письмо из Зальцбрунна, откуда я сегод­ня же еду с Ан [ненковым] в Париж через Франкфурт-на-Майне. Неожиданное получение Вашего письма дало мне возможность высказать Вам все, что лежало у меня на душе против Вас по поводу Вашей книги. Я не умею говорить вполовину, не умею хитрить: это не в моей натуре. Пусть Вы или само время докажет мне, что я ошибался в моих о Вас заключениях — я первый по­радуюсь этому, но не раскаюсь в том, что сказал Вам. Тут дело идет не о моей или Вашей личности, а о пред­мете, который гораздо выше не только меня, но даже и Вас: тут дело идет об истине, о русском обществе, о России. И вот мое последнее, заключительное слово: если Вы имели несчастие с гордым смирением отречься от Ваших истинно великих произведений, то теперь Вам должно с искренним смирением отречься от пос­ледней Вашей книги и тяжкий грех ее издания в свет искупить новыми творениями, которые напомнили бы Ваши прежние.

Материалы по истории СССР для семинарских и практических занятий. Освободительное движение и общественная мысль в России XIX в.: Учеб. пособие/ Сост. В.А. Фёдоров, Н.И. Цимбаев. – М.: Высшая школа, 1991. – С 167-176.

 


[1] Из воспоминаний П.П. Семёнова-Тян-Шанского

[2] В. Н. Майков редактировал первый выпуск «Словаря» 1845 г. независимо от Петрашевского.

[3] Документ был составлен одним из наиболее революционно настроенных петрашевцев - Николаем Александровичем Спешневым (1821—1882) в 1845 г.

[4] «Солдатская беседа» была составлена в марте 1849 г. Н.П. Григорьевым.

[5] «Десять заповедей» были составлены П.Н. Филиппов.

[6] Отрывок из воспоминаний Д.Д. Ахшарумова (1823—1910), входившего в кружок петрашевца Н.С. Кашкина.

[7] Речь идёт о расстреле рабочих в Париже, совершённом буржуазным правительством в июне 1848 г.

[8] Публицист-демократ Николай Васильевич Шелгунов (1824—1891) — видный участник революционного движения 60-х годов, находившийся под влиянием Чернышевского и Добролюбова и близкий к ним. Вместе с поэ­том М. И. Михайловым Шелгунов составил известную прокламацию «К мо­лодому поколению» (1861).





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...