Главная Обратная связь

Дисциплины:






Аксиология игровой культуры



Духовная необходимость – конечная цель любой педагогической концепции. Актуальность нашего интереса к ценностной сфере игровой культуры обусловлена следующим фактом: в числе «активных методов» воспитательной и образовательной практики игровое содержание занимает ведущее место: «ролевые игры», «дидактические игры», «коррекционные игры», «деловые игры», «игровые тренинги» и другие формы получили широкое применение в современных педагогических технологиях. В этом случае ценностно-ориентированный подход в исследовании игровой культуры открывает возможность изучения важного вопроса в педагогике игры в целом: всегда ли побудительные мотивы игры, ее цели и практикуемые формы, а соответственно – и собственно игровая деятельность согласуется с процессами становления и развития личности, ищущей себя и смысл жизни. Именно поэтому ценностно-ориентированная педагогика игры требует себе места в системе игрового знания.

Ценности игровой культуры уже существуют в некоторой степени в игре как таковой, в поведении «человека играющего» они приобретают свое значение, раскрываются и обнаруживаются. Именно обнаружение в поведении «человека играющего» действия моральных императивов, а не изобретение специфических ценностей игры как таковой является основанием этического в педагогике игровой культуры. То есть только в «человеке играющем» (игровом поведении) ценности игровой культуры получают свое актуальное существование: то или иное конкретное ценностное значение игровой культуры возникает, проявляется в тот момент, когда игра как таковая вовлекается в человеческую деятельность.

В качестве критериев обнаружения и определения этического в педагогике игровой культуры нами выдвигается определенный комплекс универсальных ценностных императивов в игровом поведении человека, таких как:

v a fair play (честная игра); моральный императив, который есть не что иное,

«как выраженный в терминах игры эквивалент порядочности» (Й. Хейзинга);

v игра свободна, она есть свобода; ценностный идеал жизни, знаменующий победу над принуждением;

v игровое право опирается на принципы равенства и справедливости; непреложное следование каждого играющего установленным нормам конкретной игры, во-первых, и, во-вторых, игра есть шанс каждому;

v ценностный смысл игры в целом – принятие драгоценности бытия, Жизнеутверждение; построение условного плана игры есть видение «человеком играющим» прекрасных сторон жизни, идеала;

v игровое занятие утверждает идеал гармонии общественных отношений; радость совместной игры – это радость совместных переживаний, возможность сделать своими чужие чувства, это рождение дружбы и товарищества;



v игра осуществляет идею творческого предназначения человека; творчески-преобразующий характер игровой деятельности открывает возможность попробовать другие возможные варианты жизни уже или еще не использованные в реальном плане, при этом деятельное начало игрового занятия исключает всякую возможность разрушения;

v в моменты переживаний «человеку играющему» открывается красота мира; игровое занятие в своих совершенных формах объединяет в себе лучшие мгновения человеческой жизни, когда мировосприятие «человека играющего» постигает истинность и красоту окружающей реальности.

Естественно, указанные ценностные императивы игры действуют и в окружающей нас реальности, однако значение их скорее идеально, а действие – комплементарно: то есть на моральном становлении человека сказываются законы эмпирического мира и законы идеального мира, окружающая нас реальность допускает возможность такой антитезы. Для «человека играющего» же указанные ценностные императивы игры относятся к области идеального («должного») и образуют непреложный этический кодекс, без которого игры просто не существует, это – априори игры. Здесь этические категории игровой культуры выступают как мотивационные факторы поведениячеловека.

Ценности никогда не оставляют человека равнодушным, ценности эмоционально заряжены и отражаются в сознании людей в виде оценочных суждений, убеждений и т. д. Именно опыт игровых переживаний определяет ценностный выбор (поступок, суждение) «человека играющего» в условиях игрового времени и игрового пространства. Основанное на этических императивах игровой культуры игровое сознание человека предопределяет его нравственное сознание, определяющее в конечном счете его поведение, а в целом – ценностно-ориентационную, жизнеутверждающую стратегию его поступков.

Это положение особо актуально и значимо, когда педагогическая практика имеет дело с развитием моральных чувств уже в раннем детстве. Моральная чистота, искренность, простодушие и целостность духа, чувство товарищества и справедливости в дружеском кругу составляют основу морального созревания детской души. И если основную форму активности

ребенка составляет игровая деятельность, то следует полагать, что именно в формировании игрового сознания заложена главная моральная сила детства.

Игры дают в себе такое же место моральным движениям, как и реальная деятельность, даже больше – игры содействуют моральному развитию ребенка не меньше, чем прямое взаимодействие с социальной средой. Ребенок вносит в игры то же моральное умонастроение, ту же моральную установку, как и в реальную активность. Может быть, играм принадлежит очень даже существенная роль в генезисе морального сознания – в оформлении всего того, что, как сфера субъективно дорогого, желанного, ценного, развивается вне связи со сферой действительного, фактического. Впервые ведь именно игры открывают ребенку сферу возможного в противовес сфере действительного, сферу желанного – в противовес сфере реального (68, с. 157 – 158).

Исключительно важная роль игрового сознания в формировании ценностно-ориентационной стратегии жизни человека отмечается и в исследовании М.С. Кагана (82). Ценностные ориентации не передаются генетически (и это очень важное определение). Следовательно, культуре нужны сверхбиологические способы сохранения и трансляции (из поколения в поколение) сформированных в ней систем ценностей. Эту роль и сыграли, с одной стороны, мифология, а с другой – игра.

В историко-культурологическом исследовании Й. Хейзинги игра предстает как «необходимый способ социальной жизни, то, что поддерживает идеал, в свою очередь, определяющий духовную культуру эпохи. Из стихийного качества, ритма жизни игра становится для тех или иных слоев общества, в какие-то периоды – общества в целом, драматургической тканью реализации какого-либо высшего социального сюжета, нравственно-социальной идеи» (207, с. 438).

Вместе с тем, последовательно определяя значения, характеризующие главные признаки игры, автор «Homo Ludens» высказывает в своей работе мысль о том, что чем больше мы пытаемся отграничить форму игры от других по видимости родственных форм жизни, тем ярче выступает ее далеко идущая самостоятельность. В своем стремлении обособить мир игры из сферы категориальных противоположностей, таких как «игра – серьезное», Й. Хейзинга формулирует следующие определения:

1. Игра в своей самодостаточности не знает различения истины и лжи.

2. Игра выходит за рамки противоположности добра и зла; в игре самой по себе, хотя она и есть продукт деятельности духа, не заключено никакой моральной функции – ни добродетели, ни греха.

3. Игра как таковая лежит вне сферы нравственных норм: сама по себе она ни добра, ни дурна.

Однако этот ряд ярко выраженных формулировок Хейзинги вовсе не является, на наш взгляд, свидетельством отсутствия ценностного подхода в его теории игры. Сама мысль автора развивается в первую очередь в русле традиционного европейского гуманизма (и в этом обнаруживается близость позиций Хейзинги к взглядам таких мыслителей, как М. Хайдеггер, А. Швейцер, Х. Ортега-и-Гассет, К. Юнг и др.) и «неброско выраженного, но постоянно присутствующего пиетета в отношении добродетели, добра, нравственного достоинства человека» (курсив наш. – В.П.) (207, С. 434).

Морально-этическое содержание игровых форм, нравственно-определяющее начало игровой культуры в целом в историко-культурологическом исследовании Хейзинги является очевидным, хотя и неброским, как при анализе содержательных признаков игровых форм, так и при обращении автора к теме категориальной оппозиции «игра – серьезное», а именно – к теме морального влияния выработанного в игровой культуре ценностного содержания на «серьезные» формы и явления социальной жизни.

Так, например, «подлинная культура», пишет Хейзинга, «требует всегда и в любом аспекте a fair play; a fair play есть не что иное, как выраженный в терминах игры эквивалент порядочности. Нарушитель правил игры разрушает самое культуру. Для того, чтобы игровое содержание культуры могло быть созидающим или подвигающим культуру, оно должно быть чистым. Оно не должно состоять в ослеплении или отступничестве от норм, предписанных разумом, человечностью или верой» (курсив наш. – В.П.), (207, с. 238).

Эта исследовательская мысль Хейзинги звучит как противостояние нравственного идеала «честной игры» драматическому положению современной эпохи, современной культуры, когда с упразднением вышеназванного понятия попадает под сомнение само определение культуры. Для Хейзинги определяющим в культуре является этический фактор – «a fair play», отражающий в терминах игры вневременные идеалы гуманизма. А определение сущностного, бытийного смысла и статуса игры совпадает с тем, что принято называть «вечными ценностями»: любовь и солидарность, свобода и творчество, порядочность и добродетель, правда и красота мира. По нашему мнению, эти характеристики реальности мира игры (то есть какой она видится «человеку играющему») одновременно являются и перечнем ценностей. Исследовательский подход, когнитивное описание игровой деятельности, в свою очередь, предстают как оценочное описание и, следовательно, также являются процессом определения должного или ценностей. Таким образом,уже в определениях игровой культуры перед нами предстает ценностная сфера игры.

Первый из главных признаков игры – игра свободна, она есть свобода. Действительно, принципиальное отличие игровой деятельности от любой другой состоит в том, что в игру всегда вступают добровольно. Игра по приказу уже больше не игра. В крайнем случае она может быть некой навязанной имитацией, воспроизведением игры. Заставить играть нельзя, так как поведение «человека играющего» детерминировано исключительно внутренними факторами личности – «потребность в ней лишь тогда бывает насущной, когда возникает желание играть. Игра не диктуется физической необходимостью, тем более моральной обязанностью. Игра не есть задание» (207, с. 24).

Категорию свободы в этом случае необходимо рассматривать не просто, как органичное условие поведения «человека играющего» (хотя это и будет правильным), но как ценностный идеал жизни человека – победу над Принуждением, когда освобождаются творческие наклонности человека и открывается возможность «снова быть тем, кем мы давно и безвозвратно перестали быть в реальном мире». Играя, человек может отстранить от себя («не взаправду») все свое прошлое и вновь начать с точки отсчета. Именно поэтому игровое содержание жизненно необходимо для человека: во-первых, как возможность осуществления собственного человеческого предназначения, осуществление нереализованных в реальном мире возможностей; во-вторых, как «вечный залог победы над принуждением».

Известно, что будничная, «реальная» жизнь человека определенным образом организована. Существующие в будничном потоке жизни социальные институты обеспечивают социальную организацию, этим преодолевается хаос и обеспечивается социальный порядок. Реальность для человека – это мир социальных ролей, в основном предписанных и стандартизированных. Их разыгрывание происходит в строгом соответствии с имеющимися и выработанными в социальных институтах нормами, правилами, предписаниями. Следовательно, реальность носит предписывающий характер и обладает возможностью принуждения, обрекая тем самым человека на потерю свободы выбора.

Возможность вернуть жизни человеческий характер, возможность реализовать в ней собственное предназначение, воплотить сущностные силы человека связана с некоторой «остановкой» жизни, отстранением от реальности, ее обыгрывнием. Именно в этой связи становится абсолютно ясной мысль Ф. Шиллера о том, что «человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет» (211, с. 302).

Итак, игра есть свобода. В этом определяющем понятии содержится плодотворное для игрового знания ценностное содержание идеи возможности, идеала свободного выбора, идеала победы над принуждением.

Понимание идеала личностной свободы в философско-социологическом контексте (Н. Бердяев, Б. Вышеславцев, Г. Федотов, С. Франк, А. Камю, Э. Канетти, А. Уайтхед, М. Фридман, Б. Чичерин и др.) предполагает наличие двух условий: а) возможности выбора; б) отсутствие принуждения.

Для становления принципов личностной стратегии жизни личностная свобода – это:

1. Залог не фанатизма, условие сохранения дистанции, позволяющей не разделять с сознанием общества предрассудков фетишистских представлений, в то время как в своем авторитаризме общество не приемлет этот важнейший элемент социальной жизни, стремится свести на нет все его проявления, подчиняя все гнету «серьезного» (207, с. 435).

Особенностью социокультурной динамики нашего времени, в котором существуют и развиваются как социально-педагогические институты, так и собственно человек, является острый конфликт между избранным меньшинством (которое и является источником знания и культуры) и таким состоянием общества, как большинство, масса. По мнению многих исследователей (М. Вебер, Х. Ортега-и-Гассет, А. Камю, Э. Канетти, Г. Лебон, С. Московичи, Э. Фромм, А. Швейцер и др.), в пространстве ХХ века происходило разрушительное распространение «духа толпы» на весь социум. Социум «массифицируется». Понятие «масса» отражает уже определенный тип социальности – «массовое общество», ячейкой и продуктом которого является «средний заурядный человек» – «человек массы», с его пониженной чувствительностью и утилитарным подходом к культуре и образованию.

Вместе с тем мы отмечаем, что духовные ценности культуры остаются неприкосновенными, они не умерли, но изменился их статус. Требования современной динамики жизни не означают исповедания антикультурной веры.

Ценностный ориентир игровой культуры в сторону свободного Выбора в результате его правильного понимания органично согласуется с педагогическим идеалом «воспитания личности» в противоположность стандартизированному коллективному, или «нормальному», человеку, выдвигаемому в качестве идеала массовым большинством. Действия человека постоянно определяются его склонностями, которые, в свою очередь, коренятся в действующих силах общественного развития, культуры. Когда эти силы достигают определенной интенсивности, они, соответственно, предрасполагают человека к решению (в том числе и моральному выбору), к определению человеком жизненной стратегии.

Поскольку «игра не есть «обыденная» жизнь» (Й. Хейзинга) и, не будучи «обыденной» жизнью, она лежит за рамками процесса непосредственного удовлетворения нужд и страстей, то следует полагать, чтосама граница категориальной противоположности «игра – серьезное» и есть точка морального выбора и самоопределения человека в сторону личностной «свободы – несвободы», при этом игра прерывает процесс несвободы («обыденности»). Свободное самоосуществление человека, в этом случае, следует рассматривать:

1.1. В преодолении страха социальной изоляции («быть как все», «не выделяться») и в заурядности «человека массы»;

1.2. В не разделении выдвигаемых современной культурой идеалов «несвободы», таких как могущество, безопасность, благосостояние, которые по сути своей не являются культурными идеалами жизненной стратегии, так как переводят целеполагания человеческой деятельности почти на биологический уровень, непосредственно вытекают из природного инстинкта, при котором понятие культуры теряет свой смысл, в то время как идеал культуры – это возможность «порвать со своей животностью» (К. Юнг);

1.3. В отрицании утилитарной, рациональной стратегии «обладать», продиктованной, детерминированной вышеназванными идеалами современной культуры; в силу самоценной природы игровой деятельности (ценности самой игры как процесса) «человек играющий» преодолевает равнодушие к самой жизни.

Игра создает сферу свободы, при которой «человек играющий» расширяет свое собственное сознание, а лежащие в основе свободного самоосуществления силы представляют собой ценностный потенциал жизнеутверждающей стратегии.

2. Игровая культура выступает не только как альтернатива детерминирующей человека реальности, обыденности, но и безвольно-апатичному, потребительскому существованию, ограничивающему творческую свободу личности и превращающему свободное время в пустоту. Игра есть творческое исполнение жизни. Игра обладает ценностью преобразования. В игровой культуре в целом заключено преобразующее стремление.

В связи с этим особенно важным представляется следующее: «В старых и более тесных общественных формах народ сам творит себе досуг, ища развлечений в пении, танце, игре и атлетике. Люди вместе поют, танцуют, играют. В современной культуре почти все сместилось: люди развлекаются тем, что для них поют, танцуют и играют другие» (207, с. 277). То есть пассивный элемент в современной культуре преобладает над элементом активным, преобразующим.

В действительности человек обладает волей, способностью и свободой преобразовывать и изменять мир (хотя и в известных границах). Решающим при этом является не сила его воли и размеры свободы, а тот факт, что человек не выносит абсолютной пассивности в виду собственного человеческого предназначения – быть демиургом. Творение стало для человека наилучшим предназначением, его миссией. Это заставляет его преобразовывать и изменять мир, а не только самому становиться преобразованным и измененным. Именно эта человеческая потребность находит свое выражение в творчестве.. Пересоздание реальности («сотворение мира» особыми средствами, «сотворение нового мира») является смыслом творчества. Но, и это очень важно: «в отличие от социального реформатора человек, реализующий свое творческое предназначение, действует не в рамках существующего мира реальности, «благоустраивая» его, а создает нечто абсолютно новое» (Ф. Роше).

Здесь среди квалификаций, уместных в отношении ценностной сферы игровой культуры, мы определяем следующие:

а) бытие игры, как творческая реальность, подчиняется исключительно имманентным законам, то есть игру нельзя объяснить и вывести исключительно из практических условий и целей, она – транспозиция реальности, обыденности, «мир высших целей, мир идеалов» (М.М. Бахтин);

б) бытие игры, как творческая реальность, осуществляет онтологический замысел человеческого предназначения – быть творцом;именно деятельная природа игрового движения воплощает творческий идеал преобразования (или «возрождения и обновления», как, например, в карнавальной или ритуальной игре).

Самое яркое и наиболее полное свое выражение эти идеи находят в средневековых формах игровой культуры – карнавальной игре и ритуальной игре. «В карнавале сама жизнь играет, – пишет М.М. Бахтин, – разыгрывая – без сценической площадки, без рампы, без актеров, без зрителей, то есть без всякой художественно-театральной специфики – другую свободную (вольную) форму своего осуществления, свое возрождение и обновление на лучших началах. Реальная форма жизни является здесь одновременно и ее возрожденной идеальной формой … Праздничность здесь становилась формой… свободы, равенства и изобилия… Это был подлинный праздник времени, праздник становления, смен и обновлений..» курсив наш. – В.П.), (15, с. 12-15).

Творческое бытие, творческое состояние в ритуальной игре также выражает и осуществляет идею обновления, то есть в сознании «человека играющего» «что-то и когда-то приходит в упадок и требует обновления, возрождения, превращения и т. д.».

Возможность ритуальной игры в этом отношении определяется тем, что такая игра как бы соприродна акту творения, воспроизводит его своей структурой и смыслом и заново возрождает то, что возникло в акте творения (в этом ее сакральный смысл, сопричастность к тайне творения). Именно создаваемое заново пространство и время в ритуальной игре есть решение идеи предназначения «человека играющего».

Деятельное поведение в том смысле, в каком мы его понимаем, формируется в пространстве игровой культуры. При этом «человек играющий» освобождается от определенности поведения не только непосредственными побуждениями социального или биологического характера, но, в первую очередь, преобразующим смыслом игрового движения – пересозданием и переосмыслением.

Например, наблюдайте за ребенком, когда он играет, и вы увидите, как каждая маленькая неудача заставляет его придумывать новые средства и способы, пробовать их, снова терпеть неудачи и снова изображать. Если он находит свою задачу легкой, он постарается усложнить ее. Если сделанное покажется ему недостаточно хорошим, он постарается переделать его, чтобы добиться лучшего результата. При этом он будет сравнивать, находить сходство и различие, определять взаимные отношения между предметами, будет анализировать и обобщать, отыскивать причины, ставить себе определенные цели, делать открытия, изобретать, творить, критиковать, исправлять, он будет упражнять память, воображение, суждение. Все это имеет место почти во всякой игре»…(курсив наш,. – В.П.), (68, с. 468).

В этом случае результатом преобразующей деятельности «человека играющего» является создание образа – нового видения реальности, отличного от существующих эталонов и образцов. Таким образом, развиваемое нами понимание игровой культуры (в ее аксиологическом звучании) для становления жизненной стратегии личности имеет непреходящее значение: игровая культура проявляется в сохранении по отношению к реальности позиции «человека играющего», то есть творца.

Для обоснования преобразующего идеала игровой культуры, утверждения его в качестве составляющего игрового сознания человека, в свою очередь определяющего жизненную стратегию личности, важны следующие положения:

2.1. Относясь к миру «с точки зрения игры», всегда существует возможность сохранить себя как человека нравственного. Если правила морали в человеке непоколебимы, а реальность принуждает подчиниться, необходимо подойти к действительности с правилами своей игры и не поддаваться соблазну шулерства или «игры без правил».

2.2. Человек, в котором сильно игровое сознание, способен сделать из своей жизни произведение искусства: внешнему виду придана законченность и совершенство, а поступкам свойственен свой стиль. Подобная стратегия жизни – настоящее творчество, итогом которого является или сама жизнь человека, или произведения искусства, открытия в науке и т. д.

2.3. Игровое сознание, наличие творчески-преобразующей потребности является решающим фактором в сохранении целостности личности. Помимо «верности собственному закону» и действию по правилам «своей игры», человек нуждается в том, чтобы направлять свою волю и применять свои силы на достижение определенной цели – свободно преобразовывать и изменять мир.

То есть решающим моментом деятельности является сила преобразующей потребности человека, а не «успешное приспособление к общезначимому» (К. Юнг). Здесь опасная возможность заключается в том, чтобы подчинить себя некой личности или группе, которая располагает властью, авторитетом и др. и идентифицировать себя с ней. Посредством такой символической причастности к другим человек обретает иллюзию самостоятельного действия, на самом же деле он лишь становится частью других. В этом случае, именно сила творчески-преобразующей потребности человека в высшей степени способствует «реализации врожденного своеобразия у отдельного живого существа».

Игра есть творческое исполнение жизни, движение к творчеству культуры, в котором человек осуществляет идеал собственного предназначения – быть творцом. В сущности, свободное творчество «человека играющего» есть утверждение высоты самого смысла творчества – ценности преобразования.

3. Ориентированность игровой культуры на актуализацию в «человеке играющем» ценности преобразования приводит нас к рассмотрению следующих понятий – «игровое напряжение» и состояние «здесь и теперь».

Обособленность игры от «обыденной» жизни, образование особого «игрового времени» и «игрового пространства» инспирирует творческое (преобразующее) состояние человека. И здесь среди квалификаций, уместных в отношении мира игры, Й. Хейзинга определяет напряжение. Однако (в отличие от понимания этого состояния Хейзингой, а именно: неуверенность, неустойчивость, стремление к разрядке, некий шанс, которые усиливаются при все более соревновательном характере игры) мы определяем «игровое напряжение», как стремление «человека играющего» реализовать себя («Я» в действии), воодушевленность, состояние вдохновения при полной погруженности в настоящее игрового движения.

Такое определение позволяет нам сделать следующее предположение: чувства, испытываемые «человеком играющим» в состоянии «игрового напряжения», следует отнести к моментам высших переживаний, сопровождающих акты творчества – полная увлеченность игрой, концентрация на развивающихся игровых отношениях, захватывающее играющих экстатическое состояние как «внутренняя переполняющая стихия» (М. Эпштейн). Момент творчества «человека играющего» в этом случае психологически обусловлен: «Если человек не «раствориться в настоящем», он не сможет творить… А с другой стороны, эта способность забыть о времени, о себе, оторваться от мира, общества и истории побуждает зарождение творческого процесса, служит обязательной предпосылкой, инициирующей акт творчества, о каком бы виде творчества мы ни вели речь» (218, с. 73).

Именно состояние погруженности «человека играющего» в настоящее, «отказ от прошлого» и «отказ от будущего» (А. Маслоу), возможность «здесь и теперь» являются составляющей ценностной сферы игровой культуры. При этом проективная возможность игровой деятельности является служебной по отношению к возможности «здесь и теперь».

«В чем болезнь и смертельная печаль времени? В невозможности пережить полноту и радость настоящего как достижения вечности, в невозможности в этом моменте настоящего, самом даже полноценном и радостном, освободиться от отравы прошлого и будущего, от печали о прошлом и от страха будущего. Радость мгновения не переживается как полнота вечности, в ней есть отравленность мчащимся временем» (115, с. 250).

Осознание через состояние игрового напряжения момента «здесь и теперь» приводит «человека играющего» к осознанию себя «творцом», преобразующим вокруг себя и в себе мир, что позволяет ему постичь еще одну ценность и тайну творчества (а значит, и тайну бытия) – момент самораскрытия, понимаемый многими исследователями как момент самоактуализации личности (А. Маслоу, С. Мадди, К. Роджерс, У. Шутц и др.).

В воображаемом игровом мире человек может все еще или снова быть тем, кем давно и безвозвратно перестал быть в реальном мире, то есть прошлом и будущем. Свободное самоосуществление «человека играющего» (самоактуализация) осуществляет горизонт заранее готовых возможностей (Предназначения). Играя и, соответственно, погружаясь в настоящее игрового времени и игрового пространства (состояние «здесь и теперь»), человек может отстранить от себя («как бы») все свое прошлое и вновь начать с точки отсчета.

Итак, игровое занятие всегда нуждается в особой душевной (или псхологической) настроенности, оно же усиливает ее (игровое напряжение), причем значение этой настроенности «человека играющего» сводится к тому, чтобы осуществить в структуре сознания человека превращения, невозможные в окружающей игровое пространство реальности, что и определяет их ценностное значение.

3.1. Если «человек играющий» полностью захвачен общим ритмом игрового движения, испытывает «игровое напряжение», ему не составляет труда становиться выше социальных условностей; то, что заложено в человеке, проявляется как инстинкт (вдохновение, озарение, интуиция); «человек играющий» открывает простор своим способностям и возможностям (предназначение), становится абсолютно спонтанным.

3.2. Свободное самоосуществление, абсолютная спонтанность «человека играющего» подразумевает искренность, естественность, неподражательность. «Человек играющий» движется к полному познанию себя и своего внутреннего опыта, «что заложено в самой глубине личности» (А. Маслоу). В момент игрового напряжения «человек играющий» открыт своему опыту, то есть воспринимает его без защитных реакций (например, «страх социальной изоляции»), не боится, что осознание себя, своих чувств, ощущений, мыслей, способностей и действий скажется на самоуважении. Возможно, что эти состояния игровых напряжений и инспирируемые ими качества «человека играющего», закрепляясь в игровом сознании* человека, становятся образом, стратегией жизни личности.

3.3. Опираясь на уже высказанные нами характеристики игровых переживаний в моменты «игрового напряжения» и соотнося эти данные с понятиями, выработанными в исследованиях А. Маслоу, Р. Мея, К. Рождерса и др., возможно сделать следующее определение, что «человек играющий» в моменты игрового напряжения достигает состояния целостности, при котором противоположности сознания «человека обыденного» (дихотомия)** находят свое разрешение. Именно эта интегрирующая способность игровых переживаний трансфоримрует противоположности «человека обыденного» в синергизм «человека играющего».

* Сознание человека, включающее в известной мере и социальные образцы этикета, стандартов, способно продуцировать сомнение, неуверенность, страх и тем самым препятствовать спонтанности, импровизации, творческой мысли (преобразованию) «человека играющего». Именно поэтому мы акцентируем внимание на «игровом сознании», свойства, возможности и значение которого в формировании стратегии жизни человека рассмотрены нами выше.

** А. Маслоу в качестве примера в своих работах приводит следующие состояния дихотомии – эгоизм-альтруизм, разум-эмоции, импульс-контроль, доверие-воля, сознание-подсознание, счастье-печаль, слезы-смех, трагедийное-комедийное и другие, которые трасформируют противоположности в синергизм, например, любовь, искусство, юмор и т. д.

Вывод: Отрешенность «человека играющего» от окружающей реальности, увлеченность игровым процессом и, следовательно, погруженность его в настоящее игрового времени и игрового пространства подразумевает необходимую составляющую – отказ от защитных фасадов, таких как отключение механизмов защиты и самозащиты («быть как все», страх социальной изоляции), ослабление самоконтроля (боязнь неудачи, заниженная самооценка), отказ от исполнения социальных ролей (принуждение, стандарты поведения социального этикета), бесстрашие в отношении пренебрежения с точки зрения окружения. Так, увлеченность (игровое напряжение) и погруженность в настоящее игрового движения (момент «здесь и теперь») являются не только факторами эмоциональной сферы игры, но и психологическим условием влияния на душу «человека играющего», когда игровое напряжение переходит в подъем чувств. Закрепляясь в форме игрового сознания, игровые переживания (или «эмоциональное мышление») становятся материалом положительного эмоционального опыта человека, который, в свою очередь, есть усвоение и выражение идеалов игровой культуры.

4. Вместе с тем еще одним переживанием, сопровождающим подъем чувств и придающим игровому напряжению целостный, завершенный характер, является чувство взаимо действия, эмпатическое принятие других, развивающее существеннейшую черту характера человека – общительность. И здесь неразрывно связана с общительностью такая человеческая ценность, как чувство любви к людям.

Именно это чувство выступает в качестве ценностной ориентации в регуляции игровых взаимоотношений, служит связующим звеном между играющими в рамках игрового сообщества. Чувство взаимодействия в игре обращает на себя внимание, в первую очередь, потому, что его можно осмысливать с точки зрения нравственных принципов и выражать в конкретных понятиях морали. Следовательно, это чувство взаимодействия и непосредственно связанное с ним такое эмоциональное явление в игре, как подъем чувств, возможно определять как область нравственных чувств и переживаний. Являясь в игре обобщенной системой эмоциональных переживаний, нравственное чувство «человека играющего», может проявляться в следующих формах:

а) непосредственные переживания, которые не являются результатом осознания собственно морального императива игры, но по своему чувственному составу они ориентируют «человека играющего» на создание благоприятных условий игрового взаимодействия; непосредственные нравственные переживания возникают по ходу игрового движения и выражают собственно нравственный опыт «человека играющего»;

б) в условиях игрового пространства эмоциональный опыт человека обогащается чувственным состоянием других людей, входящих в игровое сообщество; в этом случае игровое напряжение представляет собой обобщенный опыт эмоциональных отношений играющих, при этом для каждого «человека играющего» он приобретает определенный субъективный смысл, вызывает соответствующий подъем чувств; именно личностно-смысловое обобщение в условиях игрового сообщества и приобретает качество нравственного переживания, являясь, по сути, установкой на заключение игровых конвенций (соглашений) внутри игрового сообщества;

в) носителем следующей формы игровых переживаний являются собственно этические понятия игровой культуры, например моральный императив а fair play или существующие моральные требования в области детского «игрового права». Так, «бабочное» наследство старшего брата, перешедшее к младшему, может участвовать в игре, может проигрываться, но не может продаваться, или если ребенок-игрок участвует в борьбе за «бесплатную» бабку, брошенную победителем (обычно с крупного выигрыша) «на драку», то он надолго отчужден от элиты игрового сообщества и др. (45, с. 152-157). Этические понятия и принципы игровой культуры затрагивают внутренний мир «человека играющего», наполняются эмоциональным содержанием в условиях игрового сообщества, наконец, закрепляются в форме игрового сознания.

Здесь этическая система игровой культуры условно складывается на двух уровнях: а) в процессе деятельностного распредмечивания «человеком играющим» собственно правил игры; этическая система игровой культуры тогда проявляется в моральном императиве a fair play (честной игры); б) в процессе установления игровых конвенций (соглашений) в условиях игрового сообщества; источником мотивации поведения «человека играющего» в этом случае выступают такие качества духовного мира личности, как благородство, порядочность.

Итак, внутри игрового пространства царит собственный безусловный порядок. В несовершенном мире и сумбурной жизни игра создает временное, ограниченное совершенство. Порядок, устанавливаемый игрой, имеет непреложный характер. Малейшее отклонение от него расстраивает игру, лишает ее собственного характера и обесценивает (207, с. 21) (курсив наш. – В.П.).

Непреложным игровым правом, обустраивающим «собственный безусловный порядок» игры, являются ее правила. Правила и порядок, предписывающие определенное заполнение игрового пространства, составляют сущность игры. Это означает, что порядок, подчиняющий себе игровое движение, обладает определенностью, выбираемой «человеком играющим». В соответствии с этим можно полагать, что игровое время и игровое пространство – это не просто свободное пространство для игрового занятия, а время и пространство ритуализации свободы; игровая деятельность человека в этом случае превращается в «самоценный ритуал». При этом нормы и ценности, составляющие содержание соционормативного критерия ритуала, выступают в игровой культуре как безусловная данность. Отсюда правила игры есть негласные предписания, устанавливающие не только логический порядок игры («что» и «зачем»), но и ее нравственный кодекс, пути морального выбора и самоопределения играющих в сторону «игры ради чести».

В игре прослеживаются необходимые качества атмосферы духовности – благородство, честь, порядочность, не определяемые стремлением выгоды, расчета, получением необходимых благ, другими утилитарными мотивами. Следовательно, сама игровая сфера возможна лишь на основе благородных принципов, которые поднимаются до высот этического и представляют культурообразующую функцию. В пространстве игровой культуры моральный императив a fair play, определяющий ее кодекс чести (потенциальные ценности), имеет вневременное значение: соблюдение правил игры безусловно всех участвующих в игре, они не подлежат сомнению. И здесь императив «fair» наполняет этическим содержанием сами игровые отношения: играть надо «честно, порядочно», по правилам, «использование хитрости и обмана со всей очевидностью ломает игру и отметает игровой характер соревнования».

Следует добавить, что этический смысл добровольно принятых на себя «человеком играющим» правил игры заключает в себе и соблюдение принципа справедливости:

1) непреложное следование каждого участника установленным нормам конкретной игры; и здесь у «человека играющего» нет иного морального выбора, кроме честного следования этому этическому закону игры, игра не может получить своего развития, когда кто-либо из участников не придерживается добровольно принятых правил;

2) состязательный и в то же время порядочный характер игровой деятельности приводит нас к заключению о том, что в игре есть шанс «каждому», открывается возможность победить не только избранному меньшинству.

Именно указанные моральные принципы и связанные с ними понятия и правила наиболее ярко представлены в системе «игровых нравов» и «правовых взаимоотношений» в детской среде. Так, например, В.В.Головин в своем исследовании (45) раскрывает наличие многих признаков «правового демократического государства» в детской игре, среди которых четкое, разработанное и признаваемое всеми участниками игры «законодательство», где большую роль играет равенство всех играющих перед игровым законом, запрет на применение приемов, которые ставят одних в неравное по сравнению с другими положение (например, запрет на произнесение магических слов, которые могут нарушить справедливый ход игры), право на восстановление нарушенного права; развитый институт выбора лидера, который принимает на себя ответственность быть первым в игре, соизмеряя свои силы; налоговая система, при которой более «богатые» игроки способствуют игровой деятельности менее обеспеченных; специфический язык отдельной игры, где нравственные нормы поведения постоянно фиксируются поэтическими формулами, которые как бы узаконивают правила поведения и вырабатывают его стереотипы, используются при спорных ситуациях в игре (дразнилки, считалки, приговорки, отговорки, мирилки и др.); справедливая иерархия игрового сообщества, где есть свой этикет взаимоотношений и действий, значимое общественное мнение, осуждение несправедливо заработавших игровую собственность; достаточно гуманное наказание и даже возможность компенсации за моральный вред (45, с. 152 – 157).

Могут ли быть адекватно применимы к общему подъему чувств в условиях игрового сообщества такие понятия, как чувство симпатии, любви, уважения, доверия и т. д.?

Успешное развитие игровой деятельности всегда зависит от открытых взаимодействий партнеров по игровому сообществу – согласованность действий, договоренностьв распределении ролей, о времени игры, различного рода конвенции – все это способствует открытому поведению «человека играющего» и взаимопониманию участников игрового сообщества. В игровых взаимодействиях «человек играющий» эмоционально отзывается на все то, что происходит в игровом сообществе, эмоционально сближается с внутренним миром других играющих.

В становлении социальных чувств человек стремительно проходит путь от «существования в одиночку», «изначального одиночества» (Х. Ортега-и-Гассет) до появления способности уверенно существовать среди людей, искать формы солидарности, сотрудничества и эффективно осваивать нравственно-этическую сферу человеческих отношений, строящуюся на удовлетворении притязаний к признанию, доброте, честности, долженствованию. Однако свобода духовно-нравственного самосозидания не дана человеку от природы. Здесь одним из решающих факторов являются игровые сообщества детей, в которых и формируется «социальное чувство» (или «общественность») человека на основе совместных действий. Возникает процесс взаимодействия, вызывающий детей на общение, на установление отношений друг с другом.

Взаимодействие и формирует «общественность», оно утверждает такое качество, которое поведет игру именно по этому пути. На этой основе развиваются и живут детские играющие коллективы. Как отмечает В.П. Вахтеров, в общей детской игре зарождаются чувства товарищества, солидарности, общественности и справедливости; сформировавшиеся в общей детской игре, они сохраняются и во взрослом возрасте (32).

Вывод: Игровая культура, таким образом, выводит ребенка из состояния собственной замкнутости, изолированности, то есть из рамок эгоизма, она учит искусству взаимо-действия, открывает широкую возможность подводить детей к моральным нормам, учиться понимать и оценивать свои действия, поступки в игровом сообществе детей. Раньше, чем ребенок будет способен понять что-то сложное из этой области, он на своем детском игровом опыте усвоит некоторые моральные императивы. Именно в этом случае формируется ценностно-ориентированная стратегия жизни «человека играющего».

Принудительный (или иной не этический) характер игры через подчиненность ее содержания решению определенных неигровых целей стирает границу категориальной противоположности «игра – серьезное» и неизбежно сводит содержание игровой деятельности «человека играющего» к решению утилитарных, практических задач, а в теории и практике игрового знания обеспечивает доминирование функционального (прагматичного) подхода. Если мы, пишет Хейзинга, «обратимся к определению игрового содержания в современной жизни в целом, включая и политическую жизнь, то с самого начала необходимо будет четко различить здесь две возможности. Так, с одной стороны, можно полагать, что игровые формы более или менее сознательно используются для утаивания общественных или политических намерений. В этом случае мы имеем дело не с вечным игровым элементом культуры, а псевдоигрой» (207, с. 200), (курсив наш. – В.П.)

При исследовании самодостаточной природы игры, мы находим опору именно в ее этическом содержании. Существование ценностной сферы игры, этизация ее содержания обеспечивают, на наш взгляд, «стойкость» игровой культуры в определении собственной самодостаточности в такой паре противоположностей, как «игра – серьезное» или «игра – реальность»: моральные императивы игры не допускают одновременного существования аксиологических антитез, таких как «свобода – принуждение», «справедливость – несправедливость», «честность – обман» и т. д. Игровая культура в собственном проявлении может быть только исключительно честной (по правилам), справедливой (состязательный характер игры обеспечивает «шанс каждому»), свободной (в игру вступают добровольно) деятельностью человека.

Именно этика игры, а не принцип реальности, допускающий одновременное существование этического и неэтического, единственно правомочна в определениях педагогики игровой культуры. В самодостаточной, то есть не обусловленной «наличием выигрыша», «физической необходимостью» или «необходимостью» иного плана, игровой реальности «человек играющий» способен творить реальность высшего порядка, а тождество этического и эстетического прокладывает здесь пути красоты и гармонии общественных отношений. В этом своем проявлении игровая культура может служить благу группы или целого общества.

Моральный императив a fair play Й. Хейзинги открывает для нас понимание множественности ценностной сферы игры как в этическом плане, так и в эстетическом, точнее неоспоримого тождества этического и эстетического в игровой культуре. В первую очередь именно комплементарное соответствие этического и эстетического способно вернуть «человека играющего» к исполнению двух благороднейших качеств, которые он способен замечать в вещах окружающего мира и сам может выразить: ритма и гармонии. Императив a fair play Й. Хейзинги здесь есть несомненное и органичное продолжение идеи «игрового сознания» в теории Ф. Шиллера.

Именно игре, как «эстетическому расположению духа», Шиллер отводит главную роль в создании гармонии человека и общества: от «игрового сознания» легче перейти к сознанию моральному, которое, в свою очередь, является залогом гармоничной общественной жизни, поскольку обладающий «игровым» эстетическим сознанием человек более доступен разумным и «высоким» помышлениям, способен «благородно желать» (Т. Апинян). Более того, способный к «игре с видимостью» человек в состоянии лучше понять другого, «сделать своими чужие чувства», строить отношения на основе взаимопонимания. Построение условного плана игры путем воображения и фантазирования, заключаем мы, есть видение «человеком играющим» идеала, прекрасных сторон жизни. Здесь ценностный смысл игровой культуры в целом – принятие драгоценности бытия, жизнеутверждение.

Вывод: Аксиологический подход в исследовании игровой культуры не представляет собой лишь набор операций и совокупность технических приемов в педагогике игры. Использование представленных выше в нашем исследовании понятий, составляющих ценностно-ориентированную сферу игры, означает фиксирование соответствующих этим понятиям и определениям свойств реального объекта – игровой культуры, в ее этическом контексте. Определенная иерархия понятий ценностной сферы игровой культуры, обоснованная в настоящем исследовании, – это своего рода система координат этики игры, которая отражает исходную позицию в проектировании методов, форм и т.д. игровой практики, педагогики игры в целом.

 





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...