Главная Обратная связь

Дисциплины:






ОДИННАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ 8 страница



Если вы примете то, что может быть в наше время сказано с духовнонаучной точки зрения о воспитании, то вы найдете полное согласие с вышесказанным. Сегодня мы должны особенно подчеркивать: для первых семи лет жизни, до смены зубов, очень важна подражательная способность ребенка, а для второго семилетия, до половой зрелости, важна его приверженность авторитету. Но и мы сами должны потрудиться, чтобы ребенок смог этому правильным образом подражать. Ведь ребенок подражает всем, но особенно своему воспитателю. От семи до четырнадцати он верит всем, но особенно своим воспитателям и преподавателям. И наше правильное поведение осуществимо только под воздействием идеи кармы, если мы действительно внутренне связаны с нею. А лучше или хуже мы преподаем — фактически не так уж важно. Совершенно необразованные учителя могут при определенных обстоятельствах иметь огромное влияние. От чего это зависит? Как раз в эпоху того внутреннего углубления, которое я вам описывал, все зависит от того, являемся ли мы настоящими учителями и настоящими воспитателями все зависит от того, каким образом мы уже были связаны с душой ребенка, прежде чем мы оба, воспитатель и ученик, родились на земле. Ибо вся разница состоит только в том, что учитель или воспитатель на столько‑то лет раньше ребенка пришел в мир; а до того мы были связаны с детьми в духовном мире. Откуда берется инстинкт подражания, тяга к подражанию, когда мы родимся? Мы ведь приносим ее с собой из духовного мира. Мы потому являемся подражателями в первые годы жизни, что приносим с собой тягу к подражанию из духовного мира. И кому же нам больше всего нравится подражать? Тем, кто привил нам наши качества в духовном мире, от кого мы нечто переняли в духовном мире, в той или иной области. Душа ребенка была связана с душой воспитателя, с душой учителя еще до рождения. Это была интимная связь, и на нее должно равняться внешне телесное, живущее на физическом плане.

Если вы сказанное примете не как абстрактную истину, а воспримете всей душой, то вы заметите, что тем самым сказано нечто огромной важности. Подумайте только, какой священной серьезностью, какой бездонной глубиной будет пронизана душа в области воспитания, если она будет жить под впечатлением: ты даешь теперь ребенку то, что он воспринял от тебя в духовном мире до своего рождения; если бы это стало истинным внутренним импульсом! От такого умопостижения, от такого душевного склада зависит гораздо больше, чем от тех или иных мероприятий. Это проявляется уже тогда, когда между воспитателем, учителем, и учеником господствует правильное настроение, когда это настроение и это умопостижение вырастают из священной серьезности великих жизненных задач. И прежде всего должна наличествовать эта священная серьезность. Вот что особенно важно в этой области. Тлетворно действует, когда в наше время добиваются всеми способами, чтобы ребенку все было понятно. Я уже часто указывал, что ребенок не все может понимать. С первого по седьмой годы жизни он вообще ничего не может понимать; он всему подражает. А если он недостаточно подражает, то в дальнейшем он не сможет в достаточной степени проявлять свое внутреннее содержание. С седьмого по четырнадцатый годы жизни ребенок должен верить, должен находиться под влиянием авторитета, если ему суждено проделать здоровое развитие. Практиковать эти принципы в жизни — вот в чем задача.



Когда в наши дни преувеличенно хлопочут о том, чтобы все было понято, когда, так сказать, невозможно преподнести дважды два — четыре без того, чтобы не проследить, что все было понято (а все равно дети не понимают!), то детей превращают из разумных созданий в вычислительные машины. Детям запечатлевают заложенный в элементарном окружающем мире рассудок, как я об этом недавно говорил[51], вместо того, чтобы развивать свой собственный рассудок. И именно это происходит в наше время очень часто. Было потрачено много сил, чтобы создать идеал, направленный не на приобретение собственного рассудка, а на привнесение рассудочности из элементарного мира, который разлит в нашем окружении, так что ребенок как бы вплетается, попадает в паутину элементарного мира. Это видно также во многих случаях современности. Относительно многого в наше время мы как раз можем сказать: ведь люди совершенно не думают сами, а как бы мыслят во всеобщей мыслительной атмосфере. А если должно возникнуть что‑то индивидуальное, то это зависит от чего‑то совершенно другого, чем то, что и так заложено в общечеловеческой природе как божественное.

Человек должен снова пробиться к природе и существу живого, в том числе и в постижении мира. Как было сказано, это не столь удобно, как манипулировать безжизненными трупами понятий. Человек должен снова постигнуть живое. И человек должен снова познать, что жизнью могут править не мертвые истины, а истины живые. Мертвая истина — это вот что.

Мы должны воспитывать детей разумными людьми, это наша обязанность. Значит — так гласит мертвенная истина, — мы должны как можно раньше культивировать рассудок, тогда и люди будут более разумными. Но это полная бессмыслица. Это такая же бессмыслица, как если бы годовалого ребенка кто‑то стал бы готовить к профессии сапожника. Ребенок тогда вырастает разумным человеком, когда не слишком рано начинают культивировать его рассудок. В жизни часто надо делать противоположное тому, чего собираются достичь. Ведь еду тоже нельзя сразу есть, ее надо сначала сварить. И если отказаться от приготовления еды, то, вероятно, придется отказаться и от самой еды. Равным образом человека невозможно сделать разумным тем, что как можно раньше культивируют его рассудок, а лишь тем, что с раннего возраста уделяют внимание тому, что позднее делает его разумным. Абстрактная истина звучит так: рассудок культивируют с помощью рассудка. А жизненная истина такова: рассудок культивируют через здоровое доверие правомерному авторитету. Посылка и вывод в живом тезисе имеют совершенно другое содержание, чем посылка и вывод в мертвом, абстрактном тезисе. Вот с чем человечество должно постепенно знакомиться все больше.

Но это неудобно. Представьте себе, как было бы удобно поставить себе цель и думать, что ее можно непосредственно достичь, делая то, что содержится в понятии цели. В жизни человек должен делать как раз противоположное. И это, естественно, неудобно. Но вписаться в реальность и в жизнь — вот что является задачей нашего времени и то, чем мы должны в узком смысле слова наполнить себя. И это необходимо как в отношении великих задач, так и повседневных. И если не внять этому, невозможно понимание своего времени — будут делать противоположное тому, что надо. В наше время совершенно не догадываются, насколько мы абстрагировались, насколько все у нас сделалось бесконечно абстрактным, ибо все хотят подвести под определенный шаблон. Но реальность нельзя втиснуть в шаблоны, реальность постигается в ее метаморфозе. Наша голова, «позвонок» нашей головы, это преобразованный позвонок спинного мозга, но при этом оба выглядят совершенно по–разному. Разрешите привести вам один пример из практической жизни. Представьте себе: в каком‑нибудь институте есть преподаватель, который защищает мнение, противоречащее всем моим взглядам или взглядам моих однокурсников. Естественно, я не пожалею сил, чтобы доказать: преподаватель преподает что‑то неправильное, — не пожалею труда, ибо так диктует мой долг, чтобы доказать, что он не прав, то есть, говоря грубо, мелет чушь. Такова одна сторона вопроса.

Допустим, случилось так, что этот преподаватель по какой‑то причине переведен на административную работу (такое могло быть и в виде дисциплинарного взыскания). Что же тогда мне делать? Естественно, возражать против его перевода на другую должность или дисциплинарного взыскания, но оставаться противником его теорий, пока они преподавались в гуманитарном учреждении. Пока речь идет о теоретическом плане, возможна теоретическая баталия. Но эта баталия прекращается или даже превращается в самозащиту, если дело идет о каком‑то внешнем учреждении. И надо знать, что было бы предосудительно из чувства враждебности каким‑то образом соучаствовать в упомянутом дисциплинарном взыскании. А теперь представим себе, что названный преподаватель читал бы курс политэкономии или политики и был призван на государственную службу и решался бы вопрос, иметь ли его на государственной службе или нет. Как вести себя в таком случае? Естественно так, чтобы как можно быстрее убрать его с этой должности, так как его теории в этом случае становятся практически вредоносными.

В практической жизни дело всегда сводится к тому, чтобы жить в реальности, в непосредственной живой реальности, и не давать господствовать своим понятиям. А в жизни понятий дело сводится как раз к тому, чтобы как можно более четко рассматривать свои понятия. Я привел вам этот пример, чтобы пояснить, в чем разница между поведением в действительности и ориентированием в своих понятиях. Кто не делает таких различий, тот не сможет справиться с задачами ближайшего будущего. Такой неразличающий человек в лучшем случае может быть вильсонианцем, но не тем, кто способен справиться с задачами ближайшего времени или считаться с ними. В этом‑то все дело: точно взвешивать то, что живет в действительности, и то, что может быть убедительным в мире понятий.

И воспитатель юношества особенно должен считаться с такими вещами. В наше время будущего воспитателя нагружают разными инструкциями по поводу того, как надо воспитывать и как надо преподавать. В ближайшем будущем это утратит свое значение. И наоборот, станет важным знать природу человека в ее различных внешних проявлениях, быть тонким психологом, истинным знатоком душ. Так как отношения между воспитателем и воспитанником должны быть аналогом ясновидения. Даже если воспитатель не полностью это осознает и ясновидение живет в его душе только подспудно, но должно быть так, что он инстинктивно, из своего педагогического призвания создает прямо‑таки пророческий образ того, что он хотел бы сделать из своего воспитанника. И тогда произойдет одна поразительная вещь, как бы странно это сегодня ни звучало: воспитатель будущего будет часто видеть во сне своих воспитанников, так как пророчества проявляются во сне. Образы, которые мы видим во сне, коренятся в том, что мы не привыкли соотносить сновидение с будущим; мы отбрасываем реминисценции прошлого, как сбрасывают одежду. А то, что живет во сне, указывает, собственно, на будущее. Положение вещей таково, что внутренняя жизнь именно у воспитателя юношества должна быть преобразована. Это очень важно. А поскольку в той или иной степени все люди, за немногими исключениями, имеют юношескую предрасположенность к образному мышлению, то указанное мной — понимание кармических взаимосвязей среди людей — должно быть чем‑то общезначимым. Необыкновенно много зависит от того, чтобы это стало общепринятым знанием.

Современное поколение воспитано, главным образом, на абстрактном мышлении, оно постоянно путает абстрактное мышление и живое мышление. Вот почему так редко случается, чтобы кто‑то сегодня выступал с пылающим воодушевлением в защиту того, чьих воззрений он не приемлет, а не позаботился о том, чтобы вмешались внешние власти. Но именно на таких вещах надо учиться. И нет лучшего воспитания для человека, чем относиться к врагам с возрастающим энтузиазмом. Естественно, это не надо подстегивать. В наше время, исходя из абстракции, людей делят на врагов и друзей. Но это не имеет никакого смысла. Смысл имеют только реальные жизненные отношения. А это определяется только самой жизнью, а не нашими симпатиями и антипатиями. И тем не менее мы должны развивать наши симпатии и антипатии, должны их иметь. Маятник должен не просто качнуться в одну сторону, но должен также вернуться и в другую. Значит надо жить в двойственности, в дуализме: погружаться в глубины мышления, изливать себя в действительность, в то, чего требует действительность, — вот чему должно учиться человечество. Сегодня надо, обращаясь к реальности, вносить во всё свои мыслеформы, а действительность примет их, если они не противоречат ей. Современное человечество стремится к единообразию. Но это единообразие не может быть оправдано перед лицом духовного мировосприятия. Это не проходит. Мир таков, каков он есть, не может быть для нас удобным. Не каждому дано иметь наружность, которая всем нравится. Но именно поэтому является фальшивым, когда поведение диктуется нашими симпатиями и антипатиями. В нем должны присутствовать другие импульсы. Вот почему люди такие неуравновешенные; они разглядывают мир, и когда находят не соответствующее их симпатиям и антипатиям, то все в их понятиях начинает идти вкривь и вкось и их обуревает одно единственное побуждение — переделать мир.

Это с одной стороны, а с другой — это не повод снова возвращаться к удобному и принимать мир каков он есть. Это опять‑таки было бы фальшиво. В жизни бывают такие случаи, когда необходима самая резкая, самая сокрушительная критика, и ее тоже надо применять. Иными словами, надо считаться с действительностью. Все сводится к колебанию маятника между углублением в прозрачные, четко очерченные понятия и любовным участием в жизненных феноменах.

Духовная наука может послужить прекрасным введением в это, если мы соответственно отнесемся к ней. Но прежде всего мы должны правильным образом изучать ее. То, что обретено в духовном мире в качестве истины, является неким сообщением, приходит к ясновидящему как некое сообщение. Если мы затем поступаем с этими истинами так же, как с внешними, грубо чувственными фактами, то мы занимаем неверную позицию в отношении Духовной науки. Духовная наука может понять все. Но если мы при каждом сообщении духовного исследователя будем спрашивать: да, но почему, почему? — то это будет фальшивым, так как он сам получил это как сообщение из духовного мира. Так же, как если бы я кому‑то сказал: Ганс Мюллер сказал мне то‑то и то‑то, а меня спрашивают: да, но почему он тебе это сказал? Он потому мне это и сказал, что я меньше всего собирался спрашивать его, почему он это сказал. Так же и происходящее из духовного мира надо рассматривать просто как сообщения. Это надо понять. Об этом мы поговорим завтра.

 

ВОСЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

 

 

Дорнах, 13 октября 1917 г.

Из сказанного вчера вы могли сделать вывод, что в наше время надо все больше различать абстрактное, чисто интеллектуальное мышление и мышление, отражающее действительность, дающее возможность вписываться своим мышлением в реальность. Так что своим мышлением мы втянуты в определенную противоречивость. Но ведь и мир полон противоречий, так что если мы хотим действительно постичь реальность, то не должны набрасывать на нее, как сеть, общепринятые мыслительные шаблоны. Мы должны все дифференцировать, должны входить в подробности.

Величайший недостаток и величайшая ущербность нашего времени в том, что люди поглощены абстракциями. Тем самым они удаляются от истинной действительности.

И теперь мы подходим к применению этих принципов по отношению к самой действительности. Пожалуйста, обратите на это внимание! Я должен сказать вам сейчас нечто поразительное — я буду говорить о применении недействительного мышления в отношении действительности. Ибо, само собой, недействительное мышление тоже ведь внедрено в реальность. И по этой причине постепенно, благодаря недействительному мышлению, которое развилось в ходе последних трех–четырех столетий, благодаря внедрению этого удаленного от действительности мышления в реальность, в самом человеческом общежитии возникла удаленная от реальности структура — структура, которая находится постоянно в противоречии сама с собой. Что касается природы, то здесь, можно сказать, дело обстоит хорошо, так как, если человек станет неверно думать, сама природа ему не подчинится. И тогда — простите мне это грубое сравнение — если человек будет упрямо, абстрактно вести себя в своем мышлении относительно природы, то он уподобится барану, который постоянно бьется рогами о реальность. Ведь это заметно во многих так называемых системных воззрениях, которые пытаются рогами пробить стену реальности. Эти мировоззрения подчас столь же упрямы, как бараны.

Но совершенно иначе обстоит дело с общественным, социальным, политическим общежитием. В этой сфере человеческое мышление вплоть до мелочей проникает в общественные структуры. Там не наталкиваются на реальность, которая выглядит непривлекательной, там сами творят действительность. И когда такое продолжается пару столетий, то и сама действительность тоже поддается; это значит, что и она живет в противоречиях. Сама действительность проявляется в таких образованиях, которые не имеют в себе силы реальности, а затем доходит до таких катаклизмов, как нынешняя катастрофа войны.

Здесь прослеживается взаимосвязь между человеческой душевной жизнью прежних времен и внешними физическими событиями более позднего времени. Дело всегда в том, что происходящее на физическом плане первоначально зарождается духовно, а что касается человека, то сначала имеет место духовное проявление в человеческих мыслях, лишь затем в человеческих действиях. Таким образом, если хотим наблюдать современность, мы можем видеть, что там, где она нам показывает свой истинный, то есть в данном случае неистинный облик (ибо неистинный облик и есть ее истинный облик), там абстракция внедряется в действительность. Люди в большинстве видят реальность абстрактно. Они смотрят на нее, как упоминавшийся вчера фокусник на гири, которые не имеют веса, но по отношению к которым он ведет себя так, как если бы они весили много килограммов.

Главной особенностью многих современных понятий является их бедность. Современные люди — я это часто подчеркивал — стремятся к удобным, легко обозримым понятиям. Но из‑за этого и сами понятия делаются страшно обедненными. Да, такие обедненные понятия — все, что может противопоставить современный человек той поверхностной природе или природной поверхностности, которую одну только, несмотря на весь прогресс, и видит современность. Несмотря на великий прогресс в отношении природопознания последнего времени, понятия, при помощи которых стремятся осмыслить природные явления, относительно бедны. И эта тяга к обедненным понятиям, к малосодержательным понятиям проникла во все мировоззрения. В наше время вы можете увидеть появление философов, испытывающих настоящую тягу к выхолощенным понятиям. Они постоянно тяготеют к наибеднейшим, к наиболее выхолощенным понятиям. Эти понятия подчас весьма претенциозны, но они лишены весомости. Ведь наша современная философия ломится от таких понятий, как вечность, бесконечность, единство, значимое и незначимое, всеобщее, индивидуальное и так далее. Такими понятиями орудуют охотнее всего — понятиями максимально абстрактными.

Все это ведет к весьма своеобразной позиции человека по отношению к реальности. Перестают видеть жизненное содержание действительности, теряют также чувство того, что, собственно, содержится в действительности. Надо только обратить внимание на это в нашей современности, и тогда это можно увидеть повсеместно.

Я хотел бы указать вам на прямо‑таки устрашающее явление: один современный философ высказался по вопросу того, как относиться к продолжительности войны[52]. Конечно, это решающий вопрос нашего времени, но приступить к нему можно с помощью содержательных, реальных, полнокровных понятий, а не с помощью расхожих абстракций о мире и времени, о всеобщем и индивидуальном, и т. д. Такое абстрактное философствование не дает ничего в отношении столь конкретных вопросов. Упомянутый философ сделал открытие, и не он один: нет ничего вредного, если война будет длиться как можно дольше, если после нее наступит, как говорится, прочный мир, возникнет рай на земле. Я уже это сравнивал с тем, как можно позаботиться о том, чтобы нечего было разбивать из посуды в доме: надо сначала разбить всю посуду. Ровно таким же является и вывод тех, кто утверждает: войну надо продолжать столько времени, пока не наступит желание прочного мира.

Упомянутый философ применил к этому вопросу свою философию, которая, на его взгляд, оснащена наивысшими, то есть, с позиции современности, наиабстрактнейшими понятиями. Что, собственно, он утверждает? Подумайте только, он говорит: в конце концов, много ли значит по сравнению с вечностью, которая будет отмечена печатью вечного мира, пара тонн пушечного мяса, потерянного на полях сражений! Чего стоит пара тонн пушечного мяса по сравнению с вечной жизнью и развитием человечества!

К таким вот «достижениям» ведет абстрактное мышление, когда его применяют к явлениям действительности. В наше время надо указывать людям, насколько, если вникнуть, такие абстракции просто бросают в дрожь. И можно только постоянно удивляться, что все они, собственно, проходят мимо людей, не вызывая особых мыслей. Естественно, такие мысли — принадлежность мировоззрительного устремления современности. Но куда привело это мировоззрительное устремление? Как раз к наиабстрактнейшим понятиям; но такие понятия приложимы только к безжизненному, к минеральному, к неорганическому. И когда появляется какой‑то философ и то, что приложимо только к безжизненному, прилагает не только к живому, но и к духовно–душевному, то и приходят к таким выводам. Ибо ведь в отношении безжизненного человек должен постоянно руководствоваться тезисом: много ли значит, в конце концов, столько‑то центнеров вещества по сравнению с масштабом целого? Никакое строительство не обходится без отходов производства; само собой, без этого не обойтись. Но именно этого нельзя переносить на человеческую жизнь, ибо это пригодно только для неорганического, для безжизненного. И только для неорганического, для безжизненного пригодны те понятия, которые вырабатывает сегодня наука. Но такой перенос постоянно осуществляется, только люди этого не замечают. И подобные рассуждения, направленные в русле того, что войне не придет конец прежде, чем возникнет упомянутое стремление к миру, — подобные рассуждения, в конце концов, есть проявление брутальности, хотя самому философу они кажутся необычайно возвышенными. Только другие стыдятся говорить как этот философ, а философ прячет свою брутальность за красивыми фразами. Естественно, он произносит разную возвышенную белиберду, жонглируя понятиями вечности и мгновения, вечного человеческого становления, преходящего характера бытия стольких‑то и стольких тонн пушечного мяса, и не замечает того простого факта, что в каждом человеке живет вечность, бесконечность и что каждый отдельный человек стоит больше, чем неорганический мир в целом!

Обсуждаемые здесь принципы заложены в основу тех художественных форм, которые мы развиваем здесь, на этом холме. Ибо искусство тоже постепенно поддалось этому, если можно так выразиться, легковесному мировоззрению, лишенному сущности. Наше мировоззрение должно снова вернуться к существу вещей. А к существу вещей приходят только тогда, когда соприкасаются с духом. Вот почему мы должны развивать другие формы, нежели те, что господствуют повсеместно в современном искусстве. Иными словами, наша эпоха должна снова черпать нечто созидательное из духовной сферы. Естественно, многим нашим современникам это будет неудобно. Но представьте себе только, до какой степени все наше мироощущение постепенно погрузилось в безжизненное и имеет дело только с мертвым. Посмотрите на современную архитектуру да и, в конечном счете, на все прочие произведения искусства девятнадцатого века. Разве, в конечном счете, это не есть постоянные повторы старого архитектурного стиля и т. п.? Строят в античном стиле, в стиле Ренессанса, в готическом стиле, то есть постоянно берется что‑то вымершее. Невозможно пробиться к восприятию непосредственно живого. Но к этому снова придут. Будут строить в совершенно новом духе. Но для этого требуются определенные жертвы, которые должны быть щедро принесены. Вот это стоящее там здание[53], сделанное из бетона, но в новых формах, — это образец работы первопроходцев. И надо учитывать не только самый факт изобретения этих форм, но и факт, что были найдены возможности явить миру нечто подобное. Эти вещи надо учитывать во всей их весомости, иначе не будет понято то, что должно быть построено на этом холме. Ведь по самой своей природе то, что будет построено здесь, находится в противоречии и в противоборстве с тем, что в наше время строится по всему остальному миру.

Понимание современности — этот призыв проходит красной нитью через все, что я здесь говорил с момента моего возвращения. Но надо уметь преодолевать неудобства и применять множество разных сил: силу мышления, силу чувств, экспериментаторскую силу, дабы понимать современность, и надо иметь мужество действительно порвать со многим, что вынесено из старых времен. Ибо, по существу, те, кого считают самыми светлыми умами, работают с совершенно устаревшими понятиями и не знают, как, собственно, их применить.

Разрешите привести вам один пример: некоторое время назад наверняка и здесь, в Швейцарии, всюду обсуждалась одна книга, которая была выставлена во всех витринах и произвела глубокое впечатление на современников. Я очень охотно обсуждаю как раз такие вещи, когда они приходят не с враждебной, а с дружественной стороны, но это не значит, что при этом какую‑то роль играют личные пристрастия. Шведский писатель Кьеллен[54]был в числе немногих, кто проявил искренний интерес к моим писаниям и благожелательно о них высказывался. Но не надо подозревать личную подоплеку, если я его книге «Государство как жизненная форма», произведшей столь сильное впечатление, дам ту характеристику, которая соответствует моим установкам.

Эта книга — поистине образец недостаточности современных понятий. В этой книге делается попытка рассматривать государство как некий организм. И это как раз то устремление, которое имеется у современных людей, когда они нечто, подлежащее духовному постижению, хотят облечь в современные представления. Замечательно, что можно привести пример одухотворенного, весьма эрудированного, основательного человека, которого невозможно перехвалить, когда те совершенно недостаточные идеи, лежащие в основе его книги, хотят представить в правильном свете. Да, такие противоречия встречаются ведь на каждом шагу. Но ведь и сама жизнь полна противоречий. Не надо только искать абстрактных противоречий, когда стремятся к постижению жизни; не надо сразу же набрасываться на всякую глупость, но, стремясь кого‑нибудь опровергнуть, можно при этом признавать его основательным, глубокомысленным ученым, как это имеет место в разбираемом случае. Кьеллен делает нечто подобное тому, что за десятилетия до него уже делал швабский — затрудняюсь, как его назвать: швабский ученый или же австрийский министр, ибо он был и тем и другим, — автор Шеффль[55]. Шеффль уже в те времена всеобъемлющим образом предпринял попытку описать государство как единый организм, а отдельного человека — как клеточку этого организма. Герман Бар[56], о котором я вам уже часто говорил, написал в то время опровержение книги Шеффля об органической природе государства. Когда Шеффль написал затем книгу «Прозрение социал–демократа», Герман Бар написал опровержение этой книги и назвал его «Про зрение господина Шеффля». Это весьма остроумная книжка. Сам Герман Бар в одной из недавно прочитанных лекций назвал ее необузданной. В любом случае она остается весьма глубокомысленной книжкой юного Германа Бара — «Про зрение господина Шеффля». Выходит, Шеффль уже тогда проделал нечто подобное тому, что Кьеллен сейчас. Причем Кьеллен снова пытается представить дело так, как если бы каждое государство было отдельным организмом, а отдельные люди в нем — клеточками. Ведь в наше время кто только не знает о действии клеток в организме, о законах, которые господствуют в организме, так что с тем же успехом он может проецировать эти знания на государство. С такими сравнениями любят работать в тех областях, где не могут применить духовные прозрения. Конечно, чисто методологически можно сравнивать все со всем. Если захотите, я мог бы вам с легкостью построить целую научную дисциплину, опираясь на какое‑нибудь сравнение: например, сравнивая дождевого червя с контрабасом. В мире можно все сравнить с чем угодно, и из каждого сравнения можно что‑то извлечь. Но сама возможность построить сравнение вовсе не означает, что с этим сравнением проникают в реальность. Именно выстраивая сравнение, надо иметь острое чувство реальности, иначе сравнение и реальность не будут соответствовать друг другу. Ибо когда человек выстраивает сравнение, он очень часто оказывается на свою беду в положении влюбленного юноши (простите за такое сравнение): он с первого взгляда влюбляется в свое сравнение. Полюбившиеся сравнения, а таких полно валяется на земле, вроде этого сравнения государства и организма, имеют то неприятное последствие, что человек испытывает к ним «любовь с первого взгляда». Но такая влюбленность в сравнение не остается без последствий, а они заключаются в том, что человек прямо‑таки становится слепым ко всем контраргументам, которые можно вывести из того же самого сравнения.

Так что я могу сказать: когда я читал книгу Кьеллена, мне сразу запало с точки зрения мышления, адекватного реальности, что эта книга написана сейчас, в годы войны. Ибо писать книгу о государстве как организме представилось мне чем‑то неадекватным реальности. В конечном счете, кто не совсем оторвался от реальности, ведь знает (хотя из его слов это не всегда следует), что войны потому и ведутся, что государства, участвующие в них, воюют за передел территории: чтобы здесь отрезать кусок земли, а там присоединить его. Причем немало существует людей, которые так и понимают войну.

Так что если сравнивать государства с организмами, то придется, по меньшей мере, расширить само сравнение, так как от одного организма отрезается кусок, а соседнему — присоединяется. Это вещи, которые обязаны замечать, но не замечают, когда влюблены в свое сравнение. Можно привести многое против этого сравнения. Я мог бы привести также многое за, и оно, вероятно, очень бы вас развеселило и вы перестали бы считать автора такого сравнения глубокомысленным человеком, как это делаю я. Я считаю его весьма глубокомысленным и основательным человеком.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...