Главная Обратная связь

Дисциплины:






Теория soft power и ее концептуальные модели



В последние годы широкую популярность приобрела еще одна теория власти, рассматривающая ее социетальные ресурсы. Это теория «мягкой силы» или soft power.

В основе данной теории лежит представление о существовании двух основных типов власти – жесткой (hard power) и гибкой (soft power).

Жесткая власть связана с внешним принуждением. Субъективно она воспринимается как власть внешних сил, которые подчиняют себе человеческую волю. Именно такая трактовка власти сформировалась под влиянием классической и неклассической политической философии и получила широкое распространение в популярной политологической литературе.

В постмодернистской трактовке политической власти основной акцент делается на том, что в современную эпоху наиболее эффективным способом властвования является гибкая власть или soft power[162]. В отличие от жесткой власти soft power не воспринимается в качестве силы, которая действует извне. Мягкая власть – это власть, которая реализуется в форме определенного коммуникативного воздействия, в процессе которого диктуемое властью поведение воспринимается реципиентом как свободный и добровольный выбор, приносящий, к тому же, подвластному субъекту радость и удовольствие.

Вступление общества в эпоху глобальных маркетинговых коммуникаций ознаменовалось появлением интегрированных властных комплексов, соединяющих традиционную власть в виде hard power с мягкими способами властвования, апеллирующими к потребительским интересам и жажде получения удовольствия.

Соединение традиционных источников власти с коммуникативными методологиями и практиками soft power способно обеспечивать подвижность и гибкость современной политической власти. Идея «мягкой» силы получает сегодня концептуальное развитие в разнообразных теориях коллективной, социальной и политической идентичности. С позиций концепта идентичности soft power представляется в качестве одного из источников социетальности, стратегически направленного на формирование социальных общностей, образованных на основе общего жизненного опыта, общих идеалов, переживаний, общих ценностных предпочтений, сходных способов саморепрезентаций.

Переживание и осознание национальной, культурной, конфессиональной, политической, гражданской и иной идентичности приводит к добровольному присоединению граждан к определенному сообществу, к выработке внутри сообщества чувств и отношений солидарности, общих поведенческих и ролевых моделей, а также – стратегий притязаний на социально-политическое признание и достойное место в социуме.

Идентичность как «мягкая» сила, которая приводит к сплочению людей в одно солидаризированное социальное целое, выступает одним из мощных властных ресурсов социетального типа. В качестве социетального ресурса идентичность приводит к объединению усилий людей для решения общественно значимых задач, что в стабильно развивающемся обществе обеспечивает жизнеспособность его политических институтов.



Сегодня «мягкая» мощь идентичности расценивается рядом исследователей как важный ресурс социальных изменений и макрополитического строительства [163]. В дискурсе макроидентичности вскрываются стратегии консолидации, солидаризма, притязаний на самобытность, национального и культурного самостояния, нации-строительства (nation building), наднациональной интеграции.

Понимание важности стратегий идентичности в качестве «мягкой» властной мощи, заставляет правительства разрабатывать и проводить специальную социетальную политику.

Дискурсивное управление символическим пространством политики – вот суть многообразных политик и практик soft power. Дискурс soft power позволяет без усилий прямого и жесткого давления тонко и гибко осуществлять воздействие на ментальные структуры массового сознания – общественные представления, предпочтения, увлечения, развлечения, удовольствия, переживания, мечты, идеалы, грезы.

Дискурсивные практики soft power наиболее активно применяются в такой области как бренд-имиджевая политическая коммуникация. Данный вид коммуникации направлен на моделирование конкурентноспособных образов конкретных институтов и субъектов посредством специализированных технологий имиджирования, брендинга, рекламы, медийного фрейминга, медиакультурного импринтинга и др. Структурными компонентами дискурса бренд-имиджевой коммуникации являются стратегии позиционирования, соблазна, ментального переформатирования, социетальности, рейтинговой презентационности.

Стратегия позиционирования включает процедуры индивидуализации продвигаемого субъекта, отстройки от конкурентов, идентификации политического субъекта с модельным образом. Стратегия соблазна заключается в использовании риторических приемов, визуальных и аудиальных эмоционально-заразительных средств в целях добровольного ментального присоединения публики к модельному образу. Стратегия ментального переформатирования направлена на внушение общественности нового дискурсивного порядка, в котором доминируют заданные модели восприятия и интерпретации (в теории медиадискурса данная стратегия называется праймингом). Стратегия социетальности означает достижение лояльности и доверия по отношению к носителю символического образа посредством оснащения его такими социально-значимыми атрибутивными свойствами, которые приводят к достижению общественного согласия посредством открытого и свободного диалога.

Понятие «soft power» широко вошло в научный и политический обиход, прежде всего, благодаря работам американского специалиста в области международной политики Джозефа Ная[164].

Джозеф Най разработал свою теорию soft power применительно к политике и практике международных отношений. Дж. Най выделяет два основных способа воздействия на участников мирового политического процесса, которые обозначаются им как «жесткая» и «мягкая» силы. Под «жесткой» силой подразумевается использование во внешней политике традиционных властных ресурсов государства, к которым относятся военное насилие и экономическое давление. «Жесткая сила, или «жесткое» могущество – это способность к принуждению, обусловленная материальной мощью страны. В противоположность «жесткому» способу влияния, «мягкая» сила – это способность добиваться желаемого на основе добровольного участия союзников, а не с помощью принуждения и подачек.

«Мягкое» могущество подразумевает использование в качестве ресурсов властного влияния привлекательные политические имиджи и культурные ценности, транслируемые средствами массовой информации. Мягкое могущество, отмечает Най, возникает, когда страна привлекает своей культурой, политическими идеалами и программами. Оно проявляется в привлечении других к сотрудничеству без угроз и поощрений.

Привлекательность внешней политики, согласно Наю, во многом зависит от того, насколько будут всеобъемлющими и перспективными ее цели для всех участников межгосударственных коммуникаций, насколько будут совпадать их ценностные ориентации: «Политика с большей вероятностью будет привлекательной, если она базируется на ценностях, разделяемых другими». В качестве примера политики в стиле soft power Най называет реализацию плана Маршалла, в ходе которой «европейцы с радостью приняли американское лидерство» [165].

Для Ная, как бывшего заместителя министра обороны США, soft power означает прежде всего совокупность властных ресурсов, позволяющих США осуществлять мягкую гегемонию на международной арене.

Важным элементом мягкой американской гегемонии Най считает массированную коммерческую рекламу вещественных символов Америки, с которыми в годы «холодной войны» ассоциировались представления о новых горизонтах свободы. «Поколение за поколением, - отмечает Най, - молодежь в самых разных европейских странах, - и к западу, и к востоку от «железного занавеса» - открывала для себя новые культурные альтернативы. Простые вещи, вроде синих джинсов, кока-колы или определенной марки сигарет, давали возможность молодому поколению выражать собственно «Я»[166].

Другим проверенным инструментом мягкой гегемонии Соединенных Штатов является американская поп-культура. Адаптация к ней европейцев после Второй мировой войны способствовала легкому и жизнерадостному усвоению идей и принципов либерализма, впрыснула молодую энергию в «высокую» культуру послевоенной Европы. В итоге, пишет Най, именно воздействие поп-культуры на общественное сознание европейцев помогло Соединенным Штатов в достижении двух важных целей - демократическая реконструкция Европы и создание НАТО. Массовая культура оказала США большую услугу в поддержании экономического и военного лидерства[167].

У американской внешнеполитической «мягкой» силы есть серьезные конкуренты на международной арене. Основным конкурентом выступает «мягкая» сила Европы. Европа, отмечает Най, впечатляет своими «мягкими» ресурсами. К ним он относит достижения европейских стран в области литературы (Франция занимает первое место в мире по числу Нобелевских премий в области литературы), в предоставлении убежища для мигрантов (Великобритания и Германия – занимают первые места в списке стран, куда устремляются эмигранты и беженцы), в выделении значительных средств для оказания помощи развивающимся странам.

«Мягкую» силу Европы, считает Най, укрепляют ее позиции по вопросу о смертной казни, по контролю за оружием, по изменению климата, по соблюдению прав человека, включая права секс-меньшинств. Кроме того, в Европе мощнее, чем в США, система социального обеспечения и профсоюзы, рынок труда более регламентирован[168] .

В своих оценках эффективности применения soft power разными странами Най видит большие перспективы в координационном использовании американских и европейских ресурсов «мягкой» силы, а также в расширении американо-европейского информационного пространства. Массовая информация рассматривается им как один из важнейших ресурсов «мягкого» влияния. Одной из политических ошибок США Най считает сокращение финансирования и вещания после «холодной войны» правительственными СМИ, ликвидацию Информационного агентства USIA.

В качестве обозначения новейшего внешнеполитического инструмента власти концепт soft power все чаще используется при анализе современного дискурса глобальной политики[169], а также для характеристики внешнеполитических стратегий отдельных стран и международных союзов. Особое внимание сегодня уделяется успешному применению дискурса soft power Китаем в его разносторонних внешнеполитических коммуникациях. Китайский ресурс soft power рассматривается в качестве главной конкурентной силы внешнеполитическому влиянию США, Европейского Союза, Японии, Южной Кореи[170].

В настоящее время разработана системная модель измерительного инструментария soft power, которая включает следующие структурные компоненты:

1) Economic Soft Power - экономические аттракторы (показатели экономической привлекательности, включая инвестиционную);

2) Human Capital Soft Power – гуманитарный капитал, основанный на привлекательности системы общего и университетского образования, научной и технологической деятельности;

3) Сultural Soft Power - инструменты культурного влияния, а именно, – международное признание значимости и величия культурного наследия страны, политика популяризации национальной культуры, расширение межкультурных коммуникаций;

4) Political Soft Power - система показателей уровня развития институтов политической демократии и защиты прав человека;

5) Diplomatic Soft Power – дипломатическая репутация страны, показатели эффективности дипломатических усилий в сфере переговорного процесса, степень миролюбия, способность к предотвращению агрессии и нейтрализации угроз, способность к установлению глобальной повестки дня[171].

Из проводимых исследований следует вывод о том, что совокупный капитал Soft Power конкретной страны, по существу, определяет силу ее влиятельных позиций в системе глобальных политических коммуникаций.

Концепт soft power представляет интерес не только для исследований внешнеполитических ресурсов власти, но также для дискурсивного анализа инструментов коммуникаций в символическом пространстве политики. В этом плане значительный вклад в изучение дискурса soft power внесли исследователи, принадлежащие к постмодернистской философской традиции, в фокусе внимания которых оказались феномены культуры общества массового потребления.

В постмодернистских авторских текстах можно обнаружить целый букет философско-политических версий концепта soft power, в числе которых - концепция соблазна Жана Бодрийяра, концепция обольщения Жиля Липовецкого, концепция текучей современности Зигмунда Баумана.

Жану Бодрийяру принадлежит важная роль во введении в философский оборот понятия соблазна в качестве категории, обозначающей силовое властное воздействие, осуществляемое в пространстве символических образов. Соблазн, по Бодрийяру, представляет господство над символической вселенной, над царством видимостей. Соблазн относится к строю знака, производства дискурса и желаний. В мире образов, имиджей и виртуальных объектов соблазн становится силой, воздействие которой не уступает, а то и превосходит по своему влиянию все другие способы властвования. «Только невероятное ослепление побуждает отрицать эту силу, равную всем прочим и даже превосходящую их все, поскольку она опрокидывает их простой игрой стратегии видимостей», - отмечает Бодрийяр.

Соблазн, по Бодрийяру, не относится к строю реального, под которым им подразумевается власть материальных сил. Однако, не будучи властной материальной силой, соблазн, тем не менее, присутствует в любых реальных проявлениях власти. Он «обволакивает весь реальный процесс власти, как и весь реальный строй производства». Без силы соблазна власть никогда бы не обрела силу реальности .

Стратегия соблазна – это стратегия обольщения посредством приманки, предлагающую в качестве предмета потребления иллюзию, которая зачаровывает, в иллюзорную реальность которой погружаются с радостным удовольствием. «В этом, - отмечает Бодрийяр, - источник баснословной силы. Ведь если производство только и умеет. Что производить какие-то материальные объекты и реальные знаки, через это обретая какую-никакую силу, то обольщение производит лишь приманки, но получает благодаря этому все мыслимые силы, в том числе силу завлечь производство и реальность в их основополагающую иллюзию-приманку.

Источник мягкой силы соблазна – во владении символическим пространством видимостей или симулякров. Идеальной моделью такого пространства являются кинематограф с его обрядами коллективных поклонений звездам кино и правилами игры. Соблазн, отмечает Бодрийяр, живет в самом сердце кринематографического мифа, связан с захватывающей силой образа, запечатленного на кинопленке. Сотворение кинематографических кумиров формирует символическое пространство коллективных обрядов массового поклонения звездам кино. Церемонии поклонения выступают событиями особого рода – событиями соблазна, которые в современном мире конкурируют с событиями политического и социального характера.

По силе событийного привлечения массового внимания соблазн кинематографических кумиров, согласно Бодрийяру, сравним сегодня только с акциями террора. «Есть только два значительных события, - замечает он, - которые раз за разом светом своим «обольщают» массы в современную эпоху: белые вспышки кинозвезд и черные всполохи терроризма. У этих двух явлений много общего. Подобно звездам, мерцающим на небе, и кинозвезды, и теракты «мигают»: не озаряют, не испускают непрерывный поток света, но мерцают холодным пульсирующим свечением, они распаляют и в то же время разочаровывают, они завораживают внезапностью своего появления и неминуемым угасанием. Они сами себя затмевают, захваченные игрой, в которой ставки взвинчиваются бесконечно».

По Бодрийяру, соблазн, заключенный в симулякрах, есть пустота, то есть отсутствие материализованной реальности. Однако силы соблазна, при всем своем нематериальном силовом воздействии, транслируются вполне материальными техническими средствами и продуктами рыночного производства. Пустота, таким образом, выступает символическим пространством, где господствуют силы соблазна, то есть силы, производящие обольстительные видимости.

Мир обольстительной пустоты выступает предметом пристального философско-политического внимания в работах Жиля Липовецкого.

В интерпретации Жиля Липовецкого обольщение выступает особой стратегией, пронизывающей все современные реалии – политику, производство, образование, сферу услуг, повседневный быт, интимную жизнь. Обольщение как социальная сила провоцирует тягу индивида к наслаждению, легитимирует право индивида наслаждаться всеми радостями бытия. Революция потребления возвела право на наслаждение в разряд высших человеческих ценностей. В результате система ценностных ориентаций в обществе массового потребления сместилась в сторону гедонизма, персонализированного индивидуализма и нарциссизма. Нарциссизм эпохи массовой культуры и медиативных коммуникаций рассматривается Липовецким как многообразная возможность самовыражения в различных ток-шоу. Но при этом желание нарцисса высказаться в средствах массовой информации содержит в себе ничего, кроме желания самопрезентации, в нем нет ничего, кроме игры, кроме логики пустоты. Чем больше люди стараются выражать себя, тем меньше смысла мы находим в их выражениях, отмечает Липовецки, «чем больше они стремятся к субъективности, тем наглядней анонимность и пустота».

Обольщение в постмодернистском обществе, согласно Липовецки, стало повсеместной невидимой силой, которая стремится регулировать потребление, организации, информацию, образование, нравы. «Отныне, - заключает он, - вся жизнь общества находится под диктатом новой стратегии, ломающей производственные отношения ради апофеоза отношений обольщения».

Стратегия обольщения – это соблазн богатством выбора, изобилием потребительских благ и услуг, это стимуляция все новых и новых запросов. Сила обольщения – в увеличении свободы выбора для индивида, в гибкости предложений, соответствующих его пожеланиям, в предоставлении таких услуг, которые учитывают самые экзотические запросы. Обольщение устраняет жесткость прежних ограничительных рамок, «действует исподволь, играя на руку отдельной личности, ее благосостоянию, ее свободе, ее частному интересу».

Бурное развитие информационных технологий породило новую волну обольщения – обольщения интерактивностью, персональной вовлеченностью в производство информационного продукта, обольщения собственной значимостью в Интернет-пространстве. Параллельно с этим происходит обольщение новыми возможностями самовыражения через сетевые сообщества. Стратегия обольщения активно участвует в процессе социализации индивида, прививая ему культуру психологической раскрепощенности, освобождающей от заданных ролей и «комплексов», от гендерных стереотипов. Липовецки подчеркивает: «Обольщение – это логика, которая пробивает себе дорогу, которая больше ничего не щадит и при этом осуществляет постепенную, толерантную социализацию. Цель которой – персонализировать и психологизировать человека.

Стратегия обольщения в постмодернистском обществе глубоко внедрена в политическую жизнь, включена в арсенал политических технологий. Политическое обольщение – это обольщение привлекательными образами политических институтов и лидеров. Набор обольстительных черт современного политического лидера представляет собой нарочитую персонализацию и гуманизацию его образа: «демонстрируя свою доступность, политический деятель появляется в джинсах и свитере, смиренно признает свои недостатки и слабости, выставляет напоказ свою семью, бюллетени о здоровье, свою молодость».

Персонилизированная политика, отмечает Липовецки, соответсвует возникновению новых ценностей, каковыми являются доверительность, доступность, искренность, личное обаяние, демократизм. Приверженность данным ценностям открыто и с размахом демонстрируется, поскольку такая демонстрация соответствует логике обольщения общества массового потребления.

Липовецки считает, что в стратегии повсеместного обольщения есть заметные политические плюсы, поскольку она включает обольщение демократизмом. «Новая инициатива демократического обольщения, - пишет он. – гуманизирует нацию, вносит струю свежего воздуха во властные структуры, приближает инстанции к интересам людей, придает достоинство переферии».

В концептуальный репуртуар понятия «мягкой» силы совершенно логично вписывается теория текучей современности Зигмунда Баумана.

З. Бауман противопоставляет современной эпохе легкой, текучей современности эпоху hand wake, или тяжелой современности. Ментальной проекцией тяжелой современности, согласно Бауману, выступает фордистская модель мира, основанная на жестком разделении иерархических функций. В сфере производства фордистскую модель мира идеально воплощает фордистский завод с его доведенным до пределов рационализмом, управленческим централизмом, «тщательным разделением между проектированием и исполнением, инициативой и следованием указаний, свободой и подчинением, новизной и детерминацией». «Фордизм, - отмечает Бауман, – был самосознанием современного общества в его «тяжелой», «громоздкой» или «неподвижной» и «укоренившейся», «твердой» фазе». Это был мир авторитетов, лидеров, законодателей, разработчиков режима и контролеров, знающих все лучше остальных. На смену фордизма приходит легкий мир общества потребления.

Легкий постфордистский мир – это мир, полный бесконечных возможностей потребительского выбора. Данный мир, пишет Бауман, «похож на стол, уставленный аппетитными блюдами, слишком многочисленными, чтобы самые прожорливые едоки смогли надеяться попробовать каждое». Дружественный потребителю легкий мир не отменяет существование авторитетов, а до бесконечности умножает их количество. В результате чего ни один из авторитетов не в состоянии оставаться им на протяжении долгого времени.

Основными силами, организующими жизнь потребителя в легком обществе, считает Бауман, являются соблазны. Соблазны представляют собой ту «мягкую» силу, которая направляет желания потребителей в сторону еще большей готовности к потреблению, заставляя их постоянно участвовать в погоне за новыми возможностями обладания потребительскими ценностями. При этом само ценностно-нормативное содержание предметов потребительского желания постоянно изменяется под давлением моды и общественного мнения. «Что вчера считалось нормальным и, таким образом, удовлетворительным, сегодня может вызывать беспокойство или даже считаться патологией, требующей лечение».

Ритуальные походы в супермаркет в обществе массового потребления рассматриваются Бауманом как символическая форма реализации еще одной ипостаси soft power, а именно – потребности в идентичности. «В потребительском обществе, отмечает исследователь, - всеобщая потребительская зависимость – универсальная зависимость от покупок – это обязательное условие всей индивидуальной свободы; главным образом свободы отличаться, «иметь идентичность». В покупаемой вещи индивид символически обретает собственную идентичность, однако, ненадолго, ибо маркетинговые инновации формируют все новые и новые символические образы идентичности в виде еще более модных товаров, гаджетов, брендов, намеренно потворствуя аппетиту к изменениям. «Мир прочных объектов» сменяет мир одноразовых товаров, разработанных для немедленного устаревания. Идентичность приобретает черты гибкости, хрупкости, непрочности, нестабильности, но, вместе с тем, воплощаясь в множественном разнообразии потребительских соблазнов, выступает в виде непрерывного серийного потока.

Бауман обращает также внимание на такую черту текучей современности как смена инструментов властвования. Если в фордистском мире одним из главных способов осуществления властных функций была дисциплина, основанная на жестком подчинении стоящей над всеми властной инстанции (данная инстанция обычно описывалась посредством таких философско-политических метафор как Паноптикум и Старший Брат), то в мире текучей современности дисциплинарная власть оказывается рассредоточенной и сконцентрированной в значительной степени в руках СМИ. В текучем мире именно СМИ оказываются часто для индивида основным лоцманом, дающим ориентиры в быстро меняющихся модных тенденциях и способах идентификации. Экранные зрелища взяли на себя властную функцию дисциплинарного форматирования общественного сознания, став одним из воплощений сил soft power. «Зрелища, - отмечает Бауман, - пришли на место надзора, не утратив дисциплинирующей власти своего предшественника. Подчинение стандартам (позвольте добавить, пластично и изящно адаптируемое подчинение гибким стандартам) теперь достигается посредством соблазна и искушения, а не принуждения, - и проявляется в личине осуществления свободной воли, а не обнаруживается в форме внешней силы».

Литература:

Арендт Х. Vita aktiva, или О деятельной жизни / Пер. с нем. И англ. В.В. Бибихина; Под ред. Д.М. Носова. СПб., 2000.

Батлер, Джудит. Психика власти: теории субъекции / Пер. Завена Баблояна. Харьков: ХЦГИ; СПб.: Алетейя, 2002.

Бауман З. Текучая современность / Пер. с англ. Под ред. Ю.В. Асочакова. СПб.: Питер, 2008.

Бодрийяр Ж. Соблазн / Пер. с фр. А. Гораджи. М.: Изд-во Ad Marginem, 2000.

Кожев А. Понятие Власти - М.: Праксис, 2006.

Липовецки Ж. Эра пустоты. Эссе о современном индивидуализме / Пер. с фр. В.В.Кузнецова. СПб.: Владимир Даль, 2001.

Най Дж. Гибкая власть. Как добиться успеха в мировой политике. – М.: ФСПИ «Тренды», 2006.

Най Дж. «Мягкая» сила и американо-европейские отношения //Свободная мысль – ХХ1. 2004. № 10.

Соционализ Пьера Бурдье. Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. М., 2001.

Тоффлер Э. Метаморфозы власти: Пер. с англ. - М.: ООО «Издательство АСТ», 2001.

Фуко Мишель. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. Пер. с франц. М., Касталь, 1996.

Хабермас Ю. Вовлечение Другого. Очерки политической теории. СПб.: Наука, 2001.

Лекция 4. Тема: «Политический хронотоп»

Вопросы:

1. Понятие хронотопа и его трактовки.

2. Модели хронотопа Ф. Броделя, И. Валлерстайна, М. Кастельса.

3. Хронотопический контекст политического процесса.

4. Дискурс исторической политики и политики памяти.

Термин «хронотоп» происходит от греческих слов chronos – время и topos – место. В 1905 году великий математик Герман Минковский прочел доклад, где говорилось, что отныне время само по себе и пространство само по себе становятся пустыми химерами. Есть только время-пространство или пространство-время. Эйнштейн назвал это пространственно-временным континуумом.

Возникновение понятия хронотопа в значительной степени связано с естественнонаучными открытиями начала ХХ века и кардинальными изменениями представлений о картине мира в целом. В соответствии с ними пространство и время мыслятся как взаимосвязанные координаты единого четырехмерного континуума, содержательно зависимые от описываемой ими реальности. По сути, такая трактовка продолжает начатую еще в античности традицию реляционного (в противоположность субстанциальному) понимания пространства и времени (Аристотель, Блаженный Августин, Лейбниц и др.). Как взаимосвязанные и взаимоопределяемые трактовал эти категории и Гегель. Этот термин соотносится и с описанием В. И. Вернадским ноосферы, характеризуемой единым пространством-временем, связанным с духовным измерением жизни. Имеется в виду одновременно духовная и материальная реальность, в центре которой находится человек.

В научный оборот термин «хронотоп» был введен А. А. Ухтомским в контексте физиологических исследований и означал «закономерную связь пространственно-временных координат»[172]. Ухтомский ссылается на Эйнштейна, упоминая «спайку пространства и времени» в концепции пространства Минковского. Однако он вводит это понятие в контекст человеческого восприятия: «с точки зрения хронотопа, существуют уже не отвлеченные точки, но живые и неизгладимые из бытия события»[173]. В социальной психологии хронотоп означает типическую повторяющуюся ситуацию, в которой происходит процесс общения. Ритуализация хронотопа (календарное распределение обрядов, соборы, святые места и пр.) весьма характерна для религиозной психологии.

В современных гуманитарных исследованиях понятие хронотопа получило признание и довольно широкое распространение, прежде всего, благодаря М.М.Бахтину, который применил данный термин при анализе виртуальной реальности художественных произведений. Согласно Бахтину, понятием «хронотоп» (дословный перевод – «времяпространство») обозначается существенная взаимосвязь временных и пространственных отношений, представленных в различных литературных формах[174]. «Всякое вступление в сферу смыслов, - замечает Бахтин, совершается только через ворота хронотопа»[175]. Литературный хронотоп, по Бахтину, является определенным способом освоения реального исторического бытия, выступает его художественным образом. Подчеркивая неразрывное единство пространственно-временных отношений не только в художественных произведениях, но, что самое главное, - и в реальном историческом бытии, Бахтин отмечает, что время следует рассматривать в качестве четвертого измерения пространства. При этом в пространственно-временном континууме именно времени принадлежит роль ведущего начала[176]. Абстрактное мышление, рассуждал Бахтин, может, конечно, мыслить время и пространство в их раздельности и отвлекаться от их эмоционально-ценностного момента. Но живое художественное созерцание (оно, разумеется, также полно мысли, но не абстрактной) ничего не разделяет и ни от чего не отвлекается. Оно схватывает хронотоп во всей его целостности и полноте.

Важным методологическим элементом концепции хронотопа, предложенной Бахтиным, является вывод о том, что хронотоп как образ бытия всегда включает в себя ценностный момент. Искусство и литература, считает исследователь, пронизаны хронотопическими ценностями разных степеней и объемов. Каждый мотив, каждый выделимый момент художественного произведения является такой ценностью. И далее автор выделяет такие хронотопы, как хронотоп замка, хронотоп гостиной – салона, хронотоп провинциального городка и т. д.

Важными хронотопическими ценностями, по Бахтину, выступают события, связанные со встречами разных субъектов, со столкновением их судеб. Столкновение и встречи – это точки завязывания и место совершения событий. «Здесь время как бы вливается в пространство и течет по нему (образуя дороги), - отмечает Бахтин, - отсюда и такая богатая метафоризация пути-дороги: «жизненный путь», «вступить на новую дорогу», «исторический путь» и проч.»[177].

В культурной и исторической антропологии хронотоп трактуется как простанственно-временной образ мира, присущий той или иной культурно-исторической эпохе или национально-культурной системе. Культурное разнообразие хронотопических образов мира обычно объясняется особенностями историко-культурных практик, формирующих тот или иной тип ментальности. К примеру, особенности хронотопа культуры Средневековья раскрываются на основе исследований образов мысли и способов повседневной жизнедеятельности представителей различных социальных слоев средневекового общества (крестьянин, священник, торговец и др.). В числе особенностей – соединение в средневековой культуре цикличного аграрного времени и мифологического церковного времени, образующих дуальное профанно-сакральное время-пространство.[178]

Средневековое христианское сознание сформировало свой хронотоп, складывающийся из вертикально организованного и иерархически выстроенного символичного пространства, идеальным выражением которого является микрокосм храма. Готический храм в этом смысле выступает наиболее адекватным архитектурным образом хронотопа западного мира Средних веков.

Пристальным предметом историко-антропологического анализа в последе время выступает хронотоп праздника[179]. Хронотоп праздника трактуется как своего рода выпадение из будничной рутины и погружение в гедонистическое пространство-время, в котором переворачиваются все традиционные смыслы. Вклиниваясь в повседневность, праздник диктует обществу иные коммуникативные практики, новые пространственно-временные ориентиры. В периоды праздников меняется, к примеру, пространство городской среды, образуются новые места публичного пространства и времяпрепровождении, частично ослабевают пространственно-территориальные и социально-коммуникативные барьеры между элитой и народными массами, синхронизируется в той или иной степени дифференцированное для «верхов» и «низов» социальное время.

Современная культура со всей сложностью и многообразием ее социальных, национальных, ментальных и других отношений характеризуется множественностью хронотопов. Среди них самым показательным для культуры постиндустриального общества является, пожалуй, тот, что выражает образ сжатого пространства и времени. Использование концепта хронотопа в исторических и политических исследованиях связано с представлением о необходимости методологического синтеза темпорального и топологического подходов в процессе изучения структурно-пространственной динамики разнообразных социально-политических образований и процессов.

Темпоральный подход предполагает применение диахронно-синхронного метода, соединяющего понятия диахронности и синхронности. Диахронность означает подход к предмету через «временные ряды», рассмотрение его в динамике, в контексте исторических ритмов, переходов, поворотных моментов, смены эпох и событийных рядов. Синхронность – рассмотрение предмета в «остановленном мгновении», в контексте конкретной ситуации, которая в зависимости от принятой типологии может характеризоваться посредством таких понятий как «обыденная», «кризисная», «революционная», «переходная», «конфликтогенная» и т.п.

Топологический подход связан с анализом мест локации (локусов) и топосферы исследуемого объекта, с изучением способов его позиционированиям в различных видах пространств (географическое, экономическое, геополитическое, государственное, культурное, информационное, коммуникативное, символическое и т.д.).

В исторической науке идея хронотопа получила развитие в творчестве Фернана Броделя – одного из ведущих научных деятелей широко известной французской школы «Анналов». Важным нововведением Ф.Броделя стало понятие «большая длительность», трактуемое как протяженное историческое время, в рамках которого жизнедействует и развивается такой сложно-структурированный общественный организм как цивилизация.

Моделирование исторического бытия цивилизации осуществлялось Броделем посредством соединения структурного и темпорального подходов, представленных концепцией развертывания в большом времени макроструктур цивилизационного пространства. В 1979 г. Бродель выпустил трехтомных фундаментальный труд «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, ХУ-ХУ111 вв.», в котором показал, какие изменения, связанные с развитием капитализма, претерпевали на протяжении длительного времени экономические, социокультурные, политические и коммуникационные системы в исторически разворачивающемся цивилизационном пространстве Средиземноморья.

Бродель разработал также типологию цивилизационного хронотопа, проведя дифференциацию между неустойчивыми, лежащими на поверхности структурными образованиями кратковременной длительности, которые были обозначены им понятием «коньъюнктура», и «структуры большой длительности». Структуры большой длительности являются объемными, обладают культурной глубиной и регионально-географической широтой, сохраняют внутренний порядок своего функционирования на протяжении жизни нескольких поколений людей[180]. Об этих новых темпорально-пространственных крупных исторических объектах, называемых цивилизациями, сам Бродель писал следующее: «Я верю в реальность очень медленной истории цивилизаций в их первозданных глубинах, в их структурных и географических параметрах. Без сомнения, цивилизации в их наиболее ценных проявлениях смертны; они ослепительно сверкают, а затем умирают только для того, чтобы расцвести вновь в иных формах. Однако такие драматические перемены редки, менее часты, чем думают многие люди. Они не разрушают все без разбору. В любом регионе любой цивилизации социальная сущность может не раз и не два измениться почти полностью, не затронув при этом глубинные структурные характеристики, которые по-прежнему будут разительно отличать ту или иную цивилизацию от соседних с ней»[181].

В целом, в своих исторических исследованиях Бродель использовал хронотопную схему, включающую три уровня устойчивости исторических объектов. Таковыми выступают события, конъюнктуры и устойчивые структуры большой длительности. Самыми мимолетными и неустойчивыми в историческом хронотопе являются события. Рассмотрение истории как серии многочисленных, следующих друг за другом событий, – наиболее распространенный способ осмысления исторического процесса. Однако событийно-серийный подход, по мнению Броделя, не позволяет разглядеть за конкретными событиями гораздо более масштабные исторические движения крупных общественных организмов. Поэтому событийный подход к осмыслению истории должен уступить место системно-структурному подходу, выделяющему структуры малой и большой длительности. Историческими структурами малой длительности и низкой устойчивости выступают коньюнктуры (аналоги экономической коньюнктуры), а структурами большой длительности с высокой степенью устойчивости являются цивилизационные структуры, развивающиеся в пространстве и времени.

Хронотопная модель развития цивилизаций, разработанная Броделем, содержала в себе элементы методологии мир-системного анализа, который сегодня широко применяется в теории международных отношений и в работах по проблемам глобализации. Целостные исторические образования подразделялись им на мини-системы (небольшие целостности), мир-империи (крупные политические структуры) и мир-экономики. Мир-экономики, по Броделю, порождают мир-системы. Мир-система рассматривается как определенное органичное единство, представляющее собой сложную коммуникативную систему внутренних обменов и сеть несимметричных отношений, имеющую узлы и зоны доминирования, господствующих и подчиненных взаимовлияний. Мир-система развивается и функционирует в относительно едином для своих структур потоке временных ритмов. В основе данной ритмики лежит фундаментальная «вековая тенденция» движения социума, называемая трендом.

Внутренний темпо-ритм мир-системы, по Броделю, осуществляется посредством смены мирового лидера, выполняющего роль гегемона в развитии мировой экономики. В истории капиталистической экономики Бродель выделяет четыре мир-системных перехода, связанных со сменой экономического лидера: 1) от Венеции (город-центр) к Антверпену; 2) от Антверпена к Амстердаму; 3) от Амстердама к Лондону; 4) от Лондона к Нью-Йорку.

Броделевская концепция мир-системы как модели глобального социально-исторического хронотопа получила свое дальнейшее развитие в работах американского исследователя Иммануила Валлерстайна, который после смерти Броделя в 1985 г. создал и возглавил в университете штата Нью-Йорк научный Центр по изучению экономических и исторических систем и цивилизаций им. Ф.Броделя.

У Валлерстайна современная мир-система капитализма рассматривается через призму хронотопного напряженного взаимодействия трех ее структурных компонентов – «ядра», «периферии» и «полупериферии», репрезентирующих место и роль различных стран в развитии глобальной мир-экономики. К ядру относятся государства-гегемонисты, осуществляющие контроль над мировой экономической системой, что позволяет им эксплуатировать ресурсы государств, относящихся к периферии и полупериферии мирового экономического пространства.

Мир-системный анализ Валлерстайна – это, по сути, теоретико-методологический проект, призванный дать ответ на ряд фундаментальных вопросов современного обществознания, среди которых отдельным пунктом обозначен вопрос о хронотопе, а именно, вопрос о том, «каким образом в социуме организуется пространственно-временной континуум»[182]. Данная проблема интересовала Валлерстайна также в контексте синергетического подхода, который он стремился вписать в свою концепцию пространственно-временной динамики[183].

Синергетическая модель хронотопа опирается на различные теории неустойчивого развития открытых самоорганизующихся систем (теории нелинейной динамики, хаоса, катастроф[184]. С позиции синергетики главенствующую роль в окружающем мире играют не порядок, стабильность и равновесие, а неустойчивость и неравномерность, то есть все системы непрестанно флуктуируют, иначе говоря, находятся в состоянии постоянного колебания. В процессе колебания система как целостность начинает разрушаться. В результате усиления флуктуации возникает особого рода хронотопическая ситуация, характеризующаяся неопределенностью и обозначаемая понятием «точка бифуркации». Когда система оказывается в точке бифуркации, становится невозможным определить, распадется ли система окончательно или, мобилизовав ресурсы, перейдет в качественно новое относительно устойчивое состояние.

Наряду с мир-системным и синергетическим подходами к изучению социального хронотопа в современных гуманитарных и социально-политических исследованиях активно применяется коммуникативно-информационный подход. Данный подход акцентирует внимание на таком свойстве современных коммуникативно-информационных технологий как сжатие пространства и времени. Современный рост мобильности социальных субъектов, происходящий благодаря развитию высокоскоростных средств объективно-пространственной коммуникации (транспортная сеть) и виртуальной коммуникации (электронные СМИ, Интернет, сотовая связь, смартфон и т.п.), сжимает пространство и время, формируя тем самым хронотоп особого рода – коммуникативно-сетевой. Хронотоп сетевой коммуникации представляет собой систему интерактивных коммуникативных взаимодействий, осуществляемых в пространстве сетевых сообществ. Хронотоп данного свойства стал предметом специального анализа в фундаментальном труде Мануэля Кастельса «Информационная эпоха: экономика, общество и культура»[185] . М.Кастельс выдвигает гипотезу о том, что в сетевом обществе пространство и время трансформируются под влиянием информационно-технологической парадигмы, в результате чего возникает новая пространственная логистика, обозначаемая им понятием «пространство потоков». «Под потоками, - пишет Кастельс, - я понимаю целенаправленные, повторяющиеся, программируемые последовательности обменов и взаимодействий между физически разъединенными позициями, которые занимают социальные акторы в экономических, политических и символических структурах общества»[186]. Доминирующие социальные практики встроены в доминирующие социальные структуры. Основными сетевыми узлами пространства потоков, по Кастельсу. выступают центры информационно-технических инноваций, экономических и культурных обменов, распределения административной и политической власти. Другими словами, сетевая архитектура пространства коммуникативных потоков - это кристаллизация времени и констелляция власти современной информационной эпохи, это арена, где разыгрываются интересы и ценности социальных групп.

Все наше современное общество, утверждает Кастельс, построено вокруг потоков - потоков капитала, информации, технологий, организационного взаимодействия, изображений, звуков и символов. Пространство потоков есть материальная организация материальных практик в разделенном времени, работающем через потоки.

Современное общество, по убеждению Кастельса, ассимитрично организовано вокруг доминирующих интересов и доминирующих хронотопов. На одном социальном полюсе – хорошо организованные элиты, контролирующие широкие сети хронотопов (пространственно-временных потоков) и потому доминирующие в социально-коммуникативном пространстве и времени. На другом – дезорганизованные массы, чьи хронотопы локальны и блокированы социальными практиками элит. Стратегия элит – тщательная изоляция своей пространственно-временной среды и сохранение контроля над пространственно-временными потоками разного рода капиталов. Стратегия оппозиционных элите масс – расширение пространственно-временных коммуникаций вплоть до слома иерархической архитектуры хронотопа. Максимальное включение народных масс в управление пространственно-временными потоками приведет в итоге к ликвидации коммуникативных барьеров и к возникновению качественно нового хронотопа – экстра-временного (мгновенно-коммуникативного) или вневременного[187].

Особенности хронотопа эпохи постиндустриального общества стали предметом специального теоретического исследования Зигмунда Баумана – автора известной книги «Текучая современность». Бауман обратил внимание на то, что в информационном постиндустриальном обществе происходит не только сжатие пространства и времени в связи со стремительным ростом коммуникативной мобильности социальных субъектов, но также утрата жесткости иерархических социально-политических структур и институтов, которые в индустриальную эпоху воспроизводили хронотоп фордистского типа. Для фордистского хронотопа характерна жесткая привязанность капиталов и субъектов к определенному месту в пространстве национальной экономике и политике, рационализированное время производственных и иных отношений. Главные ценности фордистского мира - долговременные и устойчивые связи, надежность, рациональность, предсказуемость, отсроченное потребление и удовольствие.

В информационную эпоху фордистскому хронотопу противостоит хронотоп текучей современности, представляющий собой такую картину мира, где господствуют неустойчивые пространственно-временные процессы обмена капиталов, постоянные изменения рыночной конъюнктуры, постоянные риски безработицы, гибкие трудовые и иные отношения, мимолетность контактов и незамедлительное удовлетворение потребностей[188]. «Гибкость», - отмечает Бауман, - на сегодняшний день модное словечко. Оно предвещает рабочие места без гарантий стабильности, устойчивых обязательств или будущих прав, предлагая не более чем контракт на определенный срок или возобновляющиеся контракты, увольнение без уведомления и никакого права на компенсацию. Поэтому никто не может чувствовать себя действительно незаменимым … При отсутствии долгосрочной безопасности «мгновенное вознаграждение» выглядит как разумная стратегия. Независимо от того, что может предложить жизнь, пусть это будут предложено hic et nuns – немедленно»[189].

Хронотоп текучей современности формирует соответствующий ему стиль жизни. «Ненадежные экономические и социальные условия, - отмечает Бауман, - учат людей (или заставляют их изучить трудный способ) воспринимать мир как контейнер, полный объектов для одноразового использования; весь мир, - включая других людей»[190]. Ключевым принципом данной жизненной стратегии выступает принцип «здесь и сейчас».

В политологии центральным понятием, репрезентирующим политический хронотоп, выступает категория «политический процесс». Политический процесс можно определить как развертывание политики во времени и в пространстве в виде упорядоченной последовательности действий и взаимодействий[191]. Политический процесс является динамической характеристикой политики. Формой его существования являются политические изменения, определяемые понятием «политическая динамика».

В политологии проблематика взаимосвязи политического пространства и времени стала разрабатываться сравнительно недавно. В рамках пространственно-временных политологических исследованиях сегодня выделяют такие отрасли как геополитика, хронополитика и политическая география[192].

Сегодня в отечественной политологии все чаще говорят о необходимости учета хронополитического измерения при анализе тех или иных политических процессов. Так, М.В. Ильин отмечал, что политика существует только во времени и никак иначе. При этом само политическое время многолико. У него одна логика, когда мы следим за ходом дебатов и бегом секундной стрелки, другая – когда вспоминаем и осмысливаем поворотные моменты и векторы политических изменений, третья – когда приходится оценивать уровни сложности политических систем и институтов, мысленно обобщая накопленный потенциал и воссоздавая пути их развития[193].

В целом, политическое время имеет следующие основные характеристики: 1) скорость политических изменений и преобразований; 2) конфигурация процессуальных политических ритмов (линейные, циклические и волновые политические процессы); 3)политическая синхронность и диахронность; 4) дискретность политического времени (событийность, этапность, периодичность); 5) длительность существования политических организмов, институтов, систем; 6) вероятностно-альтернативный, сценарный характер политического будущего; 7) диффузия образов историко-политического прошлого в политическом процессе современности (предметная область исторической политики[194]).

Управление политическим временем и теоретическое изучение политического времени – главные задачи хронополитики[195]. Как специфическая отрасль политической науки хронополитика предполагает изучение широкого круга проблем: онтологические характеристики политического времени; восприятие исторического времени в политике; построение теоретических моделей развития мировой политии; изучение состояний модерна и постмодерна в политике; конструирование теорий политической транзитологии и др.

Разнообразные параметры политического времени, рассматриваемые с позиции соответствующих им структурно-пространственным характеристик политических процессов, образуют различные модельные образы политического хронотопа.

С нашей точки зрения, можно выделить следующие модели политического хронотопа: 1) модель ситуативного политического хронотопа; 2) модель этапно-поступательного политического хронотопа; 3) циклическая динамическая модель политического хронотопа; 4) геополитическая трансформативная модель хронотопа.

Ключевым критерием дифференциации политических хронотопов выступает пространственно-временной масштаб изменчивого политического процесса, который часто фиксируется только профессиональным взглядом. Как пишет М. Ильин, «изменение хронополитического масштаба требует расширения угла обзора Повседневности и Истории, а в результате этого — установления политических изменений. Необходимо не просто видеть отличия друг от друга однопорядковых действий и событий, их естественное варьирование, о котором уже шла речь. Требуется нечто большее: преодоление наивной веры, что факт политического изменения появляется через очевидные всем новации»[196].

Специфическая структурная модель ситуативного политического хронотопа включает как систему сложившихся к данному моменту политических сил и особенности их соотношений, так и реально открывающиеся возможности для реализации определенных политических стратегий. Иначе говоря, ситуативный хронотоп – это всегда открытая система, включающая некий набор альтернативных политических возможностей для политических субъектов. Обладая навыками ситуативного политического анализа, можно сконструировать теоретическую модель политической ситуации, сделать определенный прогноз ее развития, выявить различные варианты ее исхода, а также благоприятные моменты для реализации определенной стратегии. Так, в свое время В.И.Ленин, разработав теоретическую модель революционной ситуации (знаменитая формула: «верхи» не могут, а «низы» не хотят), смог точно определить время для успешного проведения большевиками вооруженного восстания в октябре 1917 года.

Современные политические технологии позволяют не только реализовывать внутренние возможности, открываемые политической ситуацией перед заинтересованными в определенном ее исходе политическими субъектами, но и формировать в политико-практическом плане сами политические ситуации. Такое ситуативное конструирование было, в частности, применено при разработке сценариев «цветных революций» на постсоветском пространстве.

Этапно-поступательная модель политического хронотопа выступает – конструктом такого политико-исторического процесса, который обладает одновременно свойствами историко-политической целостности, качественной определенности, отностительной завершенности и интенциональности. Говоря об историко-политическом этапе, обычно имеют в виду не только хронологический отрезок времени, но и специфический способ политического бытия общества в целом или конкретного политического субъекта в рамках данного отрезка времени, прежде чем наступил поворотный момент вступления данного субъекта в последующий этап развития. В основе данной модели политического хронотопа лежит концепт «развитие» как диахронная гипотеза, которая предполагает, что при достижении определенного качественного состояния политического организма (государство, нация, гражданское общество, партия, социально-политическая общность) открываются новые горизонты для реализации заложенных в нем интенций. Так, например, в политической истории России выделяются этапы реформ и контрреформ, модернизации и застоя, этапы усиления авторитаризма и этапы либерализации. При этом предполагается, что каждый из этапов выстраивает систему политической жизни России в новую векторную конфигурацию, задает ее развитию новый импульс.

Циклическая динамическая модель политического хронотопа в отличие от этапно-поступательной модели выносит за скобки гипотезу развития, ставя во главу угла концепт динамической цикличности. Данный концепт предполагает существование политических циклов следующих видов: 1) легитимные циклы политических кампаний (избирательных, инаугурационных, государственно-праздничных); 2) исторические циклы сменяемости субъектов власти (например, «политические качели» в смене партий власти); 3) циклические переходы от одного политического режима к другому (например, от демократии к авторитаризму и обратно). Конкретные модели циклического режимного перехода представлены в концепции волн демократии С.Хантингтона, в концепции автократии А. Янова, в концепции моносубъектной цикличности системы русской власти Ю.С.Пивоварова и А.И.Фурсова .

Геополитическая трансформативная модель хронотопа является наиболее масштабной проекцией, отражающей глубокие системные изменения, происходящие в пространстве жизнедеятельности крупных политических субъектов. Данная модель описывает трансформационную динамику политической жизни таких политических организмов как империи и колонии, сверхдержавы и их сателлиты, трансатлантические корпорации и межгосударственные союзы. Примером глобальной геополитической модели хронотопных трансформаций в современную эпоху можно считать структурно-динамическую модель перехода от двухполярного политического мира к монополярному (сразу после распада СССР), а затем – усиление интенции перехода к модели многополярного мира (в настоящее время).

Появление в обществе новых политических сообществ, движений и процессов обязательно приводит к появлению новых модельных конфигураций политического хронотопа. Как справедливо отмечает Д. Замятин, «все новые формы политической организации обычно предлагали и новые пространственно-временные размерности, геополитически консолидировавшие окружающий мир и создававшие соответствующие геополитические представления»

Новые конфигурации политического хронотопа находят свое воплощение в разных формах политического обмена - утилитарного, символического, социетального, а также - в архитектуре различных типов политических коммуникаций, связанных с применением технологий hard power и soft power. Кроме того, политический хронотоп реализуется в определенном дизайне и взаимодействии конкурирующих акторов политического рынка. Метафора политического рынка позволяет выявить новые, ранее не исследованные грани политического хронотопа, соединить хронотопологический анализ с анализом стратегий маркетинговых и масс-медийных коммуникаций.

В целом, политический хронотоп можно определить как комплексный феномен, сочетающий признаки реального и идеального (социального, условного, психологического и т. д.) времени и пространства. Важной чертой политического хронотопа может считаться наличие и взаимовлияние в каждом конкретном политическом событии самых разнообразных временных и пространственных форм.

Принцип хронотопа может быть весьма продуктивен для исследования политической ментальности, в частности, при анализе разнообразных образов исторического времени в политическом контексте. В своем ментальном измерении политическое время опирается, в значительной степени, на коллективные образы и интерпретации прошлого. Прошлое при этом неизбежно политизируется. Данный процесс фиксируется сегодня в особом направлении политико-философских исследований, получившем название «историческая политика» или «политика памяти».Дискурс исторической политики и политики памяти

Политика памяти, если говорить кратко, представляет собой продуманную систему форм и способов политизации прошлого в целях управления коллективной исторической памятью народа.

Понятие «политика памяти» впервые было введено в оборот во Франции для обозначения тесной взаимосвязи политики и способов интерпретаций прошлого. Главным теоретиком концепта политики памяти является Пьер Нора – автор многотомного исследования и бестселлера «Места памяти» (1984-1992).

В 1990-е гг. во Франции получили также широкое распространение понятия «управление прошлым» и «долг памяти», которые сначала использовались применительно к депортации и геноциду евреев из Франции и других стран Европы во время нацистской оккупации, а затем – по отношению к войне Франции в Алжире в 1954-1962 гг.

В каждой стране существует собственная проблематика политики памяти и своя история сопротивления по отношению к данной политике. Так в той же Франции миф о Сопротивлении постоянно претерпевает историческую деконструкцию. Кроме того, во Франции в последние годы была распространена практика правового оформления политики памяти посредством так называемых «законов памяти». Так 13 июля 1990 г. был принят «закон Гайса» (по имени депутата-коммуниста) против расизма, антисемитизма и ксенофобии, предусматривающий наказание за отрицание преступлений против человечества, в частности, речь шла о геноциде в отношении евреев в годы Второй мировой войны. В мае 2001 г. издан «закон Тобира» (по имени депутата от социалистов), вводивший наказание за преступления против человечества, связанные с рабством и работорговлей. В октябре 2006 г. парламент Франции постановил, что отрицание геноцида евреев и армян в 1915 г. влечет юридическую ответственность. В 2011 году был принят соответствующий закон.

В настоящее время политика памяти продолжает проводиться президентом страны Н. Саркози, который вызвался восстановить заслуги Сопротивления. В мае 2007 г. он подписал декрет о том, чтобы ежегодно 22 октября во всех школах зачитывалось письмо 17-летнего участника Сопротивления Ги Моке, расстрелянного немецкими солдатами в 1941 году. Данный факт следовало интерпретировать как пример мужества и самоотверженного патриотизма.

«Законы памяти» вызвали противодействие французской общественности, практика которых отмечалась как недостойная демократического государства. В 2008 г. общественное объединение «За свободу истории» распространило документ под названием «Воззвание из Блуа», опубликованное Пьером Нора. В воззвании отмечалось: «История не должна становиться служанкой политической конъюнктуры… В свободном государстве ни одна политическая сила не вправе присвоить себе право устанавливать историческую истину и ограничивать свободу исследования под угрозой наказания».

В Польше и других странах Восточной Европы наряду с термином «политика памяти» утвердился термин «новая историческая политика», автором которого стал Роберт Траба. По словам Траба, главный лозунг новой исторической политики - «патриотизм завтрашнего дня». Его суть – опора на ценности этнического патриотизма.

В новых государствах стран Балтии политика памяти выполняет функцию переосмысления советского прошлого с позиции ответственности СССР и России как его преемницы за преступления тоталитарного режима. Широкое распространение получает так называемая «оккупационная риторика» и выявление советских преступлений против человечества.

В Украине проблематика политики памяти, в особенности проблема Голодомора получила свою глубокую теоретическую проработку в работах Георгия Касьянова и Андрея Портнова. Г. Касьянов выделяет несколько «родовых признаков» официального дискурса о Голодоморе, получившего распространение при президенте В. Ющенко. К ним относятся: этническая эксклюзивность, конфронтационность, элементы ксенофобии, доминирование идеологических форм над научной аргументацией, акцент на страдальческой, мученической миссии собственной нации, сакрализация национальных страданий, возложение главной ответственности за причиненное зло на внешние факторы (московский коммунизм). При этом патриотизм трактуется как очищение от вины, представленной собственным этническим сообществом.

В современной России концепт «политика памяти» рассматривается целым рядом авторов, среди которых следует в первую очередь назвать Алексея Миллера и Геннадия Бордюгова. Понятие «войны памяти» стало дополнением к уже известным понятиям «холодных» и информационных войн. Провокаторами «войн памяти» выступают длительные замалчивания трагических событий, сокрытия документов. Сегодня в странах СНГ и Балтии взрывную реакцию вызывает все, что связано с памятью о Великой отечественной войне. Яркие тому примеры – памятные истории с «Бронзовым солдатом» в Эстонии, со сносом монумента советским воинам в Ташкенте, уничтожение памятника «Мемориал Славы» в Кутаиси. Институциональными инструментами «войн памяти» выступают музеи и мемориалы: открытие музеев советской оккупации в Латвии, Литве, Эстонии, Грузии. В качестве примера «симметричного ответа» можно назвать открытие Музея оккупации Крыма Украиной в Симферополе. Прозвучали также требования создать «музей фашистской оккупации».

Корни активизации политики памяти на постсоветском пространстве следует искать в кризисе идентичности, которых возник в результате распада СССР, а также в дефиците высоких нравственно- духовных ценностей, которые уступили приоритетное место ценностям потребительского общества.

В процессе изучения работ, посвященных политике памяти, мы сочли возможным выделить следующих базовых стратегий данной политики: легитимация политического режима посредством новых подходов к пониманию прошлого; переинтерпретация исторических событий и фактов в соответствии с установками официального политического курса; консолидация общества на основе символов исторического прошлого и конструирования новых символов, мифов и праздников в целях укрепления национальной идентичности и восстановления исторической справедливости; государственный контроль за системой исторического образования и патриотического воспитания; противодействие фальсификациям истории и выработка активной позиции в «войнах памяти».

В целом, политика памяти выступает составным компонентом современных практик soft power («мягкой силы»), которые формируют ценностную структуру национального самосознания.

Дискурс политики памяти в настоящее время в различных странах и сообществах представлен следующими основными моделями: 1) поляризованная инверсионная модель по бинарной схеме: «враг-друг», «оккупант-жертва»; 2) консенсусная модель (международное согласование версий исторических событий); 3) плюралистическая модель (уважительное отношение к альтернативным версиям); 4) «зеркальная» модель по схеме: «они о нас», «мы о них».

В современной Польше институциональным центром реализации политики памяти выступает Институт национальной памяти (ИНП), созданный в 1999 г. Первоначально за основу деятельности ИНП была взята плюралистическая модель дискурса, поскольку члены его коллегии назначались сеймом из числа кандидатов от разных парламентских фракций. Однако позднее под влиянием братьев Качиньских в практике ИНП стал преобладать поляризованный дискурс. Аналогичный Институт национальной памяти существует в Украине. Его сотрудники имеют преимущественный доступ к архивам Службы безопасности Украины (СБУ).





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...