Главная Обратная связь

Дисциплины:






Психопатическое похмелье



 

Обычно встречается у кандидатов в шизофреники.

Не то чтобы с похмелья возникало затяжное состояние ипохондрии, паранойи или мании преследования: тебя поражает настоящий приступ психоза, острого безумия.

Хозяин одного мадридского паба, пользующегося в Европе заслуженной славой заведения, где подают лучшее пиво «Гиннесс», рассказал мне, что произошло однажды во время традиционного конкурса, на котором предстояло выяснить, кто выпьет больше вкусного и густого темного пива.

В конкурсе пожелал участвовать молодой англичанин, о котором только и было известно, что его зовут Майкл и что он приехал в Мадрид на несколько дней, и живет в ближайшей от паба гостинице. В финал вышли он и коротышка из Вальекаса с животом, как у Будды. Уж не помню, сколько пинт пива, по словам хозяина, они выпили — что‑то невероятное и невообразимое. Но настал черед кружки, которую Майкл никак не мог осилить, хоть и расстегнул и ремень, и ширинку. С большим достоинством он отставил полупустую кружку и сказал на ломаном испанском, что больше не может, что он вовсе не пьян, но в него физически не поместится больше ни глотка. С тем же достоинством он твердой походкой направился к выходу.

Но вызываемое «Гиннессом» опьянение, — а наш друг Майкл был, очевидно, пьян в лоскуты, хоть и не отдавал себе в том отчета, — производит любопытный эффект потери чувства расстояния и способности ориентироваться. Англичанин решительно дошел до двери, но вместо того, чтобы через нее выйти, повернул налево (похоже, он был лейбористом), впечатался в стену и замертво свалился на пол. Совместными усилиями многих его отволокли на склад, служивший реанимационным отделением, и водрузили на старую софу, специально для таких случаев стоявшую в углу.

Малыш из Вальекаса выпил свою пинту, допил пиво англичанина и был объявлен победителем.

Майкл проспал на софе ровно сутки. Он проснулся после сиесты бледный, молчаливый, с лицом безумца. Проходя мимо стойки, он с ненавистью взглянул на стоявшего рядом крепкого, загорелого, похожего на сутенера парня, болтавшего со своей подружкой. Не вымолвив ни слова, англичанин схватил со стола полную бутылку вина и хватил ею сутенера точно между рогов. К счастью, бутылка не разбилась, но удар был из тех, от которых мороз дерет по коже. Пока альфонс влепил англичанину, одну за одной, дюжину увесистых оплеух, у него на лбу на глазах вздулась огромная шишка. Англичанин даже не пытался защититься или уклониться.

Кое‑как удалось успокоить справедливо взбешенного сутенера, кричавшего, что он знать не знает этого придурка.

Англичанина выставили из паба. Майкл шел, шатаясь, с побитым, перекошенным лицом, но на сей раз сумел вписаться в дверной проем.



Хозяин пригласил сутенера и его девушку не стесняясь угоститься в баре, пока пострадавшему прикладывали ко лбу лед, дабы уменьшить воспаление. Компания обсуждала подробности странного инцидента, когда в баре опять появился Майкл. Он успел зайти в свой гостиничный номер и вернулся с подарком, который прятал за спиной, крепко зажав в правой руке. Сын туманного Альбиона спокойно направился прямо к несчастному альфонсу, который решительно заявил, что на сей раз упечет обидчика в больницу, но не угадал: в больницу попал он сам.

Майкл неожиданно, в стиле Рэмбо, выхватил из‑за спины нож, сделал выпад, как заправский фехтовальщик, и вонзил орудие прямо в живот противнику. Чтобы разоружить сумасшедшего, потребовалось огреть его стулом, обратиться к книге жалоб и предложений (специально висевшей на стене толстой дубине) и выдать ему новую порцию тумаков, причем в избиении принимали участие хозяин паба, все прихожане и даже сутенерова невеста.

Прежде, чем полиция сумела увести очнувшегося после гипноза и совершенно раздавленного Майкла, тот признался хозяину, что когда он увидел альфонса, с которым, действительно, никогда прежде не встречался, ясный и не допускающий возражений внутренний голос приказал ему убить мерзавца, и повторял это до тех пор, пока Майкл не достал мачете и не попытался исполнить приказ.

Вот уж кто действительно пытался выкидывать подобные номера, и весьма успешно, так это Джеффри Дамер, известный как мясник из Милуоки, — алкоголик, подверженный настоящему психопатическому похмелью, некрофил и антропофаг.

В шестнадцать лет он полюбил мастурбировать, созерцая внутренности животных, а в восьмидесятых годах убил семнадцать мужчин, надругавшись над трупами.

Однажды я тоже стал жертвой психопатического похмелья. Случилось это ночью 31 января 1984 года в экспрессе Барселона‑Бильбао.

Мне было тогда 24 года, я жил в Барселоне, был брошен на произвол судьбы и «отлучен от груди». Я мало ел, спал еще меньше, вступал в беспорядочные и многочисленные (насколько хватало моих скромных сил) половые связи, потреблял столько кокаина, сколько удавалось раздобыть, курил гашиш и выпивал реки джин‑тоника. Для довершения картины я попробовал катовит — комплекс витамина В с амфетаминами. Удар оказался сокрушительным.

Я понял, что необходимо на время приостановить весь этот разгул, и решил поехать в Бильбао и пожить несколько дней дома. Я пригласил в попутчики моего друга художника Тони Мену, и он согласился — в недобрый для себя час.

Помимо прочего, в 1984 году я сочинял сюжеты для комиксов в журнале «Эль Вибора», а Тони делал рисунки к ним.

Итак, мы погрузились в экспресс, который целую ночь тянется из Барселоны в Бильбао. Был будний день, и спальный вагон оказался практически пуст.

Мы выкурили по последней сигаретке с гашишем и растянулись на верхних полках, пытаясь уснуть. Я не спал вот уже сорок восемь часов и был не в себе.

Но глаза не желали закрываться.

Время шло, а возбуждение не проходило. По всей видимости, поскольку я уже несколько часов не принимал алкоголя, начиналось похмелье, но напичканный допингами организм пока не этого не замечал.

Я заскучал. Мне пришла в голову неудачная мысль развлечься, разглядывая вспышки ослепительно белого света, мелькавшие в той части окна, которую не могли защитить опущенные жалюзи. В полумраке купе пятна света рисовали на потолке эфемерные узоры.

Тут‑то оно и началось.

Я не грезил, а действительно увидел призраки на потолке.

Плохо помню, как они выглядели: стилизованные фигуры, страшно улыбавшиеся мне, как в рисованных мультфильмах‑ужастиках.

Я всегда был киноманом, и все видения той ночи соответствовали моему кинолюбительскому воображению, наложившемуся на религиозное воспитание.

Я старался, насколько мог, сохранять спокойствие и говорил себе, что это я сам заставляю себя видеть это, что именно мое воображение порождает псевдовидения. Но, похоже, я был не слишком убедителен: парад гротескных химер продолжался.

Я закрыл глаза, чтобы перекрыть видениям доступ через зрительный канал, но кошмар только усилился и стал атаковать меня другими способами.

Я почувствовал на своем лице прикосновения маленьких холодных и влажных ручек, вроде бы детских, только что вымытых.

Паника охватила меня.

Я открыл глаза, вскочил, зажег свет и криками разбудил бедного Тони, спавшего блаженным сном.

Сбиваясь, я кое‑как объяснил ему, что со мной происходит, и что необходимо остановить поезд: я хочу выйти. Он пытался успокоить меня, но поскольку попытка не удалась, оделся и пошел звать кого‑нибудь на помощь.

А я остался один. Сидел в трусах и майке на верхней полке, завернувшись в жесткое одеяло, омываемый призрачным светом флуоресцентных ламп, убаюкиваемый ритмичным покачиванием поезда и отупевший от постоянного монотонного стука колес.

Я опять прикрыл глаза, и жуткие прикосновения к лицу возобновились. Открыл — прикосновения прекратились, но в самой глубине моего черепа зазвучал проникновенный голос космического посланца, сообщавшего мне великое известие о том, что, якобы я избран помочь человечеству создать новое общество взаимного доверия. Я, как пройдоха‑мессия, мысленно отвечал, что это тяжкий крест и что я не готов испить сию чашу.

К счастью, голос скоро умолк, но только чтобы уступить место новому приступу тоски.

Время шло, а Тони все не возвращался. У меня не было сил ни перевернуться на полке, ни выйти из купе.

И вдруг я понял. Я не думал об этом, но понял сразу, окончательно и бесповоротно.

Я сошел с ума, превратился в клинического сумасшедшего.

Я был уверен, что в тот момент в купе были еще люди, они заговаривали со мной, трогали меня, но я этого не чувствовал, потому что безумие блокировало мои органы чувств и отдалило ото всех.

Нет, не то.

Происходило что‑то еще более страшное.

Я принялся стонать и плакать.

Я не сошел с ума, а умер. Вот что такое смерть: навсегда остаться в одиночестве там, где протянул ноги.

Я закричал от ужаса и отчаянья.

Наконец появился Тони, развеяв хотя бы один кошмар.

Он сказал, что не нашел дежурного по поезду, и что во всем вагоне никого больше нет. Он хотел пройтись по всему поезду, поискать кого‑нибудь. И когда я стал умолять, чтобы он не покидал меня, он, мой друг, единственная ниточка, связывавшая меня с реальностью, державший мое лицо в своих руках, склонившийся надо мной с глазами, покрасневшими от внезапного насильственного пробуждения, — он меня предал.

Я увидел, как его глаза превращаются в желтые неподвижные глаза рептилии, огромной змеи.

Я зажмурился, зарыдал и сказал ему об увиденном.

Он выскочил из купе за помощью.

Не помню, посещали ли меня новые зрительные, тактильные или звуковые галлюцинации во время его повторного отсутствия.

Тони вернулся с дежурным, на которого я попытался напасть. Потом я пригрозил подать в суд на Управление железных дорог и разбогатеть за счет компенсации, которую им придется мне выплатить.

Поезд прибыл в Наварру, на станцию Тудела. Меня заставили одеться, и мы сошли на перрон. На пустынной промерзшей станции был телефон‑автомат, откуда Тони мог дозвониться до местной больницы.

Нас оставили одних, а поезд уехал.

Кажется, я помню, что пока Тони просил, чтобы прислали «скорую помощь», я сбежал на ближайшую заправочную станцию и стал приставать к ее служащим. Они оказались хорошими людьми, вовсе не «самыми грубыми грубиянами в Туделе», и не побили меня.

И я помню совершенно отчетливо, что прежде, чем сесть в санитарную машину, я взглянул на трещины на асфальте и увидел, что они превращаются в маленьких, клубящихся на тротуаре змеек.

На больничной койке мне ввели внутривенно транквилизаторы и сыворотку. Я так и не сумел заснуть, вплоть до следующей ночи, но приступ прошел.

После той незабываемой ночи я долгое время чувствовал себя еще более неуравновешенным и неуправляемым, чем обычно, но приступ психоза не повторялся.

И не повторился больше никогда.

Но я навсегда останусь под сильнейшим впечатлением того мгновения, когда нога моя ступила на тонкую пограничную черту, отделяющую свет от тьмы, черту, за которой начинается страна безумия и ужаса.

 

Пещерное похмелье

 

Примитивный и в какой‑то мере расслабляющий вид похмелья.

Разновидность самоуничижения, добровольного низведения себя до скотского, первобытного состояния.

Похмельный троглодит день‑деньской бесцельно слоняется по дому, подобно пещерному человеку. Он не умывается, не бреется, не чистит зубы, ходит в халате, пижаме или одних трусах, — и чем грязнее, тем лучше, — ворчит, если приходится с кем‑то общаться, и избегает всех благ цивилизации.

Похмельный троглодит склонен к сексуальному самоудовлетворению и предпочитает расслабление до полного отключения мозгов (см. безголовое похмелье).

Примером истинного похмельного троглодита может служить мой приятель — художник сеньор Черный, автор больших полотен, выполненных в минималистском стиле.

Как я недавно понял, все мои приятели‑художники весьма решительно прикладываются к бутылке. Вероятно, виной тому жажда, порождаемая красками, скипидаром и подобными штуками. Хотя правда и то, что подобная склонность наблюдается также у большинства известных мне писателей, в том числе у вашего покорного слуги. А, вроде бы, бумага, карандаш, пишущая машинка или компьютер не должны вызывать сухости в горле.

Кумиром сеньора Черного давно является художник, сыгранный Мишелем Пикколи в фильме Клода Фаральдо 1972 года «Темрюк». Этот художник решает вести образ жизни неандертальца и, в конце концов, начинает поедать деревья.

В общем, критики сходятся на том, что в работах Черного прослеживается влияние наскальной живописи.

В дни похмелья Черный делает уступку техническому прогрессу и мастерит свои автопортреты на поляроиде. У него в студии висит большая пробковая панель, к которой пришпилено несколько сотен таких фотографий, расположенных в порядке деградации. Он утверждает, что это — разновидность автобиографии. Я видел его коллекцию и могу утверждать, что действительно, кадры с изображением человекоподобного похмельного Черного, только‑только поднявшегося с лежанки, напугали бы и Тода Браунинга, режиссера «Уродов».

А затем, отключив телефон и выключив свет, сеньор Черный часами созерцает огонь в камине (см. созерцательное похмелье), рисует углем на стенах зверюшек, распевает а капелла народные песни родного Бильбао, ловит мух да почесывается.

В эти дни он пьет только воду, ест фрукты, сырую морковку и помидоры без соли.

 

Полтергейст

 

По правде говоря, я включаю в свое повествование этот вид, только чтобы не обидеть мою приятельницу донью Лиловую, но мне такое похмелье не кажется подлинным. Единственный человек, якобы переживающий состояние бодуна столь странно — это сама Лиловая. Прочитав эти строки, читатель легко поймет, что речь идет о еще одной разновидности умопомрачительного похмелья, граничащего с психопатическим.

Донья Лиловая имеет обыкновение накачиваться до полной отключки сладким белым вермутом. На следующий день она чувствует себя стертой в порошок (см. разрушительное похмелье), но при этом утверждает, что с ней еще и творятся какие‑то странные вещи.

Донья Лиловая уверяет, что в похмелье в ней пробуждаются сверхчеловеческие способности, что у нее дома наблюдается множество удивительных феноменов и что она практикует телекинез — передвигает предметы силой одного лишь воображения. При этом она говорит, что может проделывать такое только в одиночестве, поэтому верить ее россказням могут разве что самые простодушные.

Относительно полтергейста и прочих феноменов, не поддающихся научному объяснению, она заявляет, что слышит голоса и ощущает присутствие потустороннего мира — что‑то мне все это напоминает… Поскольку она состоит в клубе паранормальных явлений, эзотериков и друзей привидений, а прежде регулярно посещала студию тантрических ласк и вздохов, ее соратники неоднократно проводили всякие опыты у нее дома. Несколько ночей подряд, пока Лила все еще пребывала в состоянии похмелья, они подключали звукозаписывающую аппаратуру с целью уловить психофонию жилища, и остались весьма довольны. Лиловая давала мне послушать запись, но я разобрал только шум канализации и урчания в чьем‑то животе. Сами эзотерики уверены, что ясно слышат голоса четырех духов, играющих в карты.

Они пытались заснять призраков на видеокамеру, но пока единственное, что удалось запечатлеть — это образ соседского кота, крадущегося ночью к своей сиамской подружке.

 





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...