Главная Обратная связь

Дисциплины:






Мистическое похмелье



 

Встречается только у верующих.

Ты уверен, что с тобой говорит сам Господь Бог.

При тяжелых отравлениях особо тупые индивиды клянутся, что им является Пресвятая Дева или какой‑нибудь святой.

Пожалуй, этот тип можно рассматривать, как подтип умопомрачительно‑невротического похмелья.

Он испортил не одну жизнь, поскольку жертва, пережившая мистическое похмелье, как правило, встает на религиозный путь и превращается в эдакого профессионального святошу, обожателя облаток.

Правда, мистическое похмелье встречается довольно редко, по крайней мере, зарегистрировано немного подобных случаев. Оно проявляется после грандиозных, колоссальных пьянок, участники которых приближаются к состоянию этиловой комы.

Как я уже отметил, пациент, страдающий мистическим похмельем, должен непременно верить в Бога, то есть носить в себе так называемую веру — штуку странную, иррациональную и совершенно бесплатную. Заметим, что совсем не обязательно возводить эту веру в превосходную степень.

Итак, отмеченный мистическим бодуном — всегда верующий, но не святоша. В принципе, в рядах весьма специфического святого воинства встречается не так уж много выпивох, хотя зачастую внешность бывает обманчива. Вспомним хотя бы Клементио Торраса, счетовода «Опус Деи», чей образ жизни позволяет причислить его к совершенно противоположному лагерю.

Вот два примера.

В статье великого Джека Лондона — еще одного верного друга бутылки, — опубликованной 19 декабря 1913 года в «Нью‑Йорк Херальд», писатель‑авантюрист описывает случай, приключившийся с Малахом Муллингаром, ирландским моряком, с которым он познакомился на Гавайях.

Лондон рассказывает, что Малах был страстным любителем рома. Как‑то вечером он усидел в одиночку четыре бутылки рома и отключился. Через двое суток он очнулся с просветленным лицом. Он уверял окружающих, что ему явился Святой Патрик, покровитель Ирландии, и имел с ним долгую, бессвязную беседу на сексуальные темы. Когда наваждение рассеялось, святой велел ему изменить свою жизнь, бросить пить, постричься в монахи и отправиться в Молокай ухаживать за прокаженными. Малах поклялся святой памятью своей матери, что в точности исполнит все заветы Святого Патрика, но не имел возможности сдержать слово.

Расставаясь с долгой жизнью выпивохи и нуждаясь в переходном мостике, чтобы ступить, облачившись в сутану, на сушу, Малах решил побаловать себя напоследок бутылочкой рома, одной единственной прощальной бутылочкой. Но его организм, и без того трещавший по швам после недавних безумных возлияний, от новой дозы алкоголя сломался окончательно. Пьяный в лоскуты благочестивый моряк ничего не соображал. Из его бормотанья и бульканья Лондон понял, что он воображал себя опять на корабле в Японском море, и, будто бы, вокруг бушевала страшная буря. Малах бузил и шатался, как корабль без руля и ветрил, да так неудачно, что в конце концов споткнулся и свалился прямо на стол, за которым сидел огромный латыш‑гарпунщик, тоже с тяжелого похмелья. Имя его нам не известно.



Похмельный латыш пытался вылечиться с помощью пинты пива, а заодно играл в шашки с китайцем, уборщиком соседнего борделя. Под тяжестью Малаха стол перевернулся вверх ногами; шашки, доска, пиво, а заодно и китаец, разлетелись во все стороны. По‑видимому, гарпунщик страдал гневливым похмельем: он издал бешеный рык, поднял Малаха над головой, швырнул его на стойку и, прежде чем кто‑либо успел ему помешать, как раз когда перепуганный ирландец бормотал, что на него летит огромная волна, пригвоздил несчастного к деревянным доскам, как энтомолог бабочку, китобойным гарпуном, с которым не расставался ни днем, ни ночью.

Церковь потеряла запоздалого приверженца, Малах так никогда и не добрался до Молокаи, а гарпунщика повесили в Гонолулу.

Другой пример мистического похмелья описан в «Проститутках, прохиндеях и игроках», книге, написанный в разгар Золотого Века, во время царствования Филиппа III, мадридским бакалавром Хусто Орбанехой. Он был писарем, профессиональным игроком, другом и товарищем по игре в карты Гонгоры и Кеведо, при этом врагом Лопе де Беги — кстати, если верить портрету, украшающему его дом‑музей, очень похожим на актера Кристофера Ли — опасного члена семьи Святой Инквизиции. Жанр этой книжки — смесь пикарески и нравоописательного романа.

Именно Орбанеха повествует в своем произведении, изобилующем картинами непристойностей и испражнений и отличающемся путаным слогом, о странном безумии одной из бесчисленных любовниц Лопе де Беги доньи Барбары Бетансос —то ли красивой придворной дамы, то ли галисийской куртизанки. Брошенная знаменитым драматургом, она предалась пьянству, опустилась и превратилась в дешевую шлюху.

Приведу два фрагмента, касающиеся интересующей нас темы.

"Весь урожай густого, сладкого и очень пьяного вина из Йепес исчез в недрах ее тела, где‑то между все еще тугой грудью, вывалившейся из корсета, и уже ссутулившейся спиной. В жизни не видел, чтобы кому‑то удавалось так опустошить стакан. Она обсасывала его стенки с таким усердием, что не удержалась и рухнула на четвереньки, чем не замедлил воспользоваться бродячий торговец Контрерас. В одно мгновение он извлек из штанов внушительных размеров орудие, более подходящее коню, нежели честному христианину, задрал нижние юбки девке на голову, чтобы удобней было пользовать ее, и вошел в нее через заднюю дверь, сопя и фыркая, как бродячий пес, нисколько не смущаясь присутствием остальной компании. Продолжая наносить уколы копьем, он с шумом, показавшимся мне ударом грома, выпустил газы, и вокруг разнеслась адская вонь, точь‑в‑точь как у черта из‑под хвоста. […]

Давно пропели петухи, когда оскверненная Барбара пришла в себя и поняла, что уже никогда не станет такой, как прежде. Совершенно голая, прямо как спала на полу таверны, где с ней, спящей, и развлекался, как ему заблагорассудилось, милейший Лукас — большой специалист по одеванию покойников, предпочитавший трахать трупы, ибо такой способ раззадоривал его куда сильнее, — она вышла из таверны на улицу Кантарранас, как всегда в разгар рабочего дня полную людей. Под насмешки и издевательства грубиянов и глупцов, она застыла перед мясной лавкой братьев Зурраспа, с восторгом и недоверием глядя на входную дверь, словно узрев чудо.

Потом она странно скосила глаза, засмеялась, застонала, как будто рассудок покинул ее, и потянула себя за уши, да так сильно, что, казалось, вот‑вот оторвет их. Посмотрев на то, что она делала, я решил, что все это уходит корнями в те дни, когда она была любовницей священника, если только вас заинтересуют мои бесхитростные рассуждения. Она поклялась пресвятым младенцем Иисусом, что видела перед собой святую мученицу Агеду, несшую на серебряном подносе отрезанные груди, похожие на пирожные‑безе, и что святая поведала ей и только ей сокровенные тайны.

Потом она стремительно вошла в мясную лавку, выхватила у Косме Зурраспа, еще более глупого, чем его брат Понсиано, разделочный нож, восславила Царя Небесного и вонзила себе лезвие поочередно в правую и левую грудь, оставив в нежной плоти зияющие раны".

Ниже Орбанеха добавил, что помешавшаяся Барбара Бетансос выжила после нанесенного самой себе увечья, удалилась в монастырь Осененных Великой Милостью Христовой — ныне не существующий религиозный институт — и счастливо зажила там под покровительством главы ордена, матери Утоляющей Глубокие Раны.

Хорошего похмелья не бывает, но бодун мистический — худший из худших. Благодарю всемирный хаос за то, что я атеистичен, как бездомный пес, а потому избавлен от угрозы мистического похмелья.

Впрочем, должен признать, что как‑то раз, невзирая на весь мой скептицизм, и я пережил ярчайшую мистическую галлюцинацию.

Было это в 1979 году, в бытность мою студентом факультета права. Вместе с однокашником по имени Бежевый, родом из Кантабрии, мы отправились на выходные в Рейносу, в пустующий дом его тети и дяди, уехавших на зиму в Бенидорм.

Едва прибыв на место, даже не потрудившись достать чемоданы из багажника автомобиля, мы ринулись знакомиться с весьма многочисленными пабами и дискотеками Рейносы. Мы набрались вдрызг, буквально посинели от выпитого. Не помню, как и когда мы вернулись домой. Проснувшись, я никак не мог понять, где я. Мало помалу рассудок возвратился ко мне, и я вспомнил, что нахожусь в Рейносе, в доме у дяди и тети Бежевого.

Бронзовый гвоздь святого Бернарда Альзирского пронзал мою голову от затылка до лба, а вместо глаз у меня оказалась пара сушеных каштанов. Дотянувшись до выключателя ночника, я обнаружил, что нахожусь в скромной, но уютной спальне и что накануне я заснул или отключился, не раздевшись и даже не сняв ботинок. Меня страшно тянуло скорей помочиться. Я поднялся, будто зомби, кое‑как повернул тяжелую железную ручку прочной деревянной двери и вышел из комнаты. Я оказался в начале или в конце, кто знает, длинного коридора, в который выходило множество совершенно одинаковых дверей, освещенный двумя тусклыми бра, предусмотрительно не выключенными моим собратом во хмелю. Какая из этих дверей может вести в туалет? Я толкнул ближайшую и влетел в помещение, прыгая от нетерпения, даже не посмотрев, туда ли я попал.

В помещении стоял полумрак, и странно пахло затхлостью. Я не успел ничего осознать. Вдруг вспыхнул ослепительный свет, послышались небесные голоса, зазвучали трубы Страшного Суда, и я оказался перед гигантской фигурой Создателя, одетого в лиловую тунику и терновый венец, с окровавленным лицом и руками, протянутыми, чтобы заключить меня в медвежьи объятия. Я заорал от ужаса, попутно убедившись, что не страдаю никакими сердечными заболеваниями, ибо иначе уже упал бы замертво, выскочил из комнаты, налетел на бра в коридоре и скатился по лестнице на первый этаж.

Скорая помощь в Рейносе была действенной.

Тетя и дядя Энкарнадо были очень набожными и соорудили эту впечатляющую приватную часовню. Естественно, я не заметил пару скамеек для молитвы.

Когда кто‑нибудь входил в эту обитель ужаса, он попадал в поле зрения фотоэлемента, и сразу включался свет — множество лампочек, имитирующих свечи, — и раздавались оглушительные звуки «Мессии» Генделя. Картину довершала двухметровая фигура Иисуса Христа в позе атакующего первобытного стопоходящего животного. У статуи были настоящие волосы, настоящий терновый венец, настоящая свернувшаяся и зафиксированная лаком кровь на лице и туника не знаю уж какого яйценосного братства.

С того дня я с большой осторожностью приоткрываю двери в незнакомые помещения.

 





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...