Главная Обратная связь

Дисциплины:






Десять лет на пути к бутану 2 страница. Молодые непальцы распределили между собой багаж



Молодые непальцы распределили между собой багаж. Девушка была очень маленькая и нежная; в Европе отметили бы ее хрупкую красоту, а здесь, в горах, она выглядела просто анемичной. Но – в Риме надо петь с римлянами, и я зачислил в штат каравана всех троих.

…Только к десяти часам на следующее утро, то есть на пятый день пути, мы спустились на дно ущелья Кали-Гандак. Уши заложило от рева бешеного потока. Священная река неслась, оставляя клочья пены на уступах, и вид ее вселял радость: Кали-Гандаку предстояло стать нашей путеводной нитью. Следуя вдоль ее извилистого русла, мы попадем на плато, где располагается Мустанг.

Этим путем на Главный Гималайский хребет двигались все экспедиции, в том числе и французская, покорившая в 1950 году Аннапурну. Упомяну также профессора фон Хаймендорфа из Лондонской школы востоковедения, который прожил год в Тукуче, изучая культуру и обычаи народности тхакали. Он оказал большую помощь в подготовке моей экспедиции.

Для миллионов индийцев Кали-Гандак – священная река. Ежегодно сотни паломников спускаются в ее ущелье, чтобы, обогнув массив Аннапурны, выйти к святилищу Муктинатх, лежащему в двух сутках пути на северо-восток от Тукучи. Маленькое святилище Муктинатх пользуется колоссальной известностью в индуистском мире: там в крохотном храме можно видеть три нерукотворных чуда – горящий камень, горящий источник и горящую землю. Они горят вот уже несколько веков, и, хотя сейчас мы знаем, что причиной феномена являются горючие газы, научное объяснение не уменьшает его популярности. Не менее известны салеграми – священные камни русла Кали-Гандака. Эти органические окаменелости ценятся дороже золота, ибо им приписывается чудодейственная сила.

Ущелье Кали-Гандак представляет необыкновенный интерес и для тех, кто не верит в чудеса. Говоря языком статистики (а она производит наибольшее впечатление на современных жителей), это «самый глубокий на Земле каньон»; его глубина намного превосходит знаменитый Колорадский каньон и грандиозный водопад на реке Замбези. Кали-Гандак бежит по так называемой Большой Гималайской щели между массивами Аннапурны и Дхаулагири. Обе вершины вертикально вздымаются над рекой на 5 тысяч метров – пять километров! Умопомрачительный вид открывается возле Тукучи, когда стоишь над туманным облаком реки.

Это не последняя загадка священного потока. Несмотря на свою всемирную известность, истоки Кали-Гандака до сих пор не обнаружены; никто из европейских географов их не видел. На крайне неточных картах этого района их помещают то в Тибете, то южнее, в Мустанге. Перед вылетом из Катманду меня просили, если представится возможность, выяснить это на месте.



Выйдя к реке, мы сменили направление. От Покхары дорога вела на запад, пересекая ущелья, ориентированные с севера на юг, так что приходилось без конца взбираться на уступы и спускаться вниз. Наконец-то аттракцион «русские горки» закончился – перед нами был торный торговый путь из Индии в Тибет, по которому тысячелетиями вдоль Кали-Гандака шли караваны.

Они стали попадаться и теперь. Для мулов мы не представляли никакого интереса, зато люди обращались к нам по-тибетски фразами из «Грамматики» Белла.

– Куда идете?

– Яла (вверх), – отвечали мы. – А вы?

– Ма ла (вниз).

И хотя ответы были очевидны, они ставили все на свои места. Иногда мы останавливались поболтать с погонщиками, но чаще просто говорили встречным «кале пхе», что переводится буквально как «не спешите».

Торговый путь уготовил несколько сюрпризов в виде «станций обслуживания» – придорожных лавчонок, где сапожники наскоро подбивали отставшие подошвы к высоким тибетским сапогам. В харчевнях, которые содержат тхакали, имелся солидный запас ракши. Немудрено, что мы останавливались все чаще и чаще, а наши беседы с путниками становились все оживленнее. Носильщики тоже удвоили прыть – возможно, потому, что уже близка была Тукуча.

Все кхампа, которых мы теперь встречали, были заняты одним делом: они приводили в порядок неширокую дорогу, ремонтировали ее похожие на крепостные выступы площадки и укрепляли мосты в преддверии таяния снегов и разливов рек.

Близость промежуточной «станции назначения», очевидно, побудила вдруг Калая исчезнуть. На полуденном привале я с нетерпением ждал, пока подтянутся все носильщики, но Калая с ними не оказалось. Что могло случиться? Я начал серьезно беспокоиться. Дорога изобиловала опасными местами; достаточно поскользнуться, чтобы не удержаться на мокром краю и свалиться в пропасть… Отвесные стены уходили вниз на 600 метров, и падение означало неминуемую гибель.

А что, если он сбежал? Не следовало сбрасывать со счетов и такую возможность. Путешествие только начиналось, а трудностей уже встретилось с избытком. Не далее как сегодня утром я упрекал его в том, что он ленится, и Калай мог обидеться. У встречных я начал спрашивать, не видели ли они молодого непальца в розовом свитере. Никто не замечал такого.

Под вечер настроение совсем упало: Калай исчез бесследно. Я решил остановиться на ночевку. Разбили палатки, Таши улегся в самой большой, чтобы стеречь вещи.

…Проснулся я оттого, что кто-то осторожно тряс меня за плечо. В чем дело? Пришел крестьянин, просит посмотреть его больную жену. Но я не доктор! Не имеет значения, у меня ведь есть лекарства.

Я оделся и пошел в дом, стоявший метрах в двухстах от дороги. Больная женщина металась в жару. Я дал ей две таблетки аспирина и возвратился в лагерь. Больше ничем я помочь не мог.

Сон больше не пришел. Я лежал и думал с тревогой о судьбе Калая.

Утро выдалось солнечное, в глубоком ущелье под нами густо плавал туман. Повар так и не появился. Мы сложили палатки и двинулись дальше. Караван совершенно вышел из повиновения. Люди не желали останавливаться и расспрашивать путников о Калае: они торопились. Я едва поспевал за носильщиками.

И тут из-за поворота вышел довольный, улыбающийся Калай. Я был настолько вне себя, что сумел только выговорить:

– Тебе известно, который час?!

– Десять, – спокойно ответил Калай.

К этому нечего было добавить. Калай стал объяснять, что он решил обогнать караван «для того, чтобы посмотреть, как там, впереди». Но стойкий запах ракши не оставлял сомнений о его времяпрепровождении. Видимо, он настолько нагрузился в придорожной харчевне, – что заснул, а потом пустился нас нагонять и в темноте проскочил мимо лагеря…

На седьмой день пути мы заметили влереди Тукучу. Все это время мы шли вдоль Кали-Гандака, хотя иногда тропа отклонялась от ущелья в сторону. Могучая река шириной в километр казалась белопенной равниной, стиснутой горами. Растительность вокруг напоминала Альпы. Мы окончательно покидали субтропики.

Тукуча стоит на узкой полоске земли, вдающейся в широкое русло реки наподобие языка. Ее каменные стены видны издалека. Наибольшее впечатление производит главная улица Тукучи – здесь расположены дома Сершанов и других купеческих тузов.

По этой улице проходит торговый путь, и весь день и большую часть ночи на ней не умолкает перезвон колокольцев бесчисленных лошадок, мулов и ослов.

Город выглядел пустым, и так оно и было на самом деле: большинство зажиточных обитателей уехали в Покхару и Катманду, оставив свои дела и дома на попечение управляющих.

Мне ужасно не хотелось задерживаться, но перед нами вновь встала проблема носильщиков. Те, что пришли со мной, получили деньги и немедленно исчезли. Перспектива еще нескольких подобных переходов им не улыбалась.

Снова приходилось рассчитывать только на самих себя. Было три выхода: найти носильщиков, достать яков или горных лошадок. Я попытался взвесить все «за» и «против». Человек способен нести тридцатикилограммовый груз и двигаться быстрее животных, но требует долгих уговоров; як берет 40 килограммов, но идет мучительно медленно, лошадь – 30 килограммов, но ей нужно время, чтобы пастись. Выбор склонялся к якам. Но их-то разыскать в Тукуче как раз не удалось. Оставалось ждать. Снова ждать!

Через какое-то время, заметив на дороге первую пару рогов, мы с Таши радостно вскрикнули. Это в самом деле были яки – четыре огромных черных зверя, удивительно напоминавших испанских торо, взращенных для корриды. Яков гнали четверо крестьян в черных тибетских халатах.

Я немедленно сделал им предложение. Поначалу они колебались, сказав, что идут из местечка под названием Джелинг, на южной границе с Мустангом, и им нет никакого смысла возвращаться. Но я был преисполнен решимости не упустить шанс и назвал цену за перевоз, в два раза превышавшую обычную. Однако и это лишь слегка продвинуло дело. Я пообещал караванщикам провести два дня в их деревне, если они согласятся повести нас дальше на север. Кстати, остановка позволит мне уточнить этнографическую карту этого неведомого района.

Наконец, ударили по рукам. Вечером владельцы яков Тсеринг Пемба, Тсеринг Пуба, Пасанг Пемба и Тсеван Тендрик пришли к нам в лагерь, чтобы еще раз обсудить плату и величину груза. Крестьяне говорили на странном диалекте тибетского языка, который мне еще не доводилось слышать. Они на все лады расхваливали свою деревню, а мы поддакивали. Да, это безусловно самое прекрасное место в мире. На своей карте я исправил искаженное название «Джилигаон» на «Джелинг».

К слову сказать, на карты издания 1926 года надо было полагаться с осторожностью. Географические сведения собирали в начале века тайные агенты британской службы, под разными личинами пробиравшиеся в Тибет и прилегающие к нему области. Они брали с собой четки из ста костяшек вместо полагающихся по канонам ста восьми – так было удобнее считать шаги; записные книжки они прятали в молитвенные мельницы, а в дорожных посохах держали термометры, которые по ночам опускали в кипяток, определяя таким образом высоту над уровнем моря. Их путешествия растягивались на года. Боясь каждую минуту оказаться разоблаченными, они сторонились больших селений, ночуя в горах. Имена этих ученых-пандитов не сохранились, ибо свои отчеты они подписывали только номерами или инициалами.

Учитывая условия, в которых им приходилось работать, остается только удивляться точности составленных ими карт. Но разумеется, туда вкралось немало ошибок. Ко времени моего путешествия это были единственные подробные карты гималайского высокогорья.

Письменное изложение сведений о местах, в которые я направлялся, было сделано одним из таких безвестных ученых. Отчет о столице Мустанга – городе Ло-Мантанге*, переписанный затем одним британским чиновником, был опубликован в 1875 году в «Журнале Королевского географического общества». Там говорилось, что раджа Мустанга – бхот, то есть тибетец, который платит дань непальцам и лхасскому далай-ламе.

…Было еще темно, когда громкие голоса погонщиков разбудили меня. В отличие от почтительно-вежливых непальцев крестьяне из Мустанга вели себя шумно. В качестве утреннего приветствия хозяину (мне, значит) они бросили с хохотом: «Скорей поднимайтесь! Если вы собираетесь идти лежа, мы никогда не дойдем!»

Я торопливо умылся и спустился во двор, где ждал караван из четырех громадных вьючных животных. «Водители» яков протянули мне четыре кусочка дерева и попросили положить по одному на каждую кучу багажа. Я положил. Погонщики узнали каждый свою палочку и без лишних разговоров начали грузить вьюки. Можно ли найти более мирный способ распределения работы!

Правда, очень скоро мне пришлось убедиться, что в отличие от дисциплинированных хозяев их четвероногие подопечные были куда строптивее. Приходилось изо всех сил натягивать веревки, привязанные к продетому сквозь ноздри кольцу из можжевельника.

Судя по словарю, як – домашнее животное. Видимо, наш караван составлял исключение из правил. И какое! Яки были столь же домашними, как бенгальские тигры. После нескольких безуспешных попыток привязать груз во дворе пришлось выйти на улицу. Таши держал за ноздри нервничавшего зверя, один погонщик – за рога, а двое других с грехом пополам привязали мои тюки. Когда последний узел был затянут, мы разом отпрянули в стороны, чтобы не попасть на рога разъяренному домашнему животному. Бык начал бодать воздух, потом, убедившись, что зрители на месте, затеял родео с остальным багажом. Чемоданы и вьюки взлетали вверх и шмякались оземь. Взревев, як кинулся по улице. Я закрыл глаза.

Четверть часа спустя мы обнаружили его за городом. Багаж был рассеян вдоль дороги, а як мирно щипал траву на лугу при выходе из Тукучи.

Такая же славная эпопея произошла с тремя остальными яками. Уцелевшие вьюки все-таки погрузили на спины животных, и тут они вдруг сделались смирными и послушными. Под лихие окрики погонщиков караван вышел в путь.

Яки шагали, медленно переставляя ноги, то и дело останавливаясь, чтобы шумно обнюхать пучок травы на обочине. Кстати, я не совсем правильно называл их яками, это были дзо – помесь яков с коровами. А дзо, как уверял меня все утро Таши, просто ангелы в сравнении с настоящими яками!

К полудню мы оказались перед контрольно-пропускным пунктом, фильтровавшим направлявшихся на север путников. Я себя чувствовал очень неуверенно: ведь пост связан рацией с Катманду, а оттуда в любой момент могли аннулировать ранее выданное разрешение.

Но все страхи рассеялись, когда я познакомился с капитаном. Как все гуркхи, служившие в индийской армии, он говорил немного по-английски и был рад нечаянной возможности освежить свой словарь. Узнав, что я следую в Мустанг, он долго-долго изучал мою бумагу, потом сложил ее и торжественно заявил, что гордится знакомством с человеком, которого любовь к чужой стране подвигла на такой длинный и нелегкий путь.

– Вы первое лицо, которому дали такое разрешение, – сказал он. И наивно добавил: – Должно быть, у вас большие связи в Катманду, потому что обычно мы не позволяем иностранцам углубляться в эту территорию.

Я тут же отрядил Калая за бутылкой лучшей ракши, и мы с капитаном провели приятнейший вечер в домике.

Наутро я заметил в углу кипу светло-бежевой одежды и сообразил, что это чубы – тибетские халаты того цвета, что носят кхампа. Ожидая, пока погонщики обуздают яков, я примерил одну из широких чуб на подкладке с голубыми отворотами и купил ее. С этого времени вплоть до возвращения в Катманду я носил только это платье. Делал я это не ради экзотики или вживания в «туземный образ», а потому, что быстро сообразил: чуба – наиболее удобная одежда для Гималаев, выверенная тысячелетним опытом.

Это при условии, что вы умеете завязывать узел зубами, держа руки за спиной. Без упомянутого гимнастического упражнения одеяние попросту не будет на вас держаться.

На первый взгляд чуба похожа на домашний халат, сшитый с десятикратным запасом. Накидывая ее на плечи, вы видите, что она волочится по полу, рукава спадают до колен, а воротник– до пояса. Но не поддавайтесь первому впечатлению: путем ряда манипуляций вам удастся вернуть себе нормальный облик. Для этой цели надо координировать движения нескольких частей тела, а именно подбородка, локтей, бедер и рук. Существуют вариации в зависимости от того, кем вы хотите выглядеть– амдо, кхампа, дропка или жителем Лхасы.

Прежде всего надо подхватить обе полы чубы и сложить их на спине двумя складками по лхасской моде (или тремя, как носят шерпы амдо). Придерживая складки одной рукой, вы берете матерчатый пояс и, прижимая его локтями, оборачиваете вокруг талии. Позвольте напомнить, что во всех манипуляциях обе ладони глубоко спрятаны в длинных рукавах.

Ну а теперь, когда пояс завязан (если он действительно завязан), остается прижать подбородком к груди один отворот и заправить за пояс всю лишнюю материю, в результате чего вокруг талии образуется большой карман. Закатывайте правый рукав и – в путь-дорогу!

Вам стократно воздастся за все усилия замечательными качествами чубы. Начнем с того, что вы можете отказаться от перчаток – длинные рукава прекрасно сохраняют тепло. Не нужна пижама – стоит вам развязать пояс, как готов удобный спальный мешок. Пошел дождь или снег – накидывайте широкий воротник со спины на голову. Подоткнутые вокруг пояса полы избавляют от необходимости рассовывать по карманам мелкие вещи; ваше огниво (спичками в Тибете не пользуются) всегда на месте, там же спокойно умещается молитвенная мельница, чесалка для ячьей шерсти и все остальное, что тибетцы держат при себе.

Если вы аристократ, то ни за что не станете закатывать рукава чубы, как бы уведомляя, что вам не требуется марать рук. В жару эти рукава легко откидываются на спину. Когда вам нужно сесть на лошадь, достаточно лишь развязать пояс – чуба вполне подходит для любой джигитовки.

Донельзя довольный своим приобретением, я вернулся к месту, где Калай жарился на солнышке, а его помощник Канса гонялся с кастрюлей за яком – как обычно, они забыли уложить кухонную утварь.

Следующий этап нашего маршрута проходил по сухому каньону Кали-Гандака. Несмотря на близость реки, там почти сахарский климат. Тут, кстати, река меняет название и становится Тсангпо, то есть «Прозрачная»; этим именем тибетцы часто нарекают свои реки вперемежку с «чу», что означает «вода».

Не многим чужеземцам довелось пройти этой дорогой. Первым был безымянный индиец, о котором я рассказывал, – тот, что считал шаги по костяшкам четок. Вторым оказался любознательный японский монах Екай Кавагучи, отважившийся в 1898 году тайно проникнуть в Тибет через Мустанг. Ученый-эрудит, он желал изучать буддизм в Лхасе, но в то время доступ в священный город был закрыт всем иностранцам. Кавагучи прожил год в мустангском монастыре, потом направился в Долпо и в конце концов достиг цели. Пятьдесят четыре года спустя, в 1952 году, этим путем прошагал швейцарский геолог Тони Хаген, подробно исследовавший Непал. За шесть лет он покрыл 30 тысяч километров; побывал Хаген и в столице Мустанга Ло-Мантанге, оказавшись первым европейцем в этом городе.

После него Ло-Мантанг посетили австрийский альпинист Герберт Тихи и знаменитый итальянский профессор Джузеппе Туччи. Он провел в Ло-Мантанге всего один день, так что в его записях остались лишь отрывочные заметки.

Целый день нас подгонял жаркий ветер с юга. Наконец погонщики обрадовано загомонили – показался перевал Тайен, где предполагалась ночевка.

В палатках было довольно удобно, если не считать, что любопытные ослы встречного каравана непременно желали знать, для чего натянуты веревки, и то и дело выдирали из земли колышки. Приходилось вылезать и пинками нелюбезно отгонять их прочь.

Вторым – более существенным – неудобством были насекомые. Перевал Тайен расположен на высоте 3300 метров, здесь не водится ни мух, ни комаров, но мы захватили с собой из более теплых краев целый зоопарк паразитов. Таши, не останавливаясь, скреб себя. Заметив мой укоризненный взгляд, он наставительно сказал:

– Даже великих лам кусают блохи.

– Прости, – отозвался я и тут же почувствовал укус! Но теперь, после столь ценной информации, я мог с удовлетворением почесываться, зная, что на свете есть персоны поважнее меня, которых не минула та же участь.

Всего десять дней прошло с момента выхода в путь, а я уже знал Таши почти как родного брата. Мы спали в одной палатке, постоянная помощь и взаимовыручка выковали между нами прочные узы дружбы. Мы частенько подтрунивали друг над другом, ибо у всех тибетцев – будь то амдо, кхампа или жители Лхасы – необычайно развито чувство юмора. Особым объектом все новых и, должен признать, изобретательных шуток был мой нос.

Таши очень следил за своей внешностью и выглядел аккуратным даже в самые тяжелые моменты пути. Поскольку гардероб у нас был общий, я отказался от пуховых курток, пуловеров и анорак в пользу тибетской чубы, зато Таши облачился в элегантные парижские изделия. С двухдневной щетиной на подбородке, одетый в чубу, я походил на слугу богатого японского альпиниста мистера Таши. Таши обладал одной особенностью, ужасно интриговавшей меня. Каждый раз, как я говорил: «Думаю, мы будем там-то и там-то в шесть вечера», он поправлял: «Нет, в полшестого». И всегда оказывался прав, даже когда разница составляла четыре часа!

Но то, что случилось поутру, не мог предвидеть даже Таши. Гигантский кусок скалы, отколовшийся от каньона, рухнул в поток и уперся в противоположную стену, образовав как бы естественный мост. Блок был примерно стометровой высоты, так что преодолеть его на яках нечего было и думать. Пришлось изменить маршрут и двигаться через соседний перевал высотой 3750 метров. На вершине я бросил в пирамиду свой камень.

 

Цель близка

 

С перевала перед нами открылся новый, захватывающий мир. Вдаль уходило высокогорье Центральной Азии: словно застывшие волны округлых, покрытых снегом вершин, напоминающих море после шторма. То был уже Тибет. Всего 16 километров отделяли нас от границы. Мустанг похож на большой палец, указующий на Тибетское плоскогорье.

Белые домики деревушки подобрались к самому уступу, а над ними высился утес, увенчанный руинами сказочного замка. Это деревня Самар. От нее начинался третий этап нашего маршрута. Первый пролегал через зеленые, изъеденные эрозией и муссонами холмы от Покхары до Кали-Гандака. Второй вел вдоль русла священной реки от Тукучи до «того перевала. А Самар отделяли от Мустанга еще каких-то три перевала – пустяк!

Деревня была заполнена солдатами-кхампа. Большинство, как и я, были в чубах цвета хаки, но кое-кто облачился в тибетские рубашки. Все были обуты в высокие ботинки военного образца.

Шествуя через деревню в поисках подходящего места для стоянки, я с любопытством глядел на этих людей. Неожиданно меня схватила за рукав какая-то старуха.

– Кучу, кучи (прошу вас)! Дайте мне лекарство!

Тотчас меня окружила толпа взрослых и детей, покрытых язвами и нарывами. Я громко велел им выстроиться в очередь – это была единственная возможность восстановить хоть какой-то порядок.

Открыв ключом металлический ящик, я достал аптечку. Старуха первой выступила вперед, за подол ее платья держалась куча ребятишек. Я нашел пилюли, снимающие боль, и стал раздавать их: по крайней мере это лекарство безвредно…

Раздвинув толпу, передо мной вырос высокий кхампа в военной форме. Деревенские почтительно смолкли. Он вежливо откозырял и спросил: «Вы торговец?»

Подошли еще двое. Один властно осведомился, что у меня в чемоданах. «Еда», – ответил я.

Наступила пауза. Косампа переглянулись. Первый продолжал:

– Зачем вы идете на север?

Я попытался объяснить цель своего путешествия, но они не очень поверили. Высокий кхампа сказал:

– У нас в лагере много больных. Вы можете дать им таблетки?

Я твердо ответил, что нельзя давать лекарства, не зная, чем человек болен, – ему может стать хуже. Пусть они отведут меня к своему «помбо» (командиру); тот, кстати, сможет дать пропуск через остальные заставы. Но солдат уклончиво ответил:

– У нас нет командира. Мы живем в магаре (лагере).

– А много здесь магаров? – наивно вырвалось у меня.

– Много.

Чего еще я ожидал услышать! Посетители повторили просьбу о лекарствах.

Я повторил, что у меня с собой очень немного медикаментов, и я их дам только главному начальнику. Палатку окружила плотная толпа, но, к счастью, моя стратегия оказалась удачной, и дисциплина возымела свое. Не без труда удалось втолковать, что мой поход в Мустанг продиктован исключительно научными целями. Все понимающе кивали головами. Но все же несколько таблеток для заболевших в Самаре у меня найдется? Я не смог отказать.

Деревенские жители принесли пиво, атмосфера разрядилась. Пиво оказалось как нельзя более кстати: ночь выдалась холодной – ледяная тибетская весна. Ветер рвал тонкий нейлон палатки. Лежа под легким одеялом, я в который раз помянул недобрым словом мсье Превуазена – ну что ему стоило продать мне японскую грамматику! Сейчас бы потягивал подогретое саке в отеле где-нибудь в Киото и болтал о прельстительных гейшах, а не клацал бы зубами от холода на высоте 3800 метров…

Ночную тишь нарушал лишь собачий лай. Таши высунул нос из спального мешка и самым будничным образом осведомился: «Духи уже вышли?»

– Духи? – ошарашено переспросил я.

Вот уж кто меня не беспокоил. Я привык, что ночь – это время, когда зажигаются электрические огни и темнота рассеивается. Но здесь тьма заставляет людей поскорее отходить ко сну не только потому, что они рано встают. Ночью исчезает видимость, и люди забиваются под одеяла, чтобы отгородиться от призраков. Ночь здесь синоним страха, и самое действенное оружие против него – это сон, ведь больше всего человека страшит неведомое.

Тоненькая нейлоновая оболочка отделяла нас от духов, от таинственной жизни ночи.

Тибет часто называют «страной духов». Но это в равной мере относится ко всем странам, где господствует религиозное сознание. Такова была и средневековая Европа. Человек, веривший в бога «всеми фибрами души», должен был с той же убежденностью верить в существование дьявола. Я впервые с такой отчетливостью постиг всю глубину веры в сверхъестественное, пронизывавшую эпоху рыцарей и замков, турниров и камер пыток, искренней добродетели и жестокого порока, – веры, при которой события могли быть либо черными, либо белыми, а не окрашенными в однотонную серость нынешним скептицизмом. Я почувствовал вдруг, что вокруг палатки, стоящей на семи ветрах, бродят волки-оборотни моего детства, а из дневных укрытий вылезают призраки, – Таши был прав.

Чем занять оробевший разум? Обсуждать эти темы с Таши было бы бесчеловечно.

– В моей стране тоже есть ночные призраки, – сказал я ему. – Но я их не боюсь.

С тем мы и заснули.

Утром я уже чуть лучше представлял себе мир, который приехал изучать. Верования людей – это прямой продукт страха. Страха перед богом, голодом, холодом, пожаром и войной. Недаром столько надежды вкладывается в религию. Эта вера свободна от всяких сомнений и не задается никакими вопросами. Именно на принятии сверхъестественного как живой реальности зиждется психология средневекового типа. В подобном обществе непререкаемо верят в невероятное, а чудо представляется обыкновенным. Я оказался в мире, где человека и все живое поджидают 86 демонов; они должны существовать и для меня, коль скоро я пожелал разделить жизнь и нравы обитателей гор.

Солнце развеяло тревоги минувшей ночи. Солдат-кхампа ополаскивал лицо в ручье. Мои погонщики смотрели на него с удивлением, и, окунув ладонь в ледяной ручей, я понял их. Только глубочайшая неприязнь к усам и воспоминания о частых репликах жены «Борода – это кошмар!» заставили меня приняться за бритье. Сложная операция вызвала немалое стечение народа, ибо местные жители безбороды.

Затем, ругаясь каждый на своем языке, мы навьючили яков и двинулись в направлении лучшего места на свете – деревни Джелинг.

Весь следующий подъем сердце билось в тревожном ожидании, потому что с вершины должен был открыться долгожданный Мустанг.

Наконец-то. Перед нами расстилалась ровная пустыня охряного цвета, обдуваемая сильным ветром; ее прорезают словно шрамы глубокие каньоны. На километры вокруг ни деревца, ни кустика – голая степь, вознесенная на несколько километров.

С удивлением слышу собственный голос: «Вот он, Мустанг!» Не спятил ли я? Понапрасну пялю глаза – взору не на чем остановиться, ни одного ориентира. Голое природное «шоссе», уходящее в сторону Тибета… Я знал, конечно, что это сухое плоскогорье, но такого я не ожидал. Неужели здесь можно жить?

Ветер задувал под халат, леденя взмокшую от подъема спину. Попытался укрыться за выступом и успокоить дыхание. Ну что ж, какова бы ни была эта земля, я приехал ее изучать. В этой пустыне есть своя грандиозность. Только вот куда подевались жители?..

Таши, шумно пыхтя, забрался на вершину, пробормотал несколько молитв, обошел каменную пирамиду и встал рядом. Его вид заезжего чужестранца – в черных очках и моей европейской одежде – никак не соответствовал пейзажу.

– Ну, как тебе Мустанг? – перекрикивая ветер, заорал я. – Правда, красиво?

– Красиво? – скривился Таши. – Что ты нашел красивого? Люди здесь, видно, едят камни. Несчастная страна…

– Ну что ты видишь! – надрывался я. – Это же грандиозно! Первозданная природа!

– Несчастная страна, – продолжал долбить свое Таши. – И люди здесь несчастные.

– А где, по-твоему, счастливая страна?

– Там, где трава и деревья. А Мустанг бесплоден, как дохлая лань.

У тибетцев счастье – синоним красоты. По их канонам Мустанг, конечно, был самой печальной землей на свете.

Вдали показался мчащийся во весь опор всадник. Грива лошади трепетала на ветру. Подскакав, он обратился к караванщикам, а затем к Таши:

– Командир кхампа требует, чтобы вы немедленно шли в Джелинг!

Таши растерянно повторил мне, словно я не понимал:

– Главный кхампа приказывает явиться к нему в Джелинг. Меня, честно сказать, покоробил резкий тон всадника, но я был заинтригован. «Когда мы доберемся до места и разобьем свой лагерь, я непременно нанесу визит командиру кхампа», – ответил я. Всадник, ни слова не говоря, развернулся и пришпорил лошадь.

«Ничего, ничего, все обойдется», – успокаивал я себя, почти инстинктивно замедляя шаг. На обочине дороги стоял большой, выкрашенный охрой чортен – религиозный памятник, который буддисты называют «подспорьем культа».

Эти памятники скопированы с древнеиндийских гробниц. Они встречаются во всех буддийских странах, но варьируются в зависимости от особенностей буддизма. Первые чортены, по преданию, хранили реликвию Будды, но затем в них стали замуровывать мощи какого-нибудь святого ламы или просто отрывок со священным текстом.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...