Главная Обратная связь

Дисциплины:






ТРЕВОЖНОЕ УТРО ВАЛЬКИРИИ ОДИНОЧКИ 3 страница



— Спокойно, валькирия! Спокойно! Он жив и здоров. Некромаги вообще не болеют.

— Но зачем вы?..

— Я хочу поговорить с тобой наедине, без посторонних ушей. Можно было попросить его выйти, а можно… — Аида Плаховна выразительно посмотрела на Антигона. Тот правильно истолковал ее взгляд и ласточкой нырнул в открытый люк.

— Сообразительный. Люблю сообразительных. Правда, по большому счету, дохнут они так же часто, как и совсем тупые, — оценила Мамзелькина.

Она опустилась на деревянную лавку и поманила к себе Ирку. Та подошла, ощущая ватную слабость в ногах и злясь на себя за это. Аида Плаховна, усмехаясь, читала ее лицо как книгу. Умные маленькие глазки деловито поблескивали.

— Расслабься, душа моя! Думай что хочешь, да только симпатична ты мне. Да и виновата я перед тобой чуток, — сказала Аида Плаховна.

— Виноваты? Почему виноваты? — непонимающе переспросила Ирка.

Мамзелькина кивнула и налила себе еще стаканчик. Ее сухонький носик немного разбух. Щечки стали малиновыми. Впрочем, на четкости голоса это никак не сказалось.

— Чего греха таить, родителей то твоих я чикнула, — сказала она спокойно.

Ирка пошатнулась. Потолок стал наплывать. Должно быть, на мгновение ее сознание померкло, потому что Ирка вдруг поняла, что сидит на полу у ног Плаховны и с ненавистью смотрит на нее снизу вверх.

— Злишься на меня? Это уж как хочешь. Мне не привыкать, — сказала Мамзелькина.

— Вы помните моих родителей? — услышала Ирка свой ломкий голос.

— И, милая, я все помню. Сколько их было, а все здесь сидят, голубки мои белые. Всех с собой ношу, — Мамзелькина назидательно коснулась центра лба. — К тому же тут и случай особый вышел. Сколько работаю, никогда такого не было.

— Особый?

Мамзелькина пожевала губами. Учитывая, что рот ее был давно пуст, губы висели тряпочками, изрезанные множеством морщин и складок

— Я ить, сладкая моя, тогда, признаться, на всех троих разнарядочку получила. На родителя твоего, на мать, да и на тебя, болезную. Все у меня в списочке были, как сейчас помню.

— На меня?

— Да, солнце мое. Ну дело тут ясное. Есть работа — надо делать. Машину то вашу я на встречную полосу выкинула, а там косой дело доделала. Чик чик! Не привыкать.

Аида Плаховна сообщила это как нечто вполне заурядное. Ну было, чего ж теперь? Припоминала подробности и качала головой. Ирка смотрела на нее, как раненый, лишенный способности сопротивляться олень смотрит на охотника, неторопливо достающего нож.

— Так вот, родная, штука какая. Родители твои, как пчелки, сразу отлетели! А тебя моя коса не взяла! Два раза я тебя била и оба раза не взяла! — в голосе Плаховны прозвучало суеверное удивление.



Ирка молчала. Слушала.

— Вовек такого не было, — продолжала изумляться Мамзелькина. — Обычно и касаться не нужно. Так, снял чехольчик, провел перед глазами и закатилось солнышко. Какой бы ни был гигант. Один лишь раз увидеть мою косу надо. А если чикнуть, так и царапины довольно. А ты то, ребенок малый, и глазками на нее смотрела и ударила я тебя дважды… Нет, думаю, неспроста это. Не моя ты. Запомнила я тебя до поры до времени и исчезла. Все эти годы, признаться, нет нет, а тебя навещу. Посмотрю на спящую, полюбуюсь, одеяло поправлю, чтобы с окошка холодом не тянуло.

Мамзелькина, видно, ожидала, что Ирка будет восхищаться ее нравственными качествами. Голос ее звучал немного обиженно. Ирка вспомнила удивленные лица хирургов, которые даже много лет спустя не понимали, как она вообще могла выжить.

— Так мои шрамы на спине от косы? — спросила она.

Мамзелькина кивнула и несильно стукнула своим сельскохозяйственным орудием по доскам пола. Под брезентом звякнуло. Это был тихий и отвратительный звук. По лицу лежащего на полу Багрова прошла судорога.

— Да, голубка моя, от нее. Вот такая вот у меня вина перед тобой. Ты уж прости старушку! — сказала Мамзелькина очень просто, будто вина ее была только в том, что она без спросу взяла со стола пятачок.

Ирка молча отвернулась. Простить она не могла. Но и ненавидела почему то не так сильно, как сама того ожидала. Все стало ей вдруг безразлично. Она понимала, что апатия — следствие шока. Потом она не раз и не два еще вспомнит об этом.

— Уходите! — сказала она. Мамзелькина чуть склонила голову набок.

— Так не прощаешь, значит? — поинтересовалась она без обиды и удивления. — Ну да дело твое. Я ить на колени вставать не буду. На мне за века то эти столько вины налипло, что лишь на коленях и ползать. Я ить, зорька моя светлая, много раз думала, почему коса моя тебя не взяла. Только уж когда валькирией ты стала, вроде как забрезжило что то. Правда, не до конца.

— Замолчите!

Аида Плаховна укоризненно поджала губы.

— Скажу — так и замолчу. Я ить не так часто и рот открываю. Труд у меня молчаливый. Я вот что смекнуть не могу: почему коса тебя не взяла, если защиты на тебе тогда никакой не было? Ни шлема, ни копья, ни магии врожденной, как у кого иного. Знать, отмечена ты была с младенчества. Отмаливали тебя там то.

Говоря так, Мамзелькина зорко наблюдала за лицом Ирки, точно пыталась получить подсказку и понять, знает ли сама Ирка ответ: в чем ее сила. Ирка слушала ее отрешенно. Утолять любопытство Мамзелькиной у нее не было ни малейшего желания. Да и что она могла бы сказать: мол, свет предвидел, что я стану валькирией, и защитил меня? Плаховна была не дура. До такой версии она допиликала бы и сама.

Видно, поняв, что ответа нет и у самой Ирки, Мамзелькина притушила взгляд.

— Ну, на нет и суда нет. Ты, голубка моя, послушай, что я тебе скажу и хорошенько запомни. Не послушаешь меня — пожалеешь!

— Зачем?

— А затем, что окажу я тебе услугу. Оно, может, и должок то мой если не сравняется, так чуть меньше станет.

— Какую услугу? — вяло спросила Ирка.

Ей ничего не хотелось. Она смотрела на жука, который полз по деревянному полу к ее ноге. Не дополз немного и нырнул под доски. Под полом вагончика было сыро. Мох, подгнивающее дерево. Самое место для жуков.

— Мне, родная моя, будущее открыто. Не то чтобы совсем, да только порой у меня словно окошко туда открывается. Веришь? — сказала Мамзелькина.

Ирка пожала плечами.

— Допустим, верю. Что из того?

— Возьми банку какую захочешь, налей воды до половины, и пусть у тебя вода все время в комнате стоит, — продолжала Мамзелькина. — Придут к тебе скоро. Говорить с тобой будут, пугать тебя будут. Ты нет нет, а на воду посмотри. Если зарябила вода — значит, солгали тебе. Если не зарябила — значит, правду сказали. Запомнила?

Ирка на мгновение закрыла глаза.

— А еще предложение тебе сделают, голубка. Какое именно — не знаю. Ты от предложения не отказывайся и совесть свою подальше заткни, если бунтовать будет. Там уж сама сообразишь, что к чему. Да только требуй, чтобы тебе дали перчатку с левой руки. С правой не бери… И клятв, смотри, никаких не давай! Говори, мол, подумаю, а там как карта ляжет.

— А что за предложение? И кто придет? — спросила Ирка.

Мамзелькина встала с лавки, опираясь на косу. Маленькая, согнутая, пугающе бодрая.

— Того я и сама не знаю. За что купила — за то и продаю. Прощай, голубка!.. О, некромаг наш прочухался! С добрым утречком, молодой и суровый! Ты на меня, старушку, зла то не держи.

Ирка оглянулась на Багрова и увидела, что тот, действительно, открыл глаза и недоумевающе моргает, пытаясь понять, где он и что с ним. Когда Ирка вновь повернулась к Аиде Плаховне, той уже не было. Лишь похоронный звон ее косы висел в воздухе.

 

Глава 3

ЗАГЛОТ

 

«Будь патриотом! Убей персидского кота! Купи сибирского!»

Социальная реклама мрака

 

Пока Меф и Дафна собирались на Лысую Гору, Улита сидела и злобно грызла ногти. Она была не в духе.

— Все равно, Буслаев, никуда ты от мрака не денешься! Отдашь ему свой эйдос как миленький. А не отдашь, так в свой же дарх его засунешь. Тут без вариантов, — внезапно заявила она Мефу.

— Почему?

Вместо ногтя Улита укусила себя за палец. Ойкнула, посмотрела на ранку и слизнула капельку крови.

Хорошая кровь. Железа много. Гемоглобин высокий, — оценила она со знанием дела.

— Так, почему?

— Есть закон один. Один из основных законов мрака.

— Какой, первый? — спросил Меф.

— Нет, первый: «Если враг сдается, его добивают». А этот тридцатый или что то в этом духе. Формулируется он так: «Человек — это то, чем он занимается, и ничего больше. Все остальное иллюзия и самообман».

— Как это?

— А так, Меф. Объясняю: отлови на улице обычнейшего человека, самого заурядного и заставь его на птицеферме кур электричеством убивать. По двенадцать тысяч штук в день, или сколько там положено? Он поначалу морщиться станет, отворачиваться, а через недельку попривыкнет и хоть зубами тебе курицу загрызет, из одного удовольствия, — заявила ведьма.

— Не верю, — сказала Дафна.

— А чего тут не верить? Только первый шаг и труден. А там уж, если покатился с горочки, то быстрее и быстрее. Вот взять хоть меня. Кто я сейчас? Ведьма секретарша. Ну стерва, ну суккубов Я по мордасам бью. А была я такой изначально? Родилась я, что ли, секретаршей? Нет, ясный перец! Да я в детстве по часу плакала, когда волк в сказке барашка съедал. Засыпаешь, а на подушке пятно мокрое… А теперь дай мне этого барашка и бензопилу — и увидишь, что будет.

Улита вновь хотела укусить себя за палец, но передумала и просто стала ковырять ногтем в зубах.

— Ерунда! Человек способен к сопротивлению, — сказал Меф,

Ведьма ехидно улыбнулась.

— К сопротивлению: да. Но к сопротивлению мгновенному, разовому. Когда же среда давит и окружение — тут уж кому сопротивляться то? Не с ножом же на тебя нападают. И сам не заметишь, как изменишься. Человек то мягкий, как пластилин. Комиссионеры, они тоже не на пустом месте придуманы.

— Все равно ерунда!

— Да совсем не ерунда, а закон мрака! — рассвирепела Улита. — Возьми я сейчас твою светленькую Дафну за шкирман и, к примеру, заставь ее работать паспортисткой в отделении милиции. Она пару лет протоскует, а там такой лихой паспортисткой заделается, что мама не горюй. И дверью начнет хлопать и сто таджиков в одной комнате пропишет — тут уж как пить дать. Собака она тоже, знаешь, поначалу неохотно на цепи сидит. А пооботрется чуток — уже никуда из конуры не хочет.

Дафна подошла и мягко подула Улите на волосы. Она умела так дуть, что мигом сдувала все заботы. Лицо ведьмы разгладилось.

— Ладно, проехали! Но вообще, светлая, готовься! Хочешь, чтобы о тебе все говорили и все тебя ценили? Стань сволочью! — буркнула она.

— А другой способ есть? Хороший?

— Есть и хороший. Стань хорошей сволочью… Ну все, забыли, я снова добрая!

Арей вышел из кабинета. Он был в сером длинном плаще с капюшоном. Под плащом угадывалась кольчуга. Поверх плаща барон мрака наложил маскирующее заклинание. Теперь для любого прохожего Арей был просто массивным мужчиной средних лет с перебитым носом, одетым в темно синий мешковатый костюм, и черную рубашку без галстука. Какой нибудь частный охранник из бывших спортсменов, продремавший смену на складе бытовой техники между коробками с ксероксами.

Ох, не обижайте этого дядю, люди! Дядя старый, дядя сердитый. И вообще так ли вам надо выходить сегодня из дома?

— На Лысую Гору? — спросила Даф.

— Да. Ты, светлая, Мефодий и Улита — со мной. Меф, предупреди остальных, чтобы заперлись в резиденции и никого не пускали, пока мы не вернемся! Явятся комиссионеры или суккубы — гнать в шею.

Меф облизал губы.

— Телепортируем? — спросил он. Процесс телепортации он очень не любил.

Это было не столько болезненно, сколько противно. Ощущать, как ты становишься набором молекул, которые исчезают в одной точке пространства и собираются из ничего в другой, не особенно приятно.

— Да, но не отсюда. Из резиденции мы телепортировать не можем. Лигул немедленно узнает точку нашего прибытия, — продолжал Арей.

— Тогда как?

— В Москве есть единственное место, откуда мы можем телепортировать относительно безопасно, оставшись незамеченными. Туда мы и отправимся, — сказал Арей, не поясняя, впрочем, что это за место.

Когда Меф поднялся наверх, чтобы выполнить поручение, гостиная второго этажа была пуста. Он поочередно постучал в комнаты Наты и Мошкина. Ему никто не ответил. Тогда, уже по умолчанию, он толкнул дверь комнаты Чимоданова. Под ногами у него проскочил Зудука, как обычно что то злоумышляющий.

— Эй! — окликнул Меф.

Его не услышали. Мошкин и Чимоданов сидели на стульях друг против друга и играли в «поцелуй меня, кирпич!». Вены на висках у обоих вздулись от напряжения. Между ними по воздуху с приличной скоростью летал тяжелый альбом с фотографиями.

Правила игры были просты как все тупое. Ученики стражей или маги садились на стулья в восьми девяти шагах друг от друга и закладывали руки за спину. Затем кто то из играющих поднимал взглядом предмет и бросал его в лицо противнику. Тот должен был остановить его глазами и вернуть в нападавшего. Проигравшим считался либо тот, кто первым пропускал удар, либо тот, кто терял самообладание и пытался защититься от летящего предмета руками.

Ната, по турецки скрестив ноги, сидела на кровати у Чимоданова и лениво наблюдала за схваткой.

— Эй! — крикнул Меф еще громче. Чимоданов на миг отвлекся и тотчас, получив

альбомом в глаз, опрокинулся вместе со стулом.

— Я тебя не ушиб, нет? Тебе ведь не больно, да? — всполошился Мошкин.

— Щекотно, даун! — злобно ответил с пола Петруччо. Под глазом у него созревал крупный фингал.

— Ты сердишься, да? Говоришь мне плохие слова, потому что я тебя расстроил? — не понял Мошкин.

Это было уже слишком. Петруччо зарычал как голодный вурдалак и бросился его душить. Меф кашлянул.

— Мы уезжаем. Вы остаетесь, — сказал он Нате, единственной, кто был в состоянии его услышать.

Ната подняла правую ногу и прощально пошевелила пальцами.

— И что я должна сделать? Помахать из окна платочком? — поинтересовалась она ехидно.

— Запереть дверь и начертить на всех стенах защитные руны. И никому не открывать. Ни одной живой душе, — сказал Меф.

— Ну живые души тут не особо часто и бывают, — заметила Ната.

Ничего больше она не добавила, однако по ее интонации Меф понял, что повторять не требуется. При всех своих тараканах дурой Вихрова отнюдь не была, да и чувство самосохранения имела могучее, как титановый нагрудник. Он повернулся и, перешагнув через дерущихся Мошкина и Чимоданова, направился к лестнице.

— Эй, стой! — окликнула его Ната, когда он был уже на второй ступеньке.

Меф остановился. Повернулся.

— Чего?

— На всякий случай… Если что, я смогу послать SMS? Ну туда, где вы будете? — будто невзначай спросила Вихрова.

— Вряд ли, — сказал Меф.

Он не был уверен, что на Лысой Горе есть мобильная связь. Хотя, с другой стороны, Киев там вроде недалеко. Теоретически покрытие должно быть.

Ната кивнула, принимая «вряд ли» к сведению.

— Была у меня подруга, — сказала она в пространство. — Однажды она поругалась с приятелем, выскочила из его машины на перекрестке, а он послал ей вслед оскорбительное SMS. Она была убита. Если бы он просто заорал из окна, она бы простила.

Мошкин перестал сопротивляться. Он лежал на спине и насмешливо смотрел на пыхтящего Петруччо, который дергал его за ворот свитера.

— Ну и что? У меня тоже родители как то месяц не разговаривали. Даже в кухне за столом не могли сидеть вместе. Когда один приходил, другой вылетал как пробка. А когда нужно было что то сказать, отец посылал матери эсэмэску. Из соседней комнаты, — сообщил Мошкин.

В глазах у Наты появилось нечто маниакально мечтательное.

— И она отвечала? — поинтересовалась она.

— Да. Иногда тоже эсэмэской. Иногда по электронной почте, — сказал Евгеша.

Меф спустился, думая про себя, что ему нравится его поколение. Если в детях природа отдыхает, то во внуках она просто отрывается.

— Обожаю метро! Не как транспорт, а как место для свиданий! Бродишь вся такая в приятных предчувствиях и ищешь памятник то на кольцевой, то на радиальной. Памятник, конечно, какой нибудь мелкий и хилый. В метро других не бывает. А под памятником, тихо психуя, тебя уже ждет рыцарь с веником украденных на кладбище гвоздик. Если, конечно, не перепутал день недели и десять утра с десятью вечера, — заявила Улита, спускаясь в подземный переход с мерцающей буквой «М».

— Сколько можно говорить о любви?

Арей остановился и не без интереса стал изучать витрину сувенирного киоска. В город пешком он выбирался крайне редко, а потому многое казалось ему новым и удивляло его.

— Тогда давайте я буду говорить о росте курса эйдосов на вселенской бирже, — с вызовом предложила Улита.

— Уволь меня от этого! Ненавижу, когда женщины берутся рассуждать о финансовых делах. От всех вселенских вопросов их элементарно можно отвлечь дебильным спором, как лучше разместить бриллианты на крышке золотой пудреницы, — сказал Арей, не отрывая глаз от витрины.

— Тогда я буду рассуждать о битвах! Забацаю речь часа на два о том, как один дурак запустил в другого фаерболом и случайно попал в своего двоюродного дедушку, потому что второму дураку мучительно захотелось завязать шнурок на ботинке. И как его двоюродный дедушка за это отстрелил ему нос серебряной пулей с крестооб разной насе… — Улита прервалась, поняв, что Арей ее не слушает.

— Смотри ка, Теночтитлан и Ло а ару. И сюда просочились! — сказал он, с ухмылкой показывая на две керамические фигурки. Фигурки изображали лупоглазых толстячков, сидящих на корточках. Рядом с одним на картонке было написано: «Погладь меня по пузику — получишь счастье!»

— Кто кто?

— Теночтитлан и Ло а ару. Два божества ацтеков, перешедшие на сторону мрака. Наделены даром предвидения. Лигул использует их на полную катушку.

— Это те два дегенерата, которых ацтеки кормили сырым человеческим мясом? — спросила Даф, что то припоминая.

— Они самые. Хотел бы я увидеть того лопухоида, который погладит фигурку Теночтитлана по пузику, да еще если на пальце у него случайно окажется ссадина. Боюсь, родственники долго не забудут его осчастливленного лица, — хмыкнул Арей и продолжил путь.

Промелькнули газетный киоск, киоск фототоваров, две стекляшки с дисками и магазинчик женской одежды. Почему то в последнем сидела не продавщица, а унылый преунылый дядечка, по лицу которого никак нельзя было предположить, что он что то понимает в своем капризном товаре.

— Только попробуй! Схлопочешь! — сказал Арей не оборачиваясь.

Улита разочарованно вздохнула и побрела за ним. Меф так и не понял, что именно она собиралась попробовать. Несмотря на то что момент был не самый располагающий, ведьма отрывалась на полную катушку. Даже близость начальства не портила ей настроение. Она стала забавляться с турникетами, заставляя их срабатывать от обычных календариков.

К Даф, на плече у которой сидел Депресняк, подошла суровая контролерша и, потрясая свистком, заявила, что с кошками в метро нельзя. Депресняк не перенес такого унижения и сердито зашипел.

— Это не кошка! Это ребенок! — сказал Меф и быстро провел ладонью перед глазами контролерши.

— Ты что, пацан, сбрендил? Дурой меня считаешь? Я что, кошки от… — с яростью набросилась на него контролерша и вдруг застыла, открыв рот.

— Наш младшенький. Кирюшечка. Еще есть двое старшеньких, но они с бабушкой дома сидят, — сказал Меф, делая шаг в сторону, чтобы Дафна не достала его пинком.

Улита выудила в толпе смешного парня с редкой бороденкой в двенадцать волосинок. Такие бороденки любят носить студенты первого вто

рого курсов, чтобы было что выщипывать на экзаменах.

— Молодой человек, спросить можно? Что вы за розу такую купили? Палка длинная, а бутон крошечный? Это чтобы ваша девушка могла почесать себе спину? — пристала к нему Улита.

Так и не дождавшись ответа, ведьма потеряла к парню интерес и занялась другими пассажирами. К тому времени они были уже на эскалаторе, а потом и на платформе.

— Эй, мужчина, вы мне на ногу наступили! А если я вам наступлю? Это ж гипс будет, однозначно!.. А вы, девушка, под поезд собрались бросаться? Если нет — тогда закройте «Аннушку Каренину» и отойдите от края платформы.

Подошел грохочущий состав. Арей вошел и сразу занял удобный закуток у двери. Дафну с котом и Мефа толпой пронесло в середину вагона. Улита, слишком массивная, чтобы ее можно было толкать безнаказанно, ухитрилась остаться где то недалеко от Арея.

Станции четыре ведьма смирно изучала схему метрополитена, трогала пальцем поручень и вздыхала с вызывающей тоской так, что щелкали челюсти. Неожиданно она резко повернулась. Мефодий услышал, как она громко спросила у кого то:

— Что вы ко мне прижимаетесь, юноша? Вам морально тяжело и хочется, чтобы кто то был рядом?

Какой то тощий, юркий человечек в джинсовой куртке, запаниковав, стал быстро отодвигаться, стараясь затеряться в толпе. Ведьма поймала его за запястье.

— Ну ка, стойте! Я то думала, вы прижималь щик, хотела подарить вам немного человеческого тепла, а вы, оказывается, по другой части!

— Отпустите меня! — прошипел человечек, дергая руку.

— Не отпущу! — Улита внимательно всмотрелась ему в лоб. Глаза ее скользили по лбу, как по книжным строчкам. — Кто у нас тут? Ага, Чпыня Лев Александрович, 1985 года рождения. Паспорт серии 43 843657, выдан Преображенским ОВД г. Морквы… Что губки надул? Ну пусть Москвы. Род занятий — вор карманник. Прорезает сумочки заточенной монетой. Уровень профессионального мастерства низкий. Специализируется на женщинах. Мужчин справедливо опасается и таскает бумажники только у пьяных или сонных, — громко прочитала Улита.

Не жалея свою руку, которую ведьма ободрала ногтями, человечек пугливо рванулся и скользнул в открывшуюся дверь.

— Ну разве не тоска зеленая? Не успеешь по знакомиться, а тебя уже бросают! — сказала Улита, обращаясь к вагону.

Через пару станций Арей вышел и, не оглядываясь, пошел вдоль платформы. Ведьма, монументальная, как ледокол, с легкостью проложила себе дорогу.

— А ну брысь! Я пачкаюсь! Я вся в штукатурке! — сообщала она тем, кто медлил уступить ей дорогу.

Зато Мефодий и Дафна едва протолкались, сносимые устремившимся в вагон встречным потоком.

— Поберегись! У нас заразный буйный кот! — кричал Меф, однако пассажиры почему то буйного заразного кота не боялись. Наверное, сами были буйные и заразные.

Применять узконаправленную раздвигающую магию в вагоне было чревато. Могли быть жертвы. Кроме того, всякое Подземье — а метро относится к Верхнему Подземью — полно нежити и малопонятных энергетических существ, прорвавшихся некогда из других реальностей в результате всяких аномалий. Подняться на поверхность эти существа не могут. Глубины менее ста метров для них губительны. Однако здесь их мир, их царство. Кроме того, на некоторых ветках, особенно в центре города, встречаются неупоко енные души диггеров и метростроевцев. Последние обычно предпочитают одиночество и бродят в тоннелях. Это их бледные, полубезумные лица проносятся порой в окнах вагонов. Сильный заряд магии может притянуть эти существа, и, как мотыльки на свет, беспокойные духи хлынут на станцию.

 

Повиливая последним вагоном, как пес хвостом, поезд втянул свое расхлябанное туловище в тоннель. К этому времени Арей оказался у мутного металлического зеркала, в которое машинист обычно смотрит перед тем, как закрыть двери. Убедившись, что рядом никого нет, барон мрака начертил на пыльном зеркале руну. Дождавшись, пока руна вспыхнет, Арей тяжело подпрыгнул и, животом перевалившись через край рамы, исчез. Меф видел, как он уходит в пустоту отражавшейся станции. Станции, на которой был только он один…

Буслаев невольно наклонился и посмотрел на зеркало снизу. Обычное, чуть выпуклое, в раме. Вот Арей остановился, нетерпеливо оглянулся, махнул рукой.

— Помоги девушкам! Поработай ступенькой! — сказала Улита.

Когда Меф опустился на четвереньки, ведьма без церемоний наступила на спину крякнувшему Мефу и настолько ловко, насколько позволяли ей габариты, забралась в зеркало. Даф последовалаза ней. Ее легкая нога едва коснулась плеча Мефа. Буслаев поднялся. Улита уже стояла рядом с Аре ем. Даф ловила Депресняка, которому вздумалось поцарапать когтями мрамор. На мраморе оставались следы.

Мефодий оглянулся. Платформа уже наполнялась народом. Некоторые удивленно поглядывали в его сторону. «Неважно… Легендой больше, легендой меньше», — подумал Меф. Он разбежался, подпрыгнул и, пройдя сквозь зеркало, пропустившее его с некоторым затруднением, оказался по ту сторону.

Руна медленно растаяла. В зеркале появились станция с пассажирами и круглые зрачки приближавшегося из тоннеля поезда.

— Где мы? — спросил Меф.

Ни поездов. Ни пассажиров. Только лампы горят в пустоте, высвечивая уходящую вдаль платформу.

— Да нигде особенно. В заглоте, — сказал Арей небрежно.

— В заглоте?

— Параллельные миры параллельны только в теории. На деле же магические поля иногда пересекаются. В результате часто случается так, что на

пересечениях миров возникают дубли. Так называемые междумирия или точки перехода. Разумеется, такие дыры мы затыкаем, но на всякий случай запоминаем точки входа и выхода. Они, кстати, редко совпадают.

— Почему редко совпадают?

Арей подошел к врезанной в стену скамье. Всунутая горлышком между деревянными планками, в ней торчала пустая бутылка из под ситро, которое не выпускалось уже лет двадцать. Должно быть, бутылка была на настоящей станции в день, когда заглот возник, и, продублированная, осталась навеки.

— А нипочему. Просто не совпадают и все, — ответил барон мрака. Похоже, он никогда не задавался таким вопросом.

— Смотри!

Арей подошел к стене и, не жалея меча, ударил по сероватому с искрой мрамору, который почему то так довлеет над воображением архитекторов метрополитена. Клинок прочертил на мраморе длинный, сразу затянувшийся след. Меф невольно посмотрел вниз, на ту плиту, которую Депресняк драл когтями. Да, так и есть. И там узкие шрамы на мраморе успели закрыться.

— Заглот — странное место. Место вне всего, ничейная земля. Повредить заглоту нельзя и нарушить здесь тоже ничего нельзя. Разбей бутылку, сдуй паутину, сдвинь хоть соринку — все восстановится и вернется. Даже наши способности тут ослаблены, — сказал мечник.

— И мои? — недоверчиво спросила Дафна.

— Разумеется. Откуда ты, Даф, черпаешь твои силы? — спросил Арей.

Даф замялась.

— Вы же знаете откуда. Их вызывает флейта, — сказала она.

Арей опустил меч, не возвращая его в ножны. Лезвие было тусклое, с зазубринами. Выглядело тупым. Не верилось, что им можно в принципе что то перерубить. Но так казалось лишь тому, кто не ведал страшной силы кистевого удара Арея. Не знал лукавой хитрости его заговоренного клинка, который за мгновение до соприкосновения с целью становился острее бритвы.

Арей медленно покачал головой.

— Ответ очень приблизительный. Флейта — всего лишь инструмент материализации сил света в маголодию. Я говорил об ином. О том, что сил, которые можно было бы назвать конкретно твоими, не существует.

— Почему это? — растерялась Дафна.

— Твои силы — часть общей энергии света. Единый колодец добра, из которого черпают все, имеющие такое право. Право — это твои бронзовые крылышки, через которые проходит энергия. Если бы твои крылья были золотыми, твой допуск был бы выше. Не так ли?

— Теперь я поняла, о чем вы. Вы очень точно выразили мою собственную мысль, — сказала Даф, имевшая большой опыт сдачи экзаменов.

Арей ухмыльнулся, оценив эту осторожную колкость.

— Ну хорошо, со светом проехали. А что у нас с силой мрака? — продолжал он.

Начальник русского отдела не смотрел на Мефа, но тот и без того понял, что вопрос обращен к нему.

— Ну тут есть разные версии. По одной из них, у мрака нет собственных сил. Его силы — это искаженные силы добра. Грязь, грехи, тоска. Зло, если брать его суть, это сгнившее, испорченное, умершее добро. За века мрака накопилось столько, что силы уравновесились. Силу мрака призывают эйдосами. Эйдосы, хранящиеся в дархе, помогают мраку материализоваться. Еще есть энергия артефактов, но это уже не самостоятельная сила, а лишь способ накопления и сохранения магии. Другими словами, исчезни начальная сила мрака, все темные артефакты стали бы вмиг бесполезны, — не задумываясь, бойко ответил Меф.

Арей благосклонно кивнул.

— Недурно, синьор помидор! Хорошая все таки штука руна школяра!

— Кому как, — с ненавистью сказал Меф. Сколько раз ему пришлось корчиться от боли и приходить в себя, лишь когда лба его касались живительные руки Дафны. Арей не стал ему сочувствовать. Жалеть кого то не путь мрака. Да и свет последнее время все чаще склонен разделять этот подход. Жалость унижает, если она пассивная. Активная же жалость предполагает действия и поступки, противоречащие самой сути мрака.

— Итак, заглот, — продолжал Арей. — Он лишен магии, не пропускает извне свет и мрак, и потому они тлеют здесь едва едва. Лишь отраженным сиянием эйдосов в дархе и бронзовых крыльев. Единственный, кто обладает в заглоте полной силой — ты, Меф. Ты сам себе колодец.

Арей коротко поклонился Мефу.

— Но не зазнавайся, синьор помидор! Кое что ты умеешь, однако твой путь к познанию только начинается. Три стадии проходит каждый, кто хочет стать первым: преклонение перед авторитетами, осознанное следование авторитетам, отказ от авторитетов. Только так можно проложить собственный путь. Другое дело, что нельзя отказаться от авторитетов слишком рано. Не стоит выпрыгивать из поезда, пока он не подошел к конечной станции. Все равно будешь тащиться по той же насыпи, сбивая в кровь ноги. Вначале сравняйся с авторитетами и лишь потом перешагни.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...