Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 2 страница



Этим путем на Главный Гималайский хребет двигались все экспедиции, в том числе и французская, покорившая в 1950 году Аннапурну. Упомяну также профессора фон Хаймендорфа из Лондонской школы востоковедения, который прожил год в Тукуче, изучая культуру и обычаи народности тхакали. Он оказал большую помощь в подготовке моей экспедиции.

Для миллионов индийцев Кали-Гандак — священная река. Ежегодно сотни паломников спускаются в ее ущелье, чтобы, обо­гнув массив Аннапурны, выйти к святилищу Муктинатх, лежа­щему в двух сутках пути на северо-восток от Тукучи. Маленькое святилище Муктинатх пользуется колоссальной известностью в индуистском мире: там в крохотном храме можно видеть три не­рукотворных чуда — горящий камень, горящий источник и горя­щую землю. Они горят вот уже несколько веков, и, хотя сейчас мы знаем, что причиной феномена являются горючие газы, на­учное объяснение не уменьшает его популярности. Не менее известны салеграми — священные камни русла Кали-Гандака. Эти органические окаменелости ценятся дороже золота, ибо им приписывается чудодейственная сила.

Ущелье Кали-Гандак представляет необыкновенный интерес и для тех, кто не верит в чудеса. Говоря языком статистики (а она производит наибольшее впечатление на современных жите­лей), это «самый глубокий на Земле каньон»; его глубина на­много превосходит знаменитый Колорадский каньон и грандиоз­ный водопад на реке Замбези. Кали-Гандак бежит по так называемой Большой Гималайской щели между массивами Ан­напурны и Дхаулагири. Обе вершины вертикально вздымаются над рекой на 5 тысяч метров — пять километров! Умопомрачи­тельный вид открывается возле Тукучи, когда стоишь над ту­манным облаком реки.

Это не последняя загадка священного потока. Несмотря на свою всемирную известность, истоки Кали-Гандака до сих пор не обнаружены; никто из европейских географов их не видел. На крайне неточных картах этого района их помещают то в Тибете, то южнее, в Мустанге. Перед вылетом из Катманду меня просили, если представится возможность, выяснить это на месте.

Выйдя к реке, мы сменили направление. От Покхары дорога вела на запад, пересекая ущелья, ориентированные с севера на юг, так что приходилось без конца взбираться на уступы и спу­скаться вниз. Наконец-то аттракцион «русские горки» закончил­ся — перед нами был торный торговый путь из Индии в Тибет, по которому тысячелетиями вдоль Кали-Гандака шли караваны.

Они стали попадаться и теперь. Для мулов мы не представ­ляли никакого интереса, зато люди обращались к нам по-тибет­ски фразами из «Грамматики» Белла.

— Куда идете?

— Яла (вверх),— отвечали мы.— А вы?

— Ма ла (вниз).



И хотя ответы были очевидны, они ставили все на свои ме­ста. Иногда мы останавливались поболтать с погонщиками, но чаще просто говорили встречным «кале пхе», что переводится буквально как «не спешите».

Торговый путь уготовил несколько сюрпризов в виде «стан­ций обслуживания» — придорожных лавчонок, где сапожники наскоро подбивали отставшие подошвы к высоким тибетским са­погам. В харчевнях, которые содержат тхакали, имелся солид­ный запас ракши. Немудрено, что мы останавливались все чаще и чаще, а наши беседы с путниками становились все оживлен­нее. Носильщики тоже удвоили прыть — возможно, потому, что уже близка была Тукуча.

Все кхампа, которых мы теперь встречали, были заняты од­ним делом: они приводили в порядок неширокую дорогу, ремон­тировали ее похожие на крепостные выступы площадки и укреп­ляли мосты в преддверии таяния снегов и разливов рек.

Близость промежуточной «станции назначения», очевидно, по­будила вдруг Калая исчезнуть. На полуденном привале я с не­терпением ждал, пока подтянутся все носильщики, но Калая с ними не оказалось. Что могло случиться? Я начал серьезно бес­покоиться. Дорога изобиловала опасными местами; достаточно поскользнуться, чтобы не удержаться на мокром краю и свалить­ся в пропасть... Отвесные стены уходили вниз на 600 метров, и падение означало неминуемую гибель.

А что, если он сбежал? Не следовало сбрасывать со счетов и такую возможность. Путешествие только начиналось, а трудностей уже встретилось с избытком. Не далее как сегодня утром я упрекал его в том, что он ленится, и Калай мог обидеться. У встречных я начал спрашивать, не видели ли они молодого не­пальца в розовом свитере. Никто не замечал такого.

Под вечер настроение совсем упало: Калай исчез бесследно. Я решил остановиться на ночевку. Разбили палатки, Таши улег­ся в самой большой, чтобы стеречь вещи.

...Проснулся я оттого, что кто-то осторожно тряс меня за пле­чо. В чем дело? Пришел крестьянин, просит посмотреть его больную жену. Но я не доктор! Не имеет значения, у меня ведь есть лекарства.

Я оделся и пошел в дом, стоявший метрах в двухстах от до­роги. Больная женщина металась в жару. Я дал ей две таблет­ки аспирина и возвратился в лагерь. Больше ничем я помочь не мог.

Сон больше не пришел. Я лежал и думал с тревогой о судьбе Калая.

Утро выдалось солнечное, в глубоком ущелье под нами густо плавал туман. Повар так и не появился. Мы сложили палатки и двинулись дальше. Караван совершенно вышел из повинове­ния. Люди не желали останавливаться и расспрашивать путни­ков о Калае: они торопились. Я едва поспевал за носильщиками.

И тут из-за поворота вышел довольный, улыбающийся Ка­лай. Я был настолько вне себя, что сумел только выговорить:

— Тебе известно, который час?!

— Десять,— спокойно ответил Калай.

К этому нечего было добавить. Калай стал объяснять, что он решил обогнать караван «для того, чтобы посмотреть, как там, впереди». Но стойкий запах ракши не оставлял сомнений о его времяпрепровождении. Видимо, он настолько нагрузился в придорожной харчевне,- что заснул, а потом пустился нас наго­нять и в темноте проскочил мимо лагеря...

На седьмой день пути мы заметили влереди Тукучу. Все это время мы шли вдоль Кали-Гандака, хотя иногда тропа откло­нялась от ущелья в сторону. Могучая река шириной в километр казалась белопенной равниной, стиснутой горами. Раститель­ность вокруг напоминала Альпы. Мы окончательно покидали субтропики.

Тукуча стоит на узкой полоске земли, вдающейся в широкое русло реки наподобие языка. Ее каменные стены видны издале­ка. Наибольшее впечатление производит главная улица Тукучи — здесь расположены дома Сершанов и других купеческих тузов.

По этой улице проходит торговый путь, и весь день и боль­шую часть ночи на ней не умолкает перезвон колокольцев бес­численных лошадок, мулов и ослов.

Город выглядел пустым, и так оно и было на самом деле: большинство зажиточных обитателей уехали в Покхару и Катманду, оставив свои дела и дома на попечение управляющих.

Мне ужасно не хотелось задерживаться, но перед нами вновь встала проблема носильщиков. Те, что пришли со мной, полу­чили деньги и немедленно исчезли. Перспектива еще нескольких подобных переходов им не улыбалась.

Снова приходилось рассчитывать только на самих себя. Было три выхода: найти носильщиков, достать яков или горных лоша­док. Я попытался взвесить все «за» и «против». Человек спосо­бен нести тридцатикилограммовый груз и двигаться быстрее жи­вотных, но требует долгих уговоров; як берет 40 килограммов, но идет мучительно медленно, лошадь — 30 килограммов, но ей нужно время, чтобы пастись. Выбор склонялся к якам. Но их-то разыскать в Тукуче как раз не удалось. Оставалось ждать. Снова ждать!

Через какое-то время, заметив на дороге первую пару рогов, мы с Таши радостно вскрикнули. Это в самом деле были яки — четыре огромных черных зверя, удивительно напоминавших испанских торо, взращенных для корриды. Яков гнали четверо крестьян в черных тибетских халатах.

Я немедленно сделал им предложение. Поначалу они коле­бались, сказав, что идут из местечка под названием Джелинг, на южной границе с Мустангом, и им нет никакого смысла воз­вращаться. Но я был преисполнен решимости не упустить шанс и назвал цену за перевоз, в два раза превышавшую обычную. Однако и это лишь слегка продвинуло дело. Я пообещал кара­ванщикам провести два дня в их деревне, если они согласятся повести нас дальше на север. Кстати, остановка позволит мне уточнить этнографическую карту этого неведомого района.

Наконец, ударили по рукам. Вечером владельцы яков Тсеринг Пемба, Тсеринг Пуба, Пасанг Пемба и Тсеван Тендрик пришли к нам в лагерь, чтобы еще раз обсудить плату и величину груза. Крестьяне говорили на странном диалекте тибетско­го языка, который мне еще не доводилось слышать. Они на все лады расхваливали свою деревню, а мы поддакивали. Да, это безусловно самое прекрасное место в мире. На своей карте я исправил искаженное название «Джилигаон» на «Джелинг».

К слову сказать, на карты издания 1926 года надо было по­лагаться с осторожностью. Географические сведения собирали в начале века тайные агенты британской службы, под разными личинами пробиравшиеся в Тибет и прилегающие к нему области. Они брали с собой четки из ста костяшек вместо полагаю­щихся по канонам ста восьми — так было удобнее считать шаги; записные книжки они прятали в молитвенные мельницы, а в дорожных посохах держали термометры, которые по ночам опу­скали в кипяток, определяя таким образом высоту над уровнем моря. Их путешествия растягивались на года. Боясь каждую минуту оказаться разоблаченными, они сторонились больших се­лений, ночуя в горах. Имена этих ученых-пандитов не сохрани­лись, ибо свои отчеты они подписывали только номерами или инициалами.

Учитывая условия, в которых им приходилось работать, оста­ется только удивляться точности составленных ими карт. Но разумеется, туда вкралось немало ошибок. Ко времени моего пу­тешествия это были единственные подробные карты гималайско­го высокогорья.

Письменное изложение сведений о местах, в которые я на­правлялся, было сделано одним из таких безвестных ученых. Отчет о столице Мустанга — городе Ло-Мантанге*, переписан­ный затем одним британским чиновником, был опубликован в 1875 году в «Журнале Королевского географического общества». Там говорилось, что раджа Мустанга — бхот, то есть тибетец, который платит дань непальцам и лхасскому далай-ламе.

...Было еще темно, когда громкие голоса погонщиков разбу­дили меня. В отличие от почтительно-вежливых непальцев кре­стьяне из Мустанга вели себя шумно. В качестве утреннего при­ветствия хозяину (мне, значит) они бросили с хохотом: «Ско­рей поднимайтесь! Если вы собираетесь идти лежа, мы никогда не дойдем!»

Я торопливо умылся и спустился во двор, где ждал караван из четырех громадных вьючных животных. «Водители» яков про­тянули мне четыре кусочка дерева и попросили положить по одному на каждую кучу багажа. Я положил. Погонщики узнали каждый свою палочку и без лишних разговоров начали грузить вьюки. Можно ли найти более мирный способ распределения работы!

Правда, очень скоро мне пришлось убедиться, что в отличие от дисциплинированных хозяев их четвероногие подопечные были куда строптивее. Приходилось изо всех сил натягивать веревки, привязанные к продетому сквозь ноздри кольцу из можжевель­ника.

Судя по словарю, як — домашнее животное. Видимо, наш ка­раван составлял исключение из правил. И какое! Яки были столь же домашними, как бенгальские тигры. После несколь­ких безуспешных попыток привязать груз во дворе пришлось выйти на улицу. Таши держал за ноздри нервничавшего зверя, один погонщик — за рога, а двое других с грехом пополам при­вязали мои тюки. Когда последний узел был затянут, мы разом отпрянули в стороны, чтобы не попасть на рога разъяренному домашнему животному. Бык начал бодать воздух, потом, убе­дившись, что зрители на месте, затеял родео с остальным бага­жом. Чемоданы и вьюки взлетали вверх и шмякались оземь. Взревев, як кинулся по улице. Я закрыл глаза.

Четверть часа спустя мы обнаружили его за городом. Багаж был рассеян вдоль дороги, а як мирно щипал траву на лугу при выходе из Тукучи.

Такая же славная эпопея произошла с тремя остальными яками. Уцелевшие вьюки все-таки погрузили на спины живот­ных, и тут они вдруг сделались смирными и послушными. Под лихие окрики погонщиков караван вышел в путь.

Яки шагали, медленно переставляя ноги, то и дело останав­ливаясь, чтобы шумно обнюхать пучок травы на обочине. Кста­ти, я не совсем правильно называл их яками, это были дзо — по­месь яков с коровами. А дзо, как уверял меня все утро Таши, просто ангелы в сравнении с настоящими яками!

К полудню мы оказались перед контрольно-пропускным пунк­том, фильтровавшим направлявшихся на север путников. Я се­бя чувствовал очень неуверенно: ведь пост связан рацией с Катманду, а оттуда в любой момент могли аннулировать ранее выданное разрешение.

Но все страхи рассеялись, когда я познакомился с капита­ном. Как все гуркхи, служившие в индийской армии, он говорил немного по-английски и был рад нечаянной возможности осве­жить свой словарь. Узнав, что я следую в Мустанг, он долго-долго изучал мою бумагу, потом сложил ее и торжественно за­явил, что гордится знакомством с человеком, которого любовь к чужой стране подвигла на такой длинный и нелегкий путь.

— Вы первое лицо, которому дали такое разрешение,— ска­зал он. И наивно добавил: — Должно быть, у вас большие свя­зи в Катманду, потому что обычно мы не позволяем иностран­цам углубляться в эту территорию.

Я тут же отрядил Калая за бутылкой лучшей ракши, и мы с капитаном провели приятнейший вечер в домике.

Наутро я заметил в углу кипу светло-бежевой одежды и со­образил, что это чубы — тибетские халаты того цвета, что носят кхампа. Ожидая, пока погонщики обуздают яков, я примерил одну из широких чуб на подкладке с голубыми отворотами и купил ее. С этого времени вплоть до возвращения в Катманду я носил только это платье. Делал я это не ради экзотики или вживания в «туземный образ», а потому, что быстро сообразил: чуба — наиболее удобная одежда для Гималаев, выверенная тысячелетним опытом.

Это при условии, что вы умеете завязывать узел зубами, дер­жа руки за спиной. Без упомянутого гимнастического упражне­ния одеяние попросту не будет на вас держаться.

На первый взгляд чуба похожа на домашний халат, сшитый с десятикратным запасом. Накидывая ее на плечи, вы видите, что она волочится по полу, рукава спадают до колен, а ворот­ник— до пояса. Но не поддавайтесь первому впечатлению: пу­тем ряда манипуляций вам удастся вернуть себе нормальный облик. Для этой цели надо координировать движения несколь­ких частей тела, а именно подбородка, локтей, бедер и рук. Су­ществуют вариации в зависимости от того, кем вы хотите вы­глядеть— амдо, кхампа, дропка или жителем Лхасы.

Прежде всего надо подхватить обе полы чубы и сложить их на спине двумя складками по лхасской моде (или тремя, как носят шерпы амдо). Придерживая складки одной рукой, вы бе­рете матерчатый пояс и, прижимая его локтями, оборачиваете вокруг талии. Позвольте напомнить, что во всех манипуляциях обе ладони глубоко спрятаны в длинных рукавах.

Ну а теперь, когда пояс завязан (если он действительно за­вязан), остается прижать подбородком к груди один отворот и заправить за пояс всю лишнюю материю, в результате чего во­круг талии образуется большой карман. Закатывайте правый ру­кав и — в путь-дорогу!

Вам стократно воздастся за все усилия замечательными ка­чествами чубы. Начнем с того, что вы можете отказаться от пер­чаток — длинные рукава прекрасно сохраняют тепло. Не нужна пижама — стоит вам развязать пояс, как готов удобный спальный мешок. Пошел дождь или снег — накидывайте широкий ворот­ник со спины на голову. Подоткнутые вокруг пояса полы избав­ляют от необходимости рассовывать по карманам мелкие вещи; ваше огниво (спичками в Тибете не пользуются) всегда на ме­сте, там же спокойно умещается молитвенная мельница, чесал­ка для ячьей шерсти и все остальное, что тибетцы держат при себе.

Если вы аристократ, то ни за что не станете закатывать рукава чубы, как бы уведомляя, что вам не требуется марать рук. В жару эти рукава легко откидываются на спину. Когда вам нужно сесть на лошадь, достаточно лишь развязать пояс — чуба вполне подходит для любой джигитовки.

Донельзя довольный своим приобретением, я вернулся к ме­сту, где Калай жарился на солнышке, а его помощник Канса гонялся с кастрюлей за яком — как обычно, они забыли уло­жить кухонную утварь.

Следующий этап нашего маршрута проходил по сухому кань­ону Кали-Гандака. Несмотря на близость реки, там почти сахарский климат. Тут, кстати, река меняет название и становится Тсангпо, то есть «Прозрачная»; этим именем тибетцы часто на­рекают свои реки вперемежку с «чу», что означает «вода».

Не многим чужеземцам довелось пройти этой дорогой. Пер­вым был безымянный индиец, о котором я рассказывал,— тот, что считал шаги по костяшкам четок. Вторым оказался любо­знательный японский монах Екай Кавагучи, отважившийся в 1898 году тайно проникнуть в Тибет через Мустанг. Ученый-эру­дит, он желал изучать буддизм в Лхасе, но в то время доступ в священный город был закрыт всем иностранцам. Кавагучи про­жил год в мустангском монастыре, потом направился в Долпо и в конце концов достиг цели. Пятьдесят четыре года спустя, в 1952 году, этим путем прошагал швейцарский геолог Тони Хаген, подробно исследовавший Непал. За шесть лет он покрыл 30 тысяч километров; побывал Хаген и в столице Мустанга Ло-Мантанге, оказавшись первым европейцем в этом городе.

После него Ло-Мантанг посетили австрийский альпинист Герберт Тихи и знаменитый итальянский профессор Джузеппе Туччи. Он провел в Ло-Мантанге всего один день, так что в его записях остались лишь отрывочные заметки.

Целый день нас подгонял жаркий ветер с юга. Наконец по­гонщики обрадовано загомонили — показался перевал Тайен, где предполагалась ночевка.

В палатках было довольно удобно, если не считать, что лю­бопытные ослы встречного каравана непременно желали знать, для чего натянуты веревки, и то и дело выдирали из земли ко­лышки. Приходилось вылезать и пинками нелюбезно отгонять их прочь.

Вторым — более существенным — неудобством были насеко­мые. Перевал Тайен расположен на высоте 3300 метров, здесь не водится ни мух, ни комаров, но мы захватили с собой из бо­лее теплых краев целый зоопарк паразитов. Таши, не останавли­ваясь, скреб себя. Заметив мой укоризненный взгляд, он на­ставительно сказал:

— Даже великих лам кусают блохи.

— Прости,— отозвался я и тут же почувствовал укус! Но те­перь, после столь ценной информации, я мог с удовлетворением почесываться, зная, что на свете есть персоны поважнее меня, которых не минула та же участь.

Всего десять дней прошло с момента выхода в путь, а я уже знал Таши почти как родного брата. Мы спали в одной палатке, постоянная помощь и взаимовыручка выковали между нами прочные узы дружбы. Мы частенько подтрунивали друг над дру­гом, ибо у всех тибетцев — будь то амдо, кхампа или жители Лхасы — необычайно развито чувство юмора. Особым объектом все новых и, должен признать, изобретательных шуток был мой нос.

Таши очень следил за своей внешностью и выглядел аккуратным даже в самые тяжелые моменты пути. Поскольку гарде­роб у нас был общий, я отказался от пуховых курток, пуловеров и анорак в пользу тибетской чубы, зато Таши облачился в эле­гантные парижские изделия. С двухдневной щетиной на подбо­родке, одетый в чубу, я походил на слугу богатого японского альпиниста мистера Таши. Таши обладал одной особенностью, ужасно интриговавшей меня. Каждый раз, как я говорил: «Думаю, мы будем там-то и там-то в шесть вечера», он поправлял: «Нет, в полшестого». И всегда оказывался прав, даже когда разница составляла че­тыре часа!

Но то, что случилось поутру, не мог предвидеть даже Таши. Гигантский кусок скалы, отколовшийся от каньона, рухнул в поток и уперся в противоположную стену, образовав как бы естественный мост. Блок был примерно стометровой высоты, так что преодолеть его на яках нечего было и думать. Пришлось изменить маршрут и двигаться через соседний перевал высотой 3750 метров. На вершине я бросил в пирамиду свой камень.

 

ЦЕЛЬ БЛИЗКА

 

С перевала перед нами открылся новый, захватывающий мир. Вдаль уходило высокогорье Центральной Азии: словно застыв­шие волны округлых, покрытых снегом вершин, напоминающих море после шторма. То был уже Тибет. Всего 16 километров отделяли нас от границы. Мустанг похож на большой палец, указующий на Тибетское плоскогорье.

Белые домики деревушки подобрались к самому уступу, а над ними высился утес, увенчанный руинами сказочного замка. Это деревня Самар. От нее начинался третий этап нашего марш­рута. Первый пролегал через зеленые, изъеденные эрозией и муссонами холмы от Покхары до Кали-Гандака. Второй вел вдоль русла священной реки от Тукучи до «того перевала. А Са­мар отделяли от Мустанга еще каких-то три перевала — пустяк!

Деревня была заполнена солдатами-кхампа. Большинство, как и я, были в чубах цвета хаки, но кое-кто облачился в тибет­ские рубашки. Все были обуты в высокие ботинки военного об­разца.

Шествуя через деревню в поисках подходящего места для стоянки, я с любопытством глядел на этих людей. Неожиданно меня схватила за рукав какая-то старуха.

— Кучу, кучи (прошу вас)! Дайте мне лекарство!

Тотчас меня окружила толпа взрослых и детей, покрытых язвами и нарывами. Я громко велел им выстроиться в очередь — это была единственная возможность восстановить хоть какой-то порядок.

Открыв ключом металлический ящик, я достал аптечку. Ста­руха первой выступила вперед, за подол ее платья держалась куча ребятишек. Я нашел пилюли, снимающие боль, и стал раз­давать их: по крайней мере это лекарство безвредно...

Раздвинув толпу, передо мной вырос высокий кхампа в во­енной форме. Деревенские почтительно смолкли. Он вежливо откозырял и спросил: «Вы торговец?»

Подошли еще двое. Один властно осведомился, что у меня в чемоданах. «Еда»,— ответил я.

Наступила пауза. Косампа переглянулись. Первый продол­жал:

— Зачем вы идете на север?

Я попытался объяснить цель своего путешествия, но они не очень поверили. Высокий кхампа сказал:

— У нас в лагере много больных. Вы можете дать им таб­летки?

Я твердо ответил, что нельзя давать лекарства, не зная, чем человек болен, — ему может стать хуже. Пусть они отведут меня к своему «помбо» (командиру); тот, кстати, сможет дать про­пуск через остальные заставы. Но солдат уклончиво ответил:

— У нас нет командира. Мы живем в магаре (лагере).

— А много здесь магаров? — наивно вырвалось у меня.

— Много.

Чего еще я ожидал услышать! Посетители повторили просьбу о лекарствах.

Я повторил, что у меня с собой очень немного медикаментов, и я их дам только главному начальнику. Палатку окружила плотная толпа, но, к счастью, моя стратегия оказалась удачной, и дисциплина возымела свое. Не без труда удалось втолковать, что мой поход в Мустанг продиктован исключительно научными целями. Все понимающе кивали головами. Но все же несколько таблеток для заболевших в Самаре у меня найдется? Я не смог отказать.

Деревенские жители принесли пиво, атмосфера разрядилась. Пиво оказалось как нельзя более кстати: ночь выдалась холод­ной — ледяная тибетская весна. Ветер рвал тонкий нейлон па­латки. Лежа под легким одеялом, я в который раз помянул не­добрым словом мсье Превуазена — ну что ему стоило продать мне японскую грамматику! Сейчас бы потягивал подогретое саке в отеле где-нибудь в Киото и болтал о прельстительных гейшах, а не клацал бы зубами от холода на высоте 3800 метров...

Ночную тишь нарушал лишь собачий лай. Таши высунул нос из спального мешка и самым будничным образом осведомился: «Духи уже вышли?»

— Духи? — ошарашено переспросил я.

Вот уж кто меня не беспокоил. Я привык, что ночь — это вре­мя, когда зажигаются электрические огни и темнота рассеивает­ся. Но здесь тьма заставляет людей поскорее отходить ко сну не только потому, что они рано встают. Ночью исчезает видимость, и люди забиваются под одеяла, чтобы отгородиться от призра­ков. Ночь здесь синоним страха, и самое действенное оружие против него — это сон, ведь больше всего человека страшит не­ведомое.

Тоненькая нейлоновая оболочка отделяла нас от духов, от таинственной жизни ночи.

Тибет часто называют «страной духов». Но это в равной мере относится ко всем странам, где господствует религиозное сознание. Такова была и средневековая Европа. Человек, верив­ший в бога «всеми фибрами души», должен был с той же убеж­денностью верить в существование дьявола. Я впервые с такой отчетливостью постиг всю глубину веры в сверхъестественное, пронизывавшую эпоху рыцарей и замков, турниров и камер пы­ток, искренней добродетели и жестокого порока, — веры, при ко­торой события могли быть либо черными, либо белыми, а не окрашенными в однотонную серость нынешним скептицизмом. Я почувствовал вдруг, что вокруг палатки, стоящей на семи вет­рах, бродят волки-оборотни моего детства, а из дневных укрытий вылезают призраки, — Таши был прав.

Чем занять оробевший разум? Обсуждать эти темы с Таши было бы бесчеловечно.

— В моей стране тоже есть ночные призраки,— сказал я ему.— Но я их не боюсь.

С тем мы и заснули.

Утром я уже чуть лучше представлял себе мир, который при­ехал изучать. Верования людей — это прямой продукт страха. Страха перед богом, голодом, холодом, пожаром и войной. Не­даром столько надежды вкладывается в религию. Эта вера сво­бодна от всяких сомнений и не задается никакими вопросами. Именно на принятии сверхъестественного как живой реальности зиждется психология средневекового типа. В подобном обществе непререкаемо верят в невероятное, а чудо представляется обык­новенным. Я оказался в мире, где человека и все живое поджи­дают 86 демонов; они должны существовать и для меня, коль скоро я пожелал разделить жизнь и нравы обитателей гор.

Солнце развеяло тревоги минувшей ночи. Солдат-кхампа ополаскивал лицо в ручье. Мои погонщики смотрели на него с удивлением, и, окунув ладонь в ледяной ручей, я понял их. Только глубочайшая неприязнь к усам и воспоминания о частых репликах жены «Борода — это кошмар!» заставили меня при­няться за бритье. Сложная операция вызвала немалое стечение народа, ибо местные жители безбороды.

Затем, ругаясь каждый на своем языке, мы навьючили яков и двинулись в направлении лучшего места на свете — деревни Джелинг.

Весь следующий подъем сердце билось в тревожном ожида­нии, потому что с вершины должен был открыться долгождан­ный Мустанг.

Наконец-то. Перед нами расстилалась ровная пустыня охря­ного цвета, обдуваемая сильным ветром; ее прорезают словно шрамы глубокие каньоны. На километры вокруг ни деревца, ни кустика — голая степь, вознесенная на несколько километров.

С удивлением слышу собственный голос: «Вот он, Мустанг!» Не спятил ли я? Понапрасну пялю глаза — взору не на чем остановиться, ни одного ориентира. Голое природное «шоссе», уходящее в сторону Тибета... Я знал, конечно, что это сухое плоскогорье, но такого я не ожидал. Неужели здесь можно жить?

Ветер задувал под халат, леденя взмокшую от подъема спи­ну. Попытался укрыться за выступом и успокоить дыхание. Ну что ж, какова бы ни была эта земля, я приехал ее изучать. В этой пустыне есть своя грандиозность. Только вот куда поде­вались жители?..

Таши, шумно пыхтя, забрался на вершину, пробормотал не­сколько молитв, обошел каменную пирамиду и встал рядом. Его вид заезжего чужестранца — в черных очках и моей европей­ской одежде — никак не соответствовал пейзажу.

— Ну, как тебе Мустанг? — перекрикивая ветер, заорал я. — Правда, красиво?

— Красиво? — скривился Таши. — Что ты нашел красивого? Люди здесь, видно, едят камни. Несчастная страна...

— Ну что ты видишь! — надрывался я. — Это же грандиозно! Первозданная природа!

— Несчастная страна, — продолжал долбить свое Таши. — И люди здесь несчастные.

— А где, по-твоему, счастливая страна?

— Там, где трава и деревья. А Мустанг бесплоден, как дох­лая лань.

У тибетцев счастье — синоним красоты. По их канонам Мус­танг, конечно, был самой печальной землей на свете.

Вдали показался мчащийся во весь опор всадник. Грива ло­шади трепетала на ветру. Подскакав, он обратился к караван­щикам, а затем к Таши:

— Командир кхампа требует, чтобы вы немедленно шли в Джелинг!

Таши растерянно повторил мне, словно я не понимал:

—Главный кхампа приказывает явиться к нему в Джелинг. Меня, честно сказать, покоробил резкий тон всадника, но я был заинтригован. «Когда мы доберемся до места и разобьем свой лагерь, я непременно нанесу визит командиру кхампа», — ответил я. Всадник, ни слова не говоря, развернулся и пришпо­рил лошадь.

«Ничего, ничего, все обойдется», — успокаивал я себя, почти инстинктивно замедляя шаг. На обочине дороги стоял большой, выкрашенный охрой чортен — религиозный памятник, который буддисты называют «подспорьем культа».

Эти памятники скопированы с древнеиндийских гробниц. Они встречаются во всех буддийских странах, но варьируются в за­висимости от особенностей буддизма. Первые чортены, по пре­данию, хранили реликвию Будды, но затем в них стали замуро­вывать мощи какого-нибудь святого ламы или просто отрывок со священным текстом.

Отсюда уже был виден Джелинг, и Таши согласился, что пейзаж стал веселее — появились деревья и трава. Деревня на­поминала розовый гобелен с охряными полосами. Цвет селению придавали развалины крепости, монастыри и множество чортенов, поставленных на крутом склоне горы, у подножия которой журчал ручей. Рядом четко, словно костяшки домино, вырисо­вывались домики под плоскими крышами. Черные окна точечками выделялись на белых прямоугольниках фасадов. Там и тут к ручью клонились метелки плакучих ив.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...