Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 3 страница



Я спросил Тсеринга Пембу, можем ли мы остановиться на его подворье. Тот согласно закивал и стал заворачивать яков к глухой ограде. Набежали ребятишки, громко встречая прибыв­ших. Все спрашивали, кто мы такие. Погонщики важно отвеча­ли, что я «очень важное лицо, паломник и ученый человек»; эти­ми доступными им словами они пытались описать мою профес­сию географа и этнографа.

Вещи сложили возле дома; с минуты на минуту я ожидал появления кхампа. Но никто не приходил — должно быть, коман­диру передали мой ответ. Таши поставил палатку, Калай рас­паковал кухонную утварь. При виде сверкающих кастрюль де­тишки Пембы застыли с раскрытыми ртами. Канса надул мат­рац, который мог служить также креслом, а металлический кофр приспособил как стол... Все эти вещи, привезенные из другого мира, выглядели странно; впрочем, со стороны все наши обычаи и привычки столь же странны, сколь и необъяснимы. Почему наши женщины считают нужным красить яркой краской рот? Почему мы сидим за столом, нелепо свесив ноги, и пользуемся для еды хирургическими инструментами?

Размышления были прерваны шепотом Калая: «Кхампа при­шел».

В калитку входил невысокий коренастый человек. Черты его лица были словно вырезаны из стали, но вот он улыбнулся — и лицо сделалось донельзя приветливым.

Подождав секунду, я ответил: «Шу-а» — и указал на второй матрац, приготовленный Таши с другой стороны металлического кофра.

Командир был одет в удобную куртку, из-под которой выгля­дывала рубашка на молнии. Пакет пельменей кхампа с восточ­ной вежливостью оставили на пороге дома.

Я поблагодарил «гьялцена» (начальника) за этот знак вни­мания.

— О, мы живем очень скромно, — сказал он, — и не можем делать дорогих подарков.

Потом начались расспросы. Долго ли я собираюсь пробыть? В какое именно место держу путь? Из какой я страны?

Мое знание тибетского сильно упростило дело. Очень неско­ро я сообразил, что с меня снимают допрос, настолько это было сделано по-восточному тонко. А я-то полагал, что приму его с холодным достоинством...

— Я еду в Мустанг, чтобы изучить обычаи его народа, а по­ том написать о них «печа» (книгу)...

Разговор незаметно перешел на лекарства. Я дал ему короб­ку с таблетками. На сем мы вежливо раскланялись.

— Это очень важный гьялцен, — зашептал вслед ему Пем­ба. — У него лошадь понимает человеческие слова и сама разго­варивает...

Два дня прошли в расспросах деревенских жителей, после чего мы двинулись дальнее. Ветер отчаянно завывал и сыпал хлопьями снега. Какое счастье, что я купил чубу! В длинном рукаве я держал камень, чтобы бросить в пирамиду на перева­ле — по этому перевалу проходила условная граница между се­лением Джелинг и королевством Мустанг.



Камень упал в кучу с сухим щелчком. Немедля рядом разда­лись два других щелчка; я поднял голову и увидел направлен­ные на меня дула автоматов. Это были кхампа, одетые точно в такие же, как у меня, чубы. Сердце ушло в пятки. Тоненькая снежная завеса разделяла нас. Что делать? «Кале пхе (не торо­питесь)», — тупо вымолвил я.

— Кале пхе,— в изумлении повторили солдаты. Потом, слов­но очнувшись, быстро сунули автоматы под чубы и по доброй буддийской традиции обошли пирамиду слева, толкая впереди себя маленького яка, явно предназначавшегося для котла.

Мы разошлись.

Неужели я в Мустанге? Не так представлялось мне торже­ственное вступление в «запретное» королевство — действитель­ность оказалась куда суровее воображаемого пряничного цар­ства. Вспомнилась фраза Таши: «Мустанг бесплоден, как дох­лая лань». Я словно очутился внутри картины, рожденной фан­тазией художника-сюрреалиста, — среди причудливых безжиз­ненных силуэтов, строгих храмов, похожих на горы, и гор, напоминающих зубчатые башни.

Где-то там, затерянная в хаосе, лежала далекая цель. Те, кому приходилось долго шагать, поймут, каким ореолом таинства окружает ее сознание.

Два дня отделяли нас от столицы Мустанга. Целая вечность! Два дня до того, как я смогу сбросить с плеч груз ответственно­сти за людей и дело, которым занялся. Казалось, со времени вылета из Катманду и прощального поцелуя жены минуло 99 лет. А через 99 лет, сказал Таши, все живущие на Земле так или иначе умрут. Недаром паломники посвящают заветной цели всю жизнь и, успокоенные, умирают в дороге где-нибудь в монасты­ре или на перевале. Паломника вдруг озаряет божественный свет, и он понимает, что так надо, раз пришла за ним смерть прежде, чем он исполнил обет.

Да и вообще, разве не выглядит вся наша жизнь дорогой к неведомой цели? Я подумал о путях, которые довелось мне пройти. Там были и моря, и пустыни, и джунгли, и болота.

Ветер резал глаза и, казалось, пронизывал мозг, словно же­лая высушить голову, превратить ее в белый череп, которыми усеяны здешние ущелья. Поднялись еще на один «ла», как на­зывают перевалы в Тибете. Это четвертый по счету с того мо­мента, как мы покинули ущелье Кали-Гандака.

Царанг появился внезапно. Подобно опытному артисту, го­род выдержал паузу, чтобы предстать во всей феерической кра­се посреди безводного ландшафта. Трудно было поверить в его реальность: Царанг походил на изящную миниатюру в краснова­то-зеленых тонах, нарисованную старательным иллюстратором детских книжек. Над узким ущельем поднимался высокий пяти­этажный замок. У подножия, в яркой зелени, заполнившей вы­емку бывшего ледника, тонули маленькие домишки. Словно же­лая затмить роскошь замка, рядом с ним рдел величественный монастырь из красного кирпича. Вход в эту гавань прошлого охраняли несколько чортенов с порталами, сквозь которые ви­лась дорога.

Город — первая веха страны Ло — выглядел оазисом среди лунного пейзажа. Солнце золотило коньки монастырской кров­ли, убранной разноцветьем флагов.

Наша маленькая флотилия вплывала сквозь чортены в город, о котором можно только мечтать. Крестьяне, выходившие за ворота, чтобы посмотреть на нас, в знак приветствия высовывали языки. Я с трудом привыкал к этому тибетскому обычаю и ка­зался доктором на осмотре больных. Жители Царанга встреча­ли нас молчанием (что, впрочем, понятно — попробуйте погово­рить с высунутым языком!). Одеты они были в толстые домо­тканые чубы, у одних желтоватого, у других красного цвета. Кое-кто носил вывернутые мехом внутрь овчины. На женщинах поверх чуб были полосатые передники, а на голове вязаные ша­почки. Но что больше всего бросалось в глаза — это добродушие открытых лиц. Казалось, они встречают давних знакомых и только ждут момента, чтобы заключить вас в объятия. Здесь люди не рассматривают прохожих сквозь занавески, как это принято в европейских деревнях. Они выходили, чтобы удовлет­ворить вполне понятное любопытство, и бесхитростно кричали: «Куда идете?»

— В Ло-Мантанг,— гордо отвечали мы.

Ясно, что мы не сумеем осмотреть Царанг за один вечер, как я предполагал раньше. Придется потом возвратиться сюда и как следует облазить его узкие улочки и бесчисленные памятники.

Мы подошли к подножию высокого замка. Только тут пол­ностью выявились его размеры: нижний ряд окон начинался на высоте не меньше восьми метров, и здание скорее напоминало дворец, чем фортецию. А когда мы спросили, кто там живет, нам ответили, что это один из дворцов короля, но он бывает в нем крайне редко.

Не обнаружив нигде на фасаде двери, мы двинулись в обход. Навстречу бросился громадный пес с матерчатым ошейником. К счастью, он был на цепи, но мы все равно почтительно обо­гнули святое место.

Таши рассказал мне, как кхампа натаскивают гималайских псов: их учат бросаться сбоку на всадника и стягивать его с лошади наземь. Охотно верю: для псов таких размеров эта за­дача не столь уж сложна. Похожи они на помесь черных лаек и свирепых немецких овчарок. Эти сщомашненные звери никак не напоминали карликовых так называемых тибетских терьеров, предмет обожания английских дам. Лай преследовал нас бук­вально на каждом шагу, псы выскакивали из-под каждой под­воротни, так что в прогулке по Царангу приходилось запасать­ся увесистыми камнями для нужд самообороны.

Завтра предстоял большой день — последний этап перед сто­лицей. Мы едва сдерживали нетерпение. Яки тоже словно по­чувствовали грядущее облегчение и удвоили прыть. Неожиданно за спиной раздался топот копыт. В облаке пыли нас догоняли три всадника. На них были шелковые рубашки под яркими ха­латами, на ногах высокие черные сапоги, на голове дивные ме­ховые шапки с латунными эмблемами. Тсеринг Пемба так вы­разил наши общие чувства: «Прямо короли». И трое кхампа, по-королевски не обратив на бедных караванщиков никакого внимания, умчались дальше.

К часу дня мы были на перевале. Сползли в неширокую до­лину и вновь начали карабкаться на холм. Дорога шла по рас­селине между крутых откосов, образовывавших естественный створ. Ветер утих, глаза перестали слезиться. И я увидал вдали Ло-Мантанг! Как хотелось, чтобы долгожданная столица, путь к которой отнял две недели, оказалась «достойной» затрачен­ных усилий...

Видимо, такое же чувство испытывали паломники, когда пе­ред ними вдруг открывался Рим. Даже при самом сильном во­ображении нельзя было себе представить такое. Как будто мне все это рассказывают — легенду о затерянном в Гималаях горо­де, в котором остановилось время.

ЛО-МАНТАНГ

Мифическая крепость далекой планеты со спокойным величи­ем возвышалась среди голых пиков — белый прямоугольный бас­тион, за которым теснились бесчисленные башни. Сразу же на­прашивалось сравнение с фортециями крестоносцев, которые те воздвигли на Ближнем Востоке. Крепость казалась цементным кубиком на ладони бога войны, вытянутой посреди адской пусты­ни. Царственные стены внушали уверенность. В«мареве подраги­вали силуэты белого дворца и трех розовых монастырей. Созда­вался единый, ненарушаемый образ далекого загадочного мира; столица представлялась последним оплотом средневековья, про­тивостоящим современности...

Я долго простоял в изумлении, совершенно сбитый с толку первым впечатлением. Ветер ритмичными волнами овевал лицо. Внизу он поднимал пыльные смерчи, которые заволакивались в облако и бились о стены города. Насколько хватало глаз, не было ни единого деревца, никаких признаков жизни. Столица словно окаменела много веков назад. Утонула во Времени, как Атлан­тида.

Но для Таши и моих спутников она означала конец пути, ком­форт ночлега и радости базара.

— Мантанг,— с удовлетворением произнес мой друг. Столько времени для нас это было лишь слово, без конца возникавшее в разговорах, и вот он теперь во плоти! Я подтянул полы чубы и зашагал к городу.

Сквозь завывания ветра мне почудились звуки труб и удары гонга. Когда дорога нырнула в глубокий овраг, я остановился, поджидая яков. Погонщики, Таши, Калай, его одноглазый помощ­ник Канса и я в тибетском платье должны были составить внуши­тельный караван. Нас связывало молчаливое и прочное товари­щество; я мог гордиться тем, что привел свой маленький корабль в гавань.

Вблизи крепости на небольших участках робко росла гречиха. Но стена приковьтала взор. В ней не было ни одной бойницы, не было видно даже ворот — город не желал нас. Но нет, барабан­ный бой и звон цимбал, свист флейт и пронзительные звуки труб понеслись с удвоенной силой. Неужто в нашу честь? Это было бы слишком...

Дорога пошла в обход глухой стены, и тут обнаружились во­рота — единственный вход в Ло-Мантанг; он представлял собой как бы туннель в мощном бастионе. Две огромные деревянные колонны с резными капителями окаймляли портал. В конце тун­неля была вторая деревянная, прошитая железными заклепками дверь. Стены надежно укрывали жителей самого высокогорного королевства нашей планеты. Ворота, как я узнал, наглухо закры­вали с наступлением темноты от воров и злых духов. Один за другим яки втягивались в темный туннель. Итак, вот она, столица «потаенной территории тибетского графства», о которой упоминал Бьюканан в 1802 году, а знаме­нитый шведский исследователь Тибета Свен Гедин называл Юж­ной страной. В «Непальских эскизах» Олдфилда, вышедших в 1880 году, говорилось о «маленьком княжестве Мастанг». Олдфилд прожил 13 лет в Катманду, но так и не побывал здесь; он лишь уточнил, что «хотя Мастанг и платит ежегодную дань Не­палу, однако не входит во владения гуркхов».

Так что же такое Мустанг? Княжество или королевство? Как оно образовалось, какова его история? Как могло случиться, что оно так долго оставалось «затерянным»? Почему в 1952 году Тони Хаген описал его как вассальную провинцию, а в 1961 году король Непала, ликвидировав институт раджей, сделал исклю­чение для короля Мустанга — подтвердил его титул и привиле­гии, в том числе право творить суд и взимать налоги?

Маршрут каравана кончился, устало подумал я, но для меня дело лишь начинается. Теперь предстоят поиски в архивах, рас­спросы, детальный осмотр культурных и исторических памятни­ков, описание которых почему-то всегда ограничивалось несколь­кими строчками. Между тем здесь даже при мимолетном обзоре исследователю хватит сокровищ на целую жизнь.

История Мустанга уходит в седую древность. Кто построил этот волшебный город? Кто был его первым правителем? Как сей­час живут его обитатели — пассажиры глиняного корабля, плы­вущего по застывшим волнам Времени?

Обычаи Мустанга складывались как результат представлений о жизни многих предшествующих поколений. Необходимо попы­таться понять их.

Едва пройдя городские ворота, я окунулся в людской водово­рот. Наша маленькая колонна уперлась в плотное скопление красных, желтых и голубых чуб. Далекое пение труб, эхом отда­вавшееся на холме, теперь превратилось в гром, в котором почти терялись звонкие удары цимбал. На площади перед белым фа­садом четырехэтажного дворца было безветрие. Впрочем, ника­кая буря не смогла бы разметать многоцветную толпу в несколь­ко тысяч человек. Мужчины, женщины и дети словно сошли с картин Брейгеля. Море загорелых, обветренных лиц, перепачкан­ные счастливые мордашки детей, гроздьями висевших на крышах окрестных домов. Поверх волнующегося океана сальных кос тор­чали красные колпаки монахов.

Все были настолько поглощены зрелищем, что поначалу при­ход чужеземца прошел незамеченным. Лишь несколько взрослых оглянулись на меня с неудовольствием, словно я помешал им. Тибетская чуба не выделяла меня из толпы, и я стал протиски­ваться вперед.

В центре площади между двумя рядами сидевших монахов лама вел богослужение. На нем была тога из золотой парчи с вышитым синим и красным образом Мара — зловещего бога смерти; голову украшала широкополая черная шляпа с фигура­ми двух драконов, попиравших черепа.

Два монаха в красных тогах выкладывали у его ног дары, над которыми лама возносил песнопения. В плошках курились бла­говония, и сладкий дым плыл по воздуху под гром оркестра, в котором выделялись трубы и флейты, сделанные из человеческих, костей.

У меня разбегались глаза — это была настоящая феерия...

Женщины облачились в свои лучшее наряды — безрукавные расшитые чубы, из-под которых были видны шелковые блузки с пышными рукавами. Чубы повязаны двумя фартуками, сверху короткий, а нижний спадает до носков; оба состоят из узких по­лос материи веселых цветов — синего, красного, зеленого, жел­того. У многих поверх были наброшены темно-синие парчовые накидки в виде треугольников. На груди они скреплялись боль­шими овальными пряжками из черненого серебра с рельефными изображениями павлинов.

Что касается драгоценностей, то некоторых они буквально по­крывали сверху донизу; часто встречались колье из оранжевых сердоликов с бирюзой. Иногда в колье были прицеплены золотые или серебряные ладанки, причем некоторые величиной с фото­аппарат. На запястьях красовались браслеты из слоновой кости или из ракушек. Но все затмевали головные украшения — бандо: вокруг шиньонов обвивался кожаный ремешок с громадной бирю­зой, отдельные камни были величиной с наручные часы. На одном бандо я насчитал 32 камня — целое состояние!

Мужчины щеголяли в чубах разного цвета — от белого до винно-красного; среди толпы я заметил нескольких кхампа в круглых меховых шапках.

Естественно, меня больше интересовали не одежда, а лица. Детишки начали замечать меня и заговорщицки улыбались моей растерянности. На них были те же чубы, только в мини-варианте, а обуты они были в теплые валеночки на подошвах из круче­ного ячьего волоса.

Между тем церемония продолжалась. Я вспомнил, что ведь сегодня, третий и последний день ритуального действа, так назы­ваемого «изгнания демонов».

Главный священник разложил дары на пяти овальных метал­лических блюдах. Сидящие монахи затянули нараспев молитвы; к широким рукавам их тог были подвешены цилиндрические барабаны, по которым они ударяли кривыми палочками. В углу два монаха дули в громадные трубы, покоившиеся на деревян­ных резных подставках с изображениями бога смерти.

Смерть в Мустанге, равно как и в Тибете, вызывает у людей страх, смешанный с надеждой, ведь бог смерти крутит колесо жизни, в котором люди переходят из одного перевоплощения в другое, пока душа не достигнет нирваны. Демоны бродят среди живых, подстерегают их на каждом шагу, поэтому человек рис­кует своим будущим, совершая грех, особенно убивая любое жи­вое существо. Только великий лама способен на время изгнать демонов — эта церемония и происходила в первый день четвер­того месяца по тибетскому календарю, когда мы вступили в Ло-Мантанг.

Внезапно раздался вопль. Раздвигая толпу, на площадь вы­скочили три демона в ярких тогах и жутких масках; длинными мечами они со свистом рассекали воздух. Покружившись на осво­бодившемся пространстве, они остановились. Новый вопль — зрители, вскочив как один, ринулись прочь из города, сметая по пути моих яков. За толпой степенно двинулись монахи и великий лама, предводительствуемый оркестром. Замыкали процессию приплясывавшие демоны. Пройдя портал, лама извлек из ножен священный клинок с эмблемой молнии на эфесе и принялся бор­мотать волшебные заклинания.

Толпа увлекла меня за собой. Впереди вышагивали трое муж­чин с узкими красно-сине-желтыми флагами на длинных древках, за ними — музыканты, причем один молодой монашек тащил сло­женные для удобства одна в другую трубы; за стенами города их снова вытянули во всю длину и положили на подставки. Низ­кий трубный глас поплыл над голой равниной. Толпа отхлынула на почтительное расстояние.

Демоны вновь пустились в пляс. Люди, не отрываясь, следи­ли за их прыжками. Тем временем лама готовил свое «секретное оружие». Ему протянули серебряный кубок с водой, он немного отпил из него, а остальное пролил на землю. Священник встал лицом к снежным пикам, длинные полы тоги полоскались по вет­ру, драконы на шляпе пугающе скалили зубы. Ламе протянули священный лук. Он натянул его, прицелился и твердой рукой выпустил стрелу, которая вонзилась рядом с дарами. Лама схва­тил затем пращу из ячьей шерсти, вложил в нее камень и со сви­стом метнул на восток.

Рев трубы возвестил о прибытии солдат: отделение в 15 чело­век, одетых в шелковые сине-золотые чубы и меховые шапки, нес­ло в руках мушкеты и длинные рогатины — их используют в Ти­бете и Мустанге как подставки при стрельбе с лошади, а иногда и как штыки. Воины встали на одно колено по обе стороны от ламы и изготовились к бою. Священнику начали подавать блюда, он по очереди бросал их на землю, разбивая на мелкие осколки. Каждый раз солдаты производили залп из мушкетов.

Во всем зрелище, разворачивавшемся в пустыне под стенами форта, было что-то величественное и таинственное; выстрелы от­ражались от окрестных холмов. Когда последнее блюдо разле­телось на куски, толпа исторгла пронзительный крик и танцую­щие демоны исчезли. Весело хлопая в ладоши, люди возвраща­лись назад, исчезая за толстыми стенами. Ло-Мантанг избавился от демонов.

Я вновь оказался на площади. Таши повел меня к дому, где Калай по собственному почину решил остановиться и даже успел развьючить нашу строптивую скотину. Во дворе было уже темно, яки стояли привязанные возле грубого чана. Спотыкаясь и боль­но стукаясь коленками, я поднялся сначала по каменным сту­пенькам, потом по шаткому стволу, в котором были сделаны на­сечки, и оказался на' крыше, куда выходили двери двух комнат. В одной Калай раздувал в очаге лучину. Хозяйка, сказал он, со­гласилась отдать одну комнату под кухню, а вторую — под спальню.

Согнувшись, чтобы не разбить голову о косяк, я ступил в тем­ное помещение. Пол был земляной, но сухой и без пыли. В глу­бине возвышался алтарь, похожий на распахнутый резной шкаф со ступенями, где на полках стояли бронзовые и деревянные статуэтки божеств и великих лам. Центральное место занимал Мантрейя — «грядущий Будда». Комната на крыше была часовней, и перспектива провести ночь в столь вдохновенном месте, вместо того чтобы ежиться под ледяным ветром в палатке, заранее со­гревала душу.

Я привык за время пути ложиться с заходом солнца и тут же засыпать, но сейчас в голове теснились тысячи мыслей. Где раз­добыть провизию? Как получить доступ к архивам, если таковые имеются? Я рассчитывал провести три недели, а если потребует­ся, и больше в Ло-Мантанге и за это время ознакомиться в под­робностях с его жизнью. Затем, взяв минимум багажа, отпра­виться на север, где есть интересные монастыри. После чего, если все пройдет хорошо, повернуть на юг, к Царангу, и пробыть там неделю.

У Таши я осведомился, не святотатство ли — спать в молель­не? Наоборот, уверил он меня, в Тибете часовня как раз и пред­назначается для почетных гостей. Ло-Мантанг часто принимал бродячих монахов, но законы гостеприимства распространяются и на паломников и торговцев. Я же, как выяснилось позже, был первым европейцем, проведшим ночь внутри ограды средневеко­вого города.

Утром, в половине шестого, Таши с Калаем уже готовили чай. Позавтракав, я принялся за осмотр нашего жилища. На втором этаже, пряма под нами, в комнатах с узкими, подслеповатыми оконцами жила хозяйка, пожилая вдова, и ее престарелый род­ственник. Одну комнату снимал молодой кхампа, с ним мы быст­ро подружились и провели вместе' немало приятных вечеров. В первом, низком, этаже помещались хлев и прочие службы.

Наш дом примыкал к задней стене королевского дворца. Во­обще вся столица представляла собой компактную массу слепив­шихся домов; узким улочкам приходилось огибать, а иногда и подныривать под них. Город делился по горизонтали на "две час­ти: солнечные террасы на крышах, где днем занимаются хозяй­ством, и темные, без окон первые этажи. Вторые служат зимой спальнями. Таким образом, жилище идеально приспособлено к суровому континентальному климату Мустанга с его резкой сме­ной жары и ледяного холода.

В десять часов у нас на крыше появился молодой человек в ярко-красной чубе. При виде меня лицо его озарилось улыбкой. Он сообщил, что король прислал за мной двух лошадей и ждет меня в своем летнем дворце. Добрый знак!

Кликнув Таши, я начал лихорадочно готовиться к визиту. Че­стно сказать, аудиенции на столь высоком уровне выпадали на мою долю нечасто. Я знал, что по восточной традиции полагает­ся вручить подарок. В Катманду мы озабоченно рыскали по магазинам в поисках сувениру, достойного суверена самой высоко­горной в мире страны. Внезапное озарение толкнуло меня на ре­шение проблемы гастрономическим путем: подарю-ка я ему две бутылки отменного виски, принесенного на дорогу друзьями.

Подарок, конечно, странный, но я надеялся, что его ориги­нальность сыграет свою роль...

Надо же, притащить на «Крышу мира» четырехсоткилограм­мовый багаж и совершенно забыть о ката! По обычаю, в знак уважения высокопоставленному лицу подносят красивый шарф из белого шелка — так называемый ката. Где же теперь отыщешь их в количестве, достаточном для королевского двора?

Упущение, к счастью, помог исправить незнакомый монах, ко­торый влез на крышу и молча наблюдал за нашими сборами. Я повернулся к нему и спросил, не может ли он достать ката. Монах немедля вытащил из складок своей чубы клок засаленно­го белого шелка. Н-да, пожалуй, бедновато для короля... Я стал умолять Таши объяснить доброму человеку, что нам нужно два самых красивых ката. Монах пообещал достать их и скатился по лестнице вниз.

Таши завязал мою чубу на лхасский манер — с двумя склад­ками на спине. Вид у меня был шикарный, по крайней мере так мне казалось: чисто выбритое лицо, под тибетским халатом све­жая рубашка с галстуком.

— Ну, как я выгляжу? — обратился я к Таши.

Тот критически осмотрел меня и кивнул. Оставалось спустить рукава чубы в знак принадлежности к аристократии. Правда, пока я спускался по насечкам в бревне во двор, где нас ожидали две маленькие лошадки под щегольскими седлами, инкрустированными серебром и покрытыми ярко-оранжевыми ковриками, мой Костюм пришел в некоторый беспорядок.

Тревога снедала меня все время, пока не появился запыхав­шийся монах с двумя дешевыми полотняными ката. Ладно, вы­бора нет, пришлось купить такие — они хоть были чистые. Я оседлал одного пони, Таши — второго. Посыльный подробно рассказал, как ехать в Тренкар, летнюю резиденцию короля.

Жаль, что никто нас не видел при выезде из города; я казал­ся себе рыцарем, скачущим с верным оруженосцем к монарху. Дорога прижималась к ледяному ручью. По ту сторону поднима­лись развалины двух древних крепостей. Кто построил их и ко­гда? Позже в рукописях я найду упоминание о двух фортах Три — верхнем и нижнем, но больше никаких подробностей... За холмом показался Тренкар — селение в 20 домиков рядом с дву­мя квадратными зданиями; в одном из них был зал для собраний, а второе представляло летнюю королевскую резиденцию. Трен­кар — собственное имение короля.

У встречного крестьянина мы спросили, где живет король. Человек был одет в очень красивую белую чубу из козьей шер­сти домашней выделки. Он почтительно вытянул руку в направ­лении самого крупного строения.


Возле массивного деревянного портала я спешился. Никого не видно. Входить или нет без приглашения? Оглядываю дворец. Это, без сомнения, один из прекраснейших образцов тибетской архитектуры — большое здание с грациозными геометрическими пропорциями. Мустанг, очевидно, должен насчитывать не одно подобное сооружение. Если говорить о традициях, то достаточ­но вспомнить, что лхасский дворец далай-ламы — Потала, пост­роенный 300 лет назад, имеет 19 этажей. Следовательно, он дол­гое время превосходил по высоте все здания Европы, пока в 1950 году в Бельгии и Западной Германии не возвели первые не­боскребы. Но как будут выглядеть они, когда им исполнится, как Потале, 300 лет?!

По тибетским нормам здешняя столица — крупный центр. В самой Лхасе не больше 35 тысяч жителей, а Гарток, столица Западного Тибета, насчитывает едва 40 домов. Между Гартоком и Лхасой, вдоль верхнего течения Брахмапутры,— практически необитаемая область. Ближайшая к Мустангу деревушка Традум состоит из 20 крестьянских жилищ и крохотного монастыря с де­сятком монахов. По сравнению с ними Ло-Мантанг — большая столица. Без сомнений, он играл важную роль в развитии тибет­ской культуры.

Поразительно, почему до сих пор этот край не привлекал вни­мания исследователей?

Таши напомнил мне, как нужно подносить ката: низко скло­ниться и протянуть один конец, а второй держать у груди в знак нижайшего почтения. Затем надо положить шарф перед королем. Если он коснется его, это будет означать благосклонность; если не заметит подношения,— значит, я ему безразличен. Ну а если король обернет ката вокруг шеи, это следует понимать как знак сердечного расположения.

Из ворот вышел оборванный мальчишка и сказал, что мы мо­жем войти. Во дворе старый слуга высунул мне язык и забрал лошадей.

Перед фасадом торчала высокая мачта с молитвенным фла­гом. Едва мы сделали несколько шагов, как навстречу кинулся громадный пес со вздыбленной шерстью. Мальчишка цыкнул на него и схватил за шею. Мы настороженно двинулись дальше к де­ревянной двери в углу двора. По обе стороны ее сидели на цепи еще два пса, встретившие нас заливистым концертом.

Дверь открывалась во внутренний двор, опоясанный галереей. Под навесом стояли лошади; наличники и переплеты больших окон на втором этаже были выкрашены в синее, желтое и зеле­ное. В целом дворец выглядел не столь импозантно, как я ожидал. Крутая лестница вела на крышу, где помещалось своеобраз­ное патио, со всех сторон укрытое от ветра; стенами служили двойные окна, заклеенные коричневой тибетской бумагой. Согнув­шись, я вошел в дверь.

Надо мобилизовать все внимание, сказал я себе, от этой ауди­енции зависит исход всего пребывания в стране. Жители Ло, несмотря на открытые улыбки, проявляли сдержанность, едва я начинал расспрашивать их об истории и обычаях Мустанга. Они считали, что знания подобного рода — удел грамотных людей, а те не станут откровенничать со мной без благоволения короля. Сказать чужеземцу, кто был первым королем Мустанга, в их гла­зах означало вмешательство в дела королевской фамилии.

Следовало во что бы то ни стало получить согласие короля. Но как объяснить ему, что информация, которую я желаю со­брать, не имеет отношения к политике? Меня ведь можно при­нять за шпиона или за агента какой-то политической группы, жаждущей узнать вещи, которые будут потом использованы для шантажа... Трудно оправдать любознательность одними лишь за­верениями в ценности подобного рода сведений для науки.

Король Ангун Тенцинг Трандул не походил ни на одного из ныне царствующих монархов. Я мог основывать свои предполо­жения только на рассказах Марко Поло о церемониале, приня­том при дворах древних властителей Центральной Азии и Китая.

Поднимаю голову. Зал освещен солнцем, чьи лучи пробивают­ся сквозь полупрозрачную бумагу. Когда глаза привыкают к по­лумраку, замечаю четыре деревянные колонны, поддерживающие потолок и украшенные желтыми, голубыми, золотыми узорами. Пол земляной, как во всех мустангских жилищах.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...