Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 4 страница



Вдоль стены сидят человек двадцать мужчин, в молчании взирающих на меня. Я понял, что это королевский двор. У про­тивоположной стены на низком деревянном сиденье в форме тро­на, покрытом подушками, подвернув под себя ноги, восседают двое людей. На секунду я заколебался — который из них король? Перед обоими на низеньких столиках стоят серебряные чашки. Тот, кто был помоложе, указал рукавом своей чубы на пожилого человека, сидевшего спиной к окну. Не было произнесено ни еди­ного слова.

Я неловко согнулся пополам и, стараясь не потерять равно­весия, положил край ката к ногам короля Ангуна Тенцинга Трандула. Затем ту же манипуляцию проделал Таши, надо сказать, с куда большей ловкостью. Молчание не прервалось. Выдержав паузу, пожилой король слегка раздвинул губы в улыбке и царст­венным жестом показал нам на два коврика рядом с ним. Я сел, запихнув под себя руками нижние конечности.

Весь двор смотрел на нас. Я тоже украдкой несколько раз бросил взгляд на короля и увидел, что тот разглядывает меня. Рядом с троном ворковал в большой клетке голубь, между при­дворными и монархом мирно гуляли щенки — штук пять-шесть, не меньше. Сам зал являл собой удивительное сочетание роско­ши и деревенской грубости, так характерной для средневековья. За исключением собак, никто не смел шелохнуться. Неожиданно из-за трона показались две курицы; одна нахально вскочила на золоченый резной край королевского столика и оставила там след. Я весь сжался, ожидая, что будет, но никто не обратил на это внимания.

Над головой молодого соседа я заметил висящие на стене два ультрасовременных охотничьих ружья. Король слегка скло­нил корпус, взял дивной работы фигурный кубок и сплюнул в него. Прочистив таким простым способом горло, он произнес:

— Каре ре (в чем дело)?

— Мы прибыли изъявить нижайшее почтение вашему величе­ству, — пробормотал Таши.

Было условлено, что он заговорит первым: Таши знал изы­сканные выражения, принятые при обращении к важным персо­нам. Эти слова отличаются от разговорного тибетского языка, которым я владел. Таши очень волновался и нервно пытался спрятать руки в рукава моей французской куртки, но они, к со­жалению, не так просторны, как у тибетской чубы. Мне было куда легче скрывать волнение.

Королю было на вид лет шестьдесят пять. Как и его поддан­ные, он носил длинные волосы, заплетенные в косы, собранные на макушке и перевязанные веселой розовой ленточкой. На нем была очень элегантная чуба из темно-красной материн, подбитая стри­женой овчиной. Суровое лицо выглядело устало. Тяжелые веки почти не поднимались. Желая прервать невыносимое молчание, я начал:



— Простите меня за то, что я говорю по-тибетски, как дере­венщина...

Король удивленно вскинул веки. Он был явно шокирован тем, что я первый заговорил с ним: это звучало непочтительно и вуль­гарно. Но по придворным пронесся шепот; видимо, мое знание тибетского произвело эффект. Ангун Тенцинг Трандул широко улыбнулся — лед был сломан, и я чуть-чуть успокоился.

Король осведомился, откуда я.

— Из Франции. Это очень далеко.

— Франция ближе к Лхасе или к острову Америка? — уточ­нил его величество.

Как и большинство тибетцев, он был убежден, что Земля пло­ская и имеет форму полукружия, обращенного диаметром на се­вер. Полукруг зовется Южным миром и окружен со всех сторон океаном, в котором плавают острова. Те, кому доводилось слы­шать о таких странах, как Англия и Америка, уверены, что это небольшие острова. Центр мира — Лхаса, расположенная точно в центре диаметра полукружия. Не зная, где бы отыскать место для Франции в этом мире, я сказал, что она сосед Англии, но отдалена от нее морем.

Король был удовлетворен и спросил, что привело меня в его страну. Тут, как условились, вступил Таши:

—Мы прибыли в вашу страну, чтобы изучать ее прошлое, ее обычаи, посетить монастыри и посмотреть хранящиеся там древ­ние книги.

На сей раз король был очень доволен, придворные тоже одо­брительно закивали. Их присутствие, кстати, придавало аудиен­ции официальный характер. В зале сидело несколько детей, в том числе давешний мальчишка, пригласивший нас во дворец. Позже выяснилось, что это придворный паж, усыновленный ко­ролёвским семейством, быть может даже незаконный сын кого-либо из членов правящей фамилии.

Паж снял с углей чайник и налил нам чаю в серебряные, как у всех, чашки. Король с отеческой улыбкой следил за угоще­нием.

Несколько раз разговор прерывали присутствующие: они под­ходили к королю и простирались перед ним ниц. Это был ритуал прощания. Они удовлетворили свое любопытство, выяснили, за­чем явились гости, и теперь считали, что могут отправиться по своим делам. Один старый крестьянин, однако, подсел поближе ко мне и вступил в беседу; это был любимый советник короля.

Разговор тек неторопливо. В Гималаях вообще стараются не торопиться. Ведь даже приветствие по-тибетски звучит «кале пхе» (не торопитесь). Налив нам не меньше десятка чашек соленого чая, слуги принесли фарфоровые тарелки с салатом. Как я по­том выяснил, в салат идут сорняки, выполотые с хлебных и яч­менных полей.

Сын короля спросил, хорошо ли мы устроились, и извинился за то, что не смог выделить нам более достойную резиденцию в городе,— если мы хотим, то можем жить у него в Тренкаре. Я вежливо отклонил великодушное предложение, сказав, что дела требуют моего постоянного присутствия в Ло-Мантанге...

Удивительное дело — меня не покидало ощущение величия происходящего, хотя вся обстановка была простой, а в сравнении с дворами индийских махараджей просто примитивной. Но имен­но так выглядели покои королевских замков во Франции и Ан­глии в XI веке. Сейчас нередко забывают, что до крестовых похо­дов — то есть до того, как с Востока в Европу завезли пряности, ковры, шелка и фарфор,— герцоги и бароны ходили по своим замкам босиком, спали на соломе в том же помещении, что и их лошади, а в аудиенц-залах разгуливали куры, как у короля Мус­танга. Европейские короли и принцы не сразу превратились в изнеженных и утонченных монархов XVII—XVIII веков; раньше это были воины-помещики, хорошо знавшие в лицо своих крепо­стных, пировавшие с ними за одним столом. Они пили из бычьих рогов и ели на деревянных плошках. До XIV века большинство королей Франции едва разбирало грамоту!

И сейчас мне казалось, будто я читаю книгу по истории Ев­ропы.

Король сказал, что у него было три сына. Старший, Ангду Ньингпо, был коронован 14 лет назад, но умер после 11 лет прав­ления. Пришлось ему, старику, вновь взять скипетр в ожидании момента, когда младший сын, Джигме Дордже, сменит его на троне; средний сын стал ламой в Царанге.

Его величество многократно бывал в Катманду, а однажды ездил в Индию на паломничество к святым местам буддизма. Редкие путешествия не изменили ни его привычек, ни манеры одеваться. Единственной современной деталью в его облике были очки в черепаховой оправе, купленные в Индии. Остальные при­меты современности во дворце представляли два ружья, висев­шие на стене. Долголетняя изоляция и традиционное отвраще­ние к западной моде гималайских жителей позволили им сохра­нить в неприкосновенности национальную культуру и обычаи. Ко­роль, кстати, сказал, что он прекрасный знаток этих предметов, и проявил готовность ответить на мои вопросы. К сожалению, от­вечал он очень коротко, а расспрашивать в подробностях я не по­смел.

В тот день я впервые услыхал из уст короля имя Аме Пала. Фигура этого легендарного воителя представлялась загадочной, но король сказал, что именно Аме Пал основал государство Ло, построив большую крепость-дзонг Кечер. Развалины ее можно и сейчас видеть над Ло-Мантангом. Король с гордостью сказал, что в нем те же «кости», что и у Аме Пала (в тибетском мире это означает, что человек считает себя прямым потомком). Поду­мав, король добавил, что он восьмидесятый по счету потомок Аме Пала.

— Когда жил Аме Пал?

— Очень-очень давно,— уточнил король.

Я спросил затем, кто были «трое святителей» — Ангун Зампо, Нгорчен Кунга Зампо и Калун Зампо.

—Откуда вы о них знаете? — удивился собеседник.

Я рассказал, что во время краткой остановки в Джелинге нам сказали, что «трое святителей» позволили людям пить спиртное, ибо «люди не мулы». Король улыбнулся. Ангун Зампо, сказал он, был сыном Аме Пала, а Нгорчен Кунга Зампо — знаменитый лама, принесший в Мустанг веру. Третий святой был «калуном» тогдашнего короля (слово «калун» означает «управляющий»). Все они прославились своими деяниями, и их нарекли «тремя святителями». Я в восторге воскликнул, что хотел бы записать это.

Была одна загадка, которую я непременно хотел выяснить: ко­гда точно Мустанг попал в вассальную зависимость от Непала? Исторические труды дают разные даты.

В книге историка Снеллгрова утверждается, что после первой непальско-тибетской войны 1792 года княжество Мустанг, лежа­щее на северных склонах Главного Гималайского хребта, оказа­лось в вассальной зависимости от гуркхских королей. Более того, автор писал, что один из сыновей непальского короля получил титул короля Мустанга и был посажен на трон в Ло-Мантанге. Это противоречит данным старинных хроник, гласящим, что рад­жа Мустанга — бхот, то есть тибетец; нет никаких следов и того, что сын непальского короля когда-либо занимал здешний трон. Да и датировка событий вызывает сомнения. Король уточнил кое-что в этой истории.

После восьмидесятилетней войны, сказал он, Мустанг сильно задолжал радже Джумлы (это древнее государство на южных склонах массива Дхаулагири когда-то властвовало над Запад­ным Непалом). Мустанг 20 лет выплачивал дань Джумле, а по­том гуркхские короли завоевали Джумлу, и, таким образом, Мус­танг продолжал выплачивать дань уже Непалу. Непальцы нико­гда не завоевывали Мустанга. Они просто взяли на себя обяза­тельство покровительствовать ему и получали дань, которую тот отправлял раньше Джумле. Все это произошло в 1795 году, по­сле окончания войны между Тибетом и Непалом.

Так приоткрылась первая завеса над тайной страны Ло. Я, ко­нечно, желал узнать еще многое, но боялся злоупотребить госте­приимством старого короля. Однако тот по собственному почину стал рассказывать, что Мустанг делится на семь областей, вер­нее, семь районов, и глава каждого района взимает королевские налоги. Я неосторожно брякнул, нельзя ли мне ознакомиться с бухгалтерскими книгами или хотя бы узнать, какую сумму пла­тит народ Мустанга своему монарху, но по выражению лиц со­беседников понял, что зашел слишком-далеко...

Кончив говорить, король знаком подозвал к себе высокого мо­лодого человека, явно аристократического происхождения, судя по его великолепной чубе и золотому кольцу с бирюзой, которое он носил в ухе. Король сказал, что даст мне письмо к настояте­лям всех монастырей. Молодой аристократ тотчас достал из скла­док чубы лист коричневой бумаги, серебряную чернильницу и длинную серебряную трубочку, оттуда он извлек деревянную, остро заточенную палочку для письма. Вскоре документ был го­тов. Король стал шарить вокруг себя в поисках королевской пе­чати. Но поскольку она так и не отыскалась, Джигме Дордже протянул ему небольшую серебряную печатку. Король обмакнул ее в мягкую красную пасту и приложил внизу рескрипта. Бумагу несколько раз скатали, чтобы получился тонкий свиток, который и вручили мне.

Я развернул его и прочел:

«Сим объявляется королевская воля, чтобы по всей стране Ло ламы и трава (монахи) показывали французу, которых двое (имелись в виду Таши и я), все, что находится в монастырях, а также книги. Так повелел король Ло».

Под рескриптом стояла печать королевского дома из концен­трических кругов.

Я поблагодарил, сложив ладони перед носом и повторив не­сколько раз: «Тудече, тудече». Неожиданно король сказал, что его сын болен. Я уже успел освоиться кое с какими медицински­ми терминами и спросил, что с ним. Джигме Дордже ответил, что у него сильные боли в животе, он с трудом удерживает пищу. Почти безошибочно можно было определить дизентерию, тем более что он зимой ездил в Индию. Общеизвестно, что жители северного полушария часто болеют, оказавшись в тропиках. Живя в высокогорном климате, где относительно мало микробов, они заражаются дизентерией, едва спускаются в более теплые райо­ны. Монахи, отправляясь на поклонение святым местам, непременно привозят домой болезнь и частенько $лирают от нее, по­этому дизентерия слывет здесь «святой хворью».

В Ло-Мантанге у меня были таблетки, и я обещал завтра до­ставить лекарство.

На прощание король сказал, что я первый иностранец, кото­рому дозволили остаться на продолжительный срок в его стране. Я выразил свою признательность и попытался откланяться. «По­пытался», поскольку подвернутая нога, на которой я просидел несколько часов, затекла и понадобилось немало времени, преж­де чем я обрел способность шевелить ею.

Вытащив из чубы припрятанную бутылку виски, я кое-как, хромая, доплелся до столика и заявил его величеству, что «это отличное лекарство от сердечных и прочих невзгод».

Ну что ж, аудиенция у правителя высокогорного королевства прошла, по-моему, удачно, была даже обещана еще одна встреча. Король дал разрешение посетить монастыри и осмотреть книги.

Таши, делясь впечатлениями, нашел, что король «не слишком хорошо воспитан» (!) и говорит с «сильным акцентом, как все крестьяне Ло».

У ворот нас ждали пони, которых велено было вернуть слуге в Ло-Мантанге. Я помчался впереди Таши, испуская радостные вопли. Маленькие лошадки — я обратил на это внимание еще во время первой экспедиции по Гималаям — удивительно выносли­вы и не знают равных в беге по горам. Нет ли какой-нибудь свя­зи между мустангами, известными во всем мире, и здешним ко­ролевством? К сожалению, нет. Наименование дикой лошади про­исходит от искаженного испанского «мостренго» (дикий), и оно бытовало задолго до того, как в 1850 году королевство Мустанг стало Мустангом. А что касается местной породы, то лучшие эк­земпляры, как сказал мне сын короля, выводят племена шерпов амдо.

Проснулся я от холода: нашу спальню-часовню насквозь про­дували сквозняки. В довершение в ней было полно церковных крыс, питавшихся дарами алтаря. Зато аскетизм моей новой жиз­ни позволял оценивать все по иной шкале ценностей. Я стал по­лучать удовольствие от глотка чистой прохладной воды, от про­буждений с восходом солнца. Я понемногу освобождался от всех привычек прошлой жизни, за исключением курения. Но и тут приходилось ограничивать себя, ибо курить в доме считается сре­ди жителей страны Ло грехом. Гималаи остались в наши дни одним из редких краев, где люди не страдают от этого пагубного порока.

Среди лоба (жителей Ло) редко встретишь человека с хмурым лицом, дружеский смех звучит по каждому поводу; скажем, я не так завязал чубу или неправильно произнес какое-то слово — тут же раздается заливистый смех. Я видел, что люди относятся с удовольствием к моим стараниям походить на них. Большинство впервые видело европейца. Тони Хаген и профессор Туччи слишком недолго пробыли здесь, чтобы оставить по себе какую-то па­мять...

Ребятишки на улицах частенько кричали мне вслед: «Длинно­носый!» или «Желтоглазый!» Этим людям, которых на Западе зо­вут «желтыми», мы, европейцы, кажемся желтоглазыми из-за светлого пигмента зрачков. Ну а что касается первой клички, то мне не раз приходилось ее слышать в детстве в пансионах Фран­ции, Англии и Канады, где я жил. Мужчины в нашей семье унас­ледовали носовой отросток от Сирано. И здесь он особенно бро­сался в глаза.

В Ло-Мантанге кипела жизнь. На редких деревьях сидели громадные вороны — величиной чуть ли не с орла. Это одна из немногих птиц, сумевших приспособиться к гималайскому высо­когорью. В сумерках они издают странные крики, напоминающие рев охотничьего рога. По утрам меня встречало чириканье во­робьев, но эти птахи улетают с приближением зимних холодов. Лоба обожают птиц и вообще все живое. Голуби и воробьи едят из человеческих рук. Строгий запрет, наложенный буддизмом, свято соблюдается, поэтому многие животные, которые у нас на Западе считаются дикими, здесь приручены. По миграции птиц жители Мустанга определяют смену времен года; чтобы узнать, какой сейчас месяц, достаточно взглянуть, какие птицы кружатся в небе. Погонщики редко когда ударят мула или яка. А ударить лошадь — такое лоба и представить себе не может. Гармония между людьми и природой — один из самых трогательных аспек­тов жизни этого района.

Вообще мирный нрав и доброжелательность мустангцев пора­зили меня. Если не считать редких семейных ссор, сопровождаю­щихся, как это принято во всем мире, криком, я не слышал и не .видел здесь скандалов. Единственным человеком, выходившим из себя в Ло-Мантанге, был я. Недаром тибетцы считают дурной характер специфической чертой европейцев. Возьмите, к приме­ру, реакцию человека, опоздавшего у нас на поезд: разве не ста­нет он ругаться и чертыхаться, хотя бы вполголоса? Кто у нас позволит себе оказаться в дурацком положении и не разгневает­ся? Здесь мне живо пришлось умерить пыл. Однажды я напу­стился па крестьянина, который обещал что-то сделать для меня и не сделал. Тот с удивлением посмотрел на мое лицо и сказал:

— Вы такой ученый человек. Неужели темный крестьянин мог вызвать ваш гнев?

Это было хорошим уроком...

Чтобы доставить королевскому сыну обещанные таблетки, мы двинулись в Тренкар пешком. Дорога шла вдоль оросительного канала, от которого отходили акведуки. Строить ирригационные сооружения весьма непросто в краю, изрезанном глубокими ущельями, где в период таяния ледников мчатся бурные потоки.

Все города и села Мустанга, за исключением разве что Трен-кара и южных районов, расположены выше уровня вод, и жите­лям стоит немалых трудов поддерживать водоемы, жизненно важные для сельского хозяйства. Я осмотрел несколько устройств — это были подлинные шедевры смекалки и мастерства.

Шесть километров, отделяющие Ло-Мантанг от летней рези­денции монарха, прошли довольно быстро. Но затем добрый час нам пришлось простоять перед запертыми воротами дворца, ожи­дая, когда нас впустят. Вопреки всем добрым намерениям, я на­чал чертыхаться. Наконец ворота отворили и нас провели в трон­ный зал. На сей раз там было гораздо меньше зрителей, чем во время первой аудиенции. Король был крайне любезен и немед­ленно заставил сына, который выглядел действительно плохо, проглотить мои снадобья. Все, казалось, шло хорошо до того момента, когда я спросил, могу ли посмотреть книги, о которых его величество упоминал накануне. Тот ответил, что в этих книгах ничего не говорится об истории страны, это просто сборники ле­генд и сказаний. Но он готов снова ответить на мои вопросы. Я очень огорчился... Что могло произойти за один день?

Туманные ответы еще пуще разожгли мое любопытство. Ко­роль сказал, что в незапамятные времена в Мустанге стояли че­тыре крепости. Развалины их сохранились доныне, названия — тоже, но никто не знает имен их владельцев. Покорив их, Аме Пал и провозгласил королевство Ло.

Интересно, что могло повлечь мою опалу?..

 

Первый иностранец, поселившийся в Ло-Мантанге, не мог не вызвать толки и пересуды. На нас частенько приходили взгля­нуть разные люди. Вдова, в чьем доме мы поселились, купалась в славе. Мужчины, женщины, монахи и дети без всяких околич­ностей вскарабкивались на крышу, садились, поджав ноги, в углу и глядели на нас с доброй улыбкой. Поначалу это вызывало раз­дражение, но оно улетучивалось, как только я сталкивался с доброжелательным взором сидящих. Они высовывали уважитель­но язык и... не трогались с места. Я сделался «общественной фи­гурой», и надо было обратить этот факт в свою пользу.

Каждое утро, прежде чем поднимался ветер, я выходил из го­рода, чтобы осмотреть близлежащие руины крепостей. После обеда посещал лавки ремесленников или дома знатных людей. Нередко я приглашал своих новых друзей к себе на крышу. И так ежедневно.

В Мустанге нет четко фиксированного выходного дня. Жизнь зависит от сезона полевых работ и религиозных праздников, рас­сыпанных нерегулярно по всему календарю. В Мустанге, как и в Тибете, действуют два календаря: официальный лунный, начи­нающийся в феврале и насчитывающий 12 месяцев по 30 дней, и сельский календарь, варьирующийся в зависимости от района, скажем на юге он иной, чем в Ло-Мантанге. Поскольку этот ка­лендарь короче солнечного года, то каждые три года к нему до­бавляется лишний месяц. Я прибыл в Ло-Мантанг в последний день третьего лунного месяца, а по сельскому календарю шел уже четвертый месяц.

С кем я близко сошелся, так это с Пембой — тем самым мо­лодым человеком, что привел в день приезда двух королевских лошадей. Мы сразу прониклись друг к другу симпатией, возмож­но, потому, что лет нам было поровну и оба мы разделяли страсть к этнографии. Обычаи страны интересовали Пембу живейшим образом; он был самоучкой — вещь редкая в стране, где обуче­ние ведется по строгим религиозным канонам; природная любо­знательность подвигла его и на самостоятельные изыскания.

Недавно скончавшийся отец оставил Пембе большой дом по соседству с нашим — мы могли даже переговариваться с терра­сы. Несколько крохотных участков земли делали Пембу состоя­тельным человеком в местных масштабах. Со своей женой и дву­мя малолетними дочурками Пемба мог вести безбедное существо­вание. И он радовался жизни: любил смех, шутку, хорошее пиво и дружеский разговор. Чем-то он напоминал Таши, но тот был чуточку слишком серьезен, а перенесенные травмы и лишения не позволяли ему относиться к вещам столь беззаботно, как Пембе.

По происхождению Пемба принадлежал к знатному семейст­ву, что давало ему право, как он заметил со смехом, «жениться на дочери короля». Однако все четыре дочери Ангуна были лет на десять старше его и уже успели выйти замуж, так что он не смог воспользоваться родовой привилегией. Вторым преимущест­вом принадлежности к рангу лумбо (герцогов) была возможность иметь в Ло-Мантанге трехэтажный дом; рядовой горожанин мог строить только двухэтажный — так, чтобы крыша не была выше городских стен. На третьем этаже дома Пембы, как и у нас на крыше, была построена часовня и еще одна комната.

С детства Пемба стал заядлым книгочием. Количество книг в Мустанге просто ошеломляет: они есть в каждом доме, а в лю­бом монастыре собраны богатые библиотеки из манускриптов и печатных текстов. В большинстве это произведения религиозно­го содержания: священные писания, комментарии к ним, списки божеств и молитвы на все случаи жизни. Есть также многочис­ленные биографии выдающихся лам и монахов — они-то и состав­ляли для меня главную ценность. Кроме того, фигурируют путе­водители для паломников, сказки, легенды, стихи. Исторические сочинения, к сожалению, большая редкость.

В доме Пембы хранилось хорошее собрание легенд и при­чудливых историй, которые он охотно пересказывал мне, сидя у очага и потягивая чай с сахаром. Он интересовался также меди­циной и имел солидное число трактатов на эту тему; кроме того, он помогал двум ломантангским «врачам». Пемба одно время сам хотел стать врачевателем, но потом оставил эту мысль, посколь­ку «собирание трав, насекомых и камней отнимает слишком мно­го времени».

В отличие от монахов Пемба устремлял свою любознатель­ность вширь. Он и сам писал книги, в основном для детей, и сам же иллюстрировал их прелестными рисунками в классическом тибетском стиле.

Пемба никогда не покидал Мустанга, хотя вообще жители Ло часто ездят по торговой или другой надобности за границу, а практически все отпрыски местных аристократов учились в юно­сти в лхасских монастырях. Это не помешало ему страстно увлечься Францией — столь же страстно, как я увлекся его соб­ственной страной, и вскоре мы сделались неразлучными.

Пемба стал незаменимым гидом по Ло-Мантангу. Красивый, улыбающийся, с готовой шуткой на устах, он дружил практиче­ски со всеми; через него и я познакомился с большинством се­мейств мустангской столицы. Впрочем, сделать это оказалось не­трудно, поскольку в черте города проживало лишь 152 семьи. Считая дедушек и внуков, дальних и близких родственников, а иногда и слуг, общая численность населения Ло-Мантанга со­ставляет одну тысячу человек.

Как правило, лоба высокорослые, и рядом с ними Пемба вы­глядел коротышом. Лицо его казалось ангельским в обрамлении черных кос, обвитых вокруг головы. А свои одеяния Пемба менял что ни день, чубы и сапоги каждый раз были разных цветов и выделки. Поначалу я думал, что он владелец богатого гардероба, но вскоре выяснилось, что у Пембы это просто мания: он обожал покупать новую одежду, немедленно продавая старую, проносив ее несколько дней.

Надо заметить, эта страсть в ходу у молодых мустангских аристократов. В королевстве Ло нет ни магазинов, ни лавок. Одежда и остальное делается на дому, но богатая знать гоняется за шикарными вещами, привозимыми из Лхасы и других загра­ничных краев. Ло-Мантанг слишком невелик, чтобы здесь про­цветала коммерция роскошными чубами и шевровыми сапогами, так что юные щеголи вынуждены меняться ими друг с другом.

Вообще торговля и обмен — излюбленные занятия в гималай­ских краях. Здесь человек в любой момент готов обменять свою рубашку на сапоги приятеля, а уж если прибывает заезжий ку­пец, то сбегается весь город. Это относится не только к гардеро­бу. Ввиду отсутствия постоянных рынков в ходу обмен и перекуп­ка серебряных чашек и медных котелков. Вспомним, что в сред­невековой Европе ножи ввозили из Толедо или Шеффилда, фарфор из Саксонии, шелк из Китая, а стекло из Венеции. И есте­ственно, привезенная за тридевять земель дорогая вещь ручной работы становится еще дороже. Я был потрясен, узнав, сколько Пемба платит за свои одежды. Лучшие тибетские сапоги, объяс­нил он, шьют сейчас мастера в Калимпонге. Шелка по-прежнему доставляют из Тибета, серебряные чашки и украшения делают непальские умельцы. Каждый район славится чем-то своим.

Не меньшим спросом пользуются книги — за ними гоняются, их обменивают. Большинство продукции печатается в монасты­рях Восточного и Западного Тибета, за много-много километров от Ло. Они редки и стоят дорого. Чтобы достать книгу по сходной цене, жители Ло-Мантанга покупают в Бутане кипы коричневой бумаги и месяцами обходят пешком монастыри, где есть деревянные матрицы, заказывая, таким образом, печатную книгу на соб­ственной бумаге. Пемба посвятил меня во все секреты и малень­кие хитрости местной купли-продажи.

С Таши и Пембой мы составили веселое трио, и я ни одеждой, ни языком не отличался от них. Пемба оказался знатоком исто­рии Ло, и мы, словно три детектива, бродили по городу в поис­ках прошлого. Скажу сразу же, что по большей части истори­ческие сведения Пемба почерпнул от своей любимой жены Нимы.

До замужества Нима была фрейлиной королевы Мустанга — жены умершего старшего сына Ангуна; смерть унесла Ангуна Ньингпо за полгода до моего приезда. После кончины мужа экс-королева с двумя дочерьми уехала жить в Катманду.

По установившейся веками традиции все мустангские коро­левы были родом из Тибета. Когда она приехала в свое время в Ло, то привезла из родных мест — Шигацзе — юную фрейлину Ниму. Пемба влюбился в нее с первого взгляда, но королева по­желала испытать Пембу, прежде чем огдать за него свою люби­мую наперсницу. Для этой цели молодой король сделал Пембу своим секретарем, и целый год тот проработал во дворце. Коро­лева исподволь наблюдала за ним и, убедившись, что это умный и порядочный юноша, позволила ему жениться на Ниме.

На мой взгляд, они составляли идеальную пару. Нима — красавица с царственной осанкой. В отличие от большинства азиатских стран, где женщинам отводится подчиненное положе­ние, а кое-где они просто живут на положении рабынь, здесь они чувствуют себя на равных с мужчинами. В истории Тибета королевы играли важную роль и управляли странен. В гималайских странах женщины непременно участвуют во всех празднествах и церемониях, что придает им особое обаяние. Будучи французом, я не преминул отметить эту черту как признак высокого разви­тия цивилизации.

Когда улегся ажиотаж первых дней, я приступил к система­тической работе. Перво-наперво с помощью Пембы я вычертил план-карту Ло-Мантанга. Оказалось, что почти все улицы пред­ставляют тупик, упираясь в городские стены; сплошь и рядом они ныряли под дома. Как обозначить темные туннели, к тому же поворачивавшие под прямым углом? Я сам, выходя на свет, не мог сориентироваться.

Блуждая с карандашом и картоном по уличкам Ло-Мантанга, я вскоре стал местной достопримечательностью. Первое время за мной ходила толпа, заглядывая через плечо в «рисунок». В конце концов план начал принимать законченные очерта­ния.

Ло-Мантанг представляет собой большой правильный прямо­угольник со сторонами около 300 на 150 метров. Один угол, там, где находится дворцовая канцелярия, как бы отгрызан. В городе насчитывается 120 домов, склеившихся друг с другом. Можно было бы обойти кругом, переступая с крыши на крышу, если бы их не окаймляли стены террас.

Ввиду отсутствия растительности дрова — дефицит в Мустан­ге; топят, когда удается, узловатыми корневищами кустарников, растущих в более влажной снежной зоне. Но обычное топливо — ячий кизяк, причем, сгорая, он дает удивительно приятный дым, отдаленно напоминающий ладан.

Улицы не превышают двух метров в ширину, зато площади широкие. Пемба объяснил, что Ло-Мантанг разбит на четыре квартала — Потоли, Кутанг, Кималинг и Чантанг. Самым пре­стижным, естественно, считается тот, где расположен королев­ский дворец,— возле городских ворот; там же находится и глав­ная площадь, где я видел церемонию изгнания демонов. Пло­щадь носит название «Де». Жители каждого квартала имеют свои особые праздники, которыми руководят четверо церемоний­мейстеров — лоекумов. Трехэтажные дома аристократии (общим счетом 12) рассыпаны по всему городу; квартал бедняков лепит­ся рядом с так называемым Новым монастырем. Две другие оби­тели— частью уже заброшенные — расположены в шикарном квартале.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...