Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 6 страница



Несколько дней спустя после приезда в Ло-Мантанг я по­знакомился с молодым монахом, прожившим какое-то время при дворе короля Сиккима. Это маленькое княжество*, находя­щееся под эгидой Индии; граничит на востоке с Непалом.

Монах много путешествовал и учился в Тибете, Бутане, Ин­дии и Непале, видел европейцев. Сейчас он был настоятелем монастыря Самдрулинг, в четырех часах ходьбы на юго-восток от Ло-Мантанга. Он приглашал меня в гости.

Я сказал об этом Пембе, спросив его мнение. Пемба ответил, что хорошо знает этого ламу и визит к нему будет весьма кста­ти в сложившихся обстоятельствах; там же, в монастыре, долж­ны оказаться интересные книги.

20 мая на рассвете мы выступили в путь. Шел снег. Но это было еще полбеды. Пройдя километров пять по голой равнине, мы попали в подлинный буран. На мне были ботинки на каучу­ке, которые прекрасно подошли бы для иных краев. Но, увы, здесь снег забивался через край, и ноги у меня быстро промок­ли. Я хлюпал в ледяной жиже.

Дорога на юго-восток шла по долине, и ветер продувал ее, как трубу. Я завидовал Пембе, на котором была шапка-ушан­ка. У нас с Таши головы украшали лыжные вязаные шапочки с помпонами. Возможно, они выглядели и нарядно, но уши в них мерзли нещадно. Мы брели, словно призраки, скорчившись и стараясь занимать как можно меньше места. По счастью, Пем­ба решил устроить привал в крохотной пещере, образованной эрозией в склоне горы. Мы с наслаждением выкурили по сига­рете в относительном затишье, и я понял, какое счастье испы­тывали наши далекие предки, когда возвращались в родную пещеру.

Пемба сказал, что по дороге будут руины двух древних кре­постей. Одна из них совсем рядом с нашей пещерой, только на­верху. Трагически смотрелись останки стен, обдуваемые безжа­лостным ветром. Это был форт Рари, что в переводе значит «Козий холм». Да, при такой погоде только животные могли оставаться там.

Мы двинулись дальше. Я то и дело по щиколотку провали­вался в сугроб. Казалось, долине никогда не будет конца. Но вот впереди замаячил, словно форштевень корабля, острый вы­ступ скалы. На вершине виднелись зубчатые стены крепости, напоминавшие фортеции, воздвигнутые крестоносцами на Кип­ре. Только там был иной климат...

Среди снежных струй величественный остов, казалось, ожил и поплыл сквозь время, исчезая в белой мгле.

А монастыря все не было. Такое же чувство подавленности должны были испытывать паломники, совершая путь во искуп­ление грехов. Да и не было ли мне карой за прегрешения это ледяное утро и почти крестный ход по снегу? Для лоба любое расстояние — «рядом», но есть же пределы!

Так я сокрушался, шагая в такт Пембе и Таши, когда на сумрачном фоне стала вырисовываться группа массивных чортенов. Ага, значит, уже скоро.



Пройдя чортены, надо было еще спуститься в долину, кото­рая заканчивалась естественной платформой, нависавшей над ручьем. Там и был построен монастырь Самдрулинг. Серо-крас­ное строение выглядело совершенно заброшенным, почти как крепость, что мы видели незадолго до этого. Пемба сказал, что монастырь приютил кхампа.

Низкая дверь пропустила нас в традиционный двор, откуда лестница вела в промерзший зал. Там сидел лама, беседуя с четырьмя высокими кхампа, одетыми в теплые ватные куртки. Когда мы вошли, трое кхампа поднялись и исчезли. Остался один пожилой человек с тонкими чертами лица, постриженный па европейский манер. Он с интересом глядел на нас.

Лама улыбнулся мне как старому знакомому. Наш жалкий вид и ручьи, вытекавшие из ботинок, не оставляли никакого со­мнения в том, что мы нуждаемся в тепле. Настоятель позволил мне разуться и обогреть ноги возле очага, в котором горел ки­зяк. Я уселся, но, как оказалось, спиной к окну, где сквозь ды­ры в промасленной бумаге свистел ветер. Забавно, мелькнуло у меня, по странному совпадению в тибетском языке слово «ло» обозначает также простуду, хотя сейчас я вполне был готов подхватить не простуду, а самое настоящее воспаление легких. В здешних условиях это означало неизбежную и быструю смерть. Единственное, что могло меня спасти,— это добрая чашка горячего чая. И она не замедлила появиться.

Мы разговорились с ламой. Оставшийся кхампа молча, но внимательно слушал беседу. Было ясно, что мое появление за­интриговало его. Ну что ж, пусть он убедится, что я не питаю никаких дурных намерений.

Лама рассказывал о своих заграничных странствованиях. Подобно студентам в средневековой Европе, которые бродили от университета к университету, он жил во многих монастырях. Кстати, большинство ученых лам ведет именно такой кочевой об­раз жизни, стараясь почерпнуть в разных местах необходимую премудрость и правила медитации, позволяющее достичь абсо­люта.

Какое-то время лама жил в маленькой столице Сиккима. Королева страны, урожденная Хоуп Кук, американка, привлек­ла к своему двору множество иностранцев. Мой хозяин заме­тил, что они приезжали даже с детьми, которых возили в кор­зине на четырех колесах. Что, осведомился он, европейцы счи­тают, что младенцы вырастают в колясках более здоровыми?

Лама знал также несколько английских слов — «спасибо», «мистер» и «слон». Он привез из Сиккима несколько стекол, но, к сожалению, они успели разбиться. Кстати, это было первое стекло, которое я видел в Мустанге.

Ноги немного отошли, и лама предложил пройти в алтар­ную, где хранились книги. Мы спустились во двор и по другой лестнице поднялись в часовню. Вход охраняла оскаленная пасть тигра. Алтарь был изукрашен бронзовыми и деревянными позо­лоченными фигурами божеств. Рядом на столике лежала тол­стая кипа книг. Но больше всего меня поразили две маски, под­вешенные к центральным колоннам: на лбу у них был нарисован третий глаз.

Лама сказал, что монастырь принадлежит секте каджупаев. Самдрулинг — их единственный монастырь во всей стране. Возникновение секты связано с житием одной монашки, которая поселилась на соседнем холме. Она прославилась своими до­бродетелями, и после смерти окрестные жители в ее честь осно­вали обитель. Молодой лама был шестым по счету настоятелем.

Пемба и Таши стали по очереди брать книги и подавали их ламе. Тот клал книги им на голову и развязывал шелковые ленточки, скреплявшие страницы. Как и все тибетские книги, это была стопка узких листов, исписанных мельчайшими буква­ми с обеих сторон. Читать такую книгу без привычки практиче­ски невозможно. Пемба переводил мне только названия, а лама кратко излагал содержание. Перевод с литературного тибет­ского на разговорный язык — вещь очень трудная. Я поэтому пытался уловить, есть ли в тексте какие-либо упоминания об истории страны. Пемба уже говорил, что где-то существует* кни­га, излагающая всю историю Мустанга. Я спросил о ней у ламы. Тот ответил уклончиво: да, он знает о такой книге, но у него ее нет. Много книг пропало, пока он странствовал за границей.

Десять пыльных томов были просмотрены, прежде чем по­явилось нечто привлекшее мой интерес. Это была биография монаха по имени Тенсинг Рипа. На произведении, как обычно, не стояло никакой даты, поэтому с первого взгляда было трудно определить, к какому периоду относится жизнь данного персона­жа. Но одно название заставило меня насторожиться — Чача-гам. Это одна из древних крепостей, завоеванных Аме Палом; несколько дней назад мы видели ее развалины к востоку от Ло-Мантанга, в том самом месте, где Кали-Гандак сливается с при­током, огибающим столицу с севера. Значит, это не легенда...

Первую часть книги, насколько я понял, занимала генеало­гия Тенсинга Рипы. Предки этого ламы были кочевники, бро­дившие по Тибету, пока их не призвал Аме Пал и не доверил управление крепостью Чачагам.

Да, книга обещала быть преинтереснейшей, и я шепнул Пем­бе, что хотел бы ее купить. Пемба заговорщицки подмигнул мне и ответил, что попробует договориться. В этот момент дверь отворилась, и вошли кхампа. Убедившись, что я в самом деле рассматриваю книги, они оставили помещение.

Снаружи солнце начало робко пробиваться сквозь туман. Ве­тер стих, и я решил воспользоваться этим, чтобы осмотреть главный храм, примыкавший к жилой части монастыря. Он пре­бывал в плачевном состоянии. Фрески покрыты пятнами от сы­рости, дерево покороблено, в углу валялся дырявый барабан, кубки для приношений разбиты. Монастырь был беден, а при­верженцев секты осталось слишком мало, чтобы поддерживать все в должном порядке.


Когда мы собрались уходить, солнце начало растапливать снег. Мне везло! Пемба одолжил у ламы большой барабан для того, чтобы, как он сказал, достойно отметить следующую це­ремонию «невне». Прижимая инструмент к груди, он распро­щался с ламой, и мы вышли на дорогу.

— Ну, как книга? — спросил я.

— Все в порядке, — ответил Пемба.

Прекрасно, теперь я смогу штудировать ее по вечерам.

Словно в утешение, погода радовала глаз. Суровый пейзаж поражал величественностью. Отсутствие деревьев, да и вообще любой растительности укорачивает расстояние: вон до той го­ры, кажется, рукой подать, а на самом деле путь отнял бы це­лый день. На ближней вершине стояла маленькая крепость Лхари-дзонг.

Лишний раз я убедился, что вокруг укреплений не было да­же следов древнего жилья или хотя бы полей. Лишь позже я узнал, что крепости строили кочевники: они разбивали шатры вокруг бастионов, а в случае опасности прятались за стенами. Древнейшие форты относятся к X и XI векам. Ими правили вассалы тибетского князя, жившего в дзонге Кар, который за­тем сам попал в зависимость от мустангских королей.

В пустых залах без крыш Лхари-дзонга властвовал ветер. Мы — Пемба, Таши и я — спрятались под стеной, чтобы немно­го переждать. Правда, Пемба в отдыхе не нуждался, в нем кло­котала энергия, как будто и не было изнурительного утреннего похода, Вытащив барабан из чехла, сшитого из ячьих шкур, он начал распевать тягучую песню лоба. Я не сразу раскусил пре­лесть этих песен, так непохожих на наши; правда, я быстро по­любил мелодии, которые пели девушки в Ло-Мантанге перед заходом солнца, но мужские голоса казались мне резковатыми и даже фальшивыми. Пемба пел надтреснутым голосом, заби­раясь высоко-высоко, будто намереваясь издать тирольский «йодль», и резко обрывал звук в конце каждой строчки. В боль­шинстве песен горцев последнее слово выкрикивается для того, чтобы эхо повторило звук.

Когда Пемба исчерпал репертуар, в соревнование вступил Таши, услаждая нас мелодиями своего края.

Потом настал и мой черед явить свое искусство. Но после жалкой попытки воспроизвести полузабытый куплет мне при­шлось просить спутника обучить меня какой-нибудь тибетской песне. И я исполнил ее не без успеха. Во всяком случае оба слушателя хохотали до слез. Тибетский язык — моносиллаби­ческий, так что находить рифмы несложно, и я был вполне до­волен своими виршами.

Покинув высоты Лхари-дзонга, мы зашагали по каменистым осыпям, распевая во все горло.

Ло-Мантанг встретил нас, как подобает уютному убежищу. Ветер прекратился разом, едва мы ступили за городские воро­та! На главной площади я увидел морщинистого крестьянина, тащившего на плечах огромную шкуру снежного барса — бе­лую в черных пятнах; в ней было не меньше трех метров. Он убил зверя из своего старого гладкоствольного ружья и теперь, набив соломой и сделав чучело, продаст монахам Нового монастыря. Там чучело поместят у входа, дабы оно отпугивало де­монов.

Зверь был еще весь измазан кровью. Лоба никогда не уби­вают животных и даже насекомых, если только они не угро­жают их жизни или их стадам. Снежный барс, как я узнал, на­пал на стадо коз, пасшихся в горах над Ло-Мантангом, и по­платился за это.

На следующий день мы с Пембой нанесли визит ломантангскому врачу — в столице их жило двое, и оба пользовались большим уважением не только как искусные врачеватели, но и как высокоученые люди. Они получили образование в Лхасе, изучали старинные тексты, совершенствовались в практике. Быть доктором в стране Ло — значит быть еще и ботаником, и химиком, и алхимиком, и даже волшебником, хотя магия боль­ше прерогатива духовных лиц, нежели врачей. В Мустанге к заболевшему непременно зовут вначале врача, а затем монаха. Это зависит от того, что диагностировал врач — «бу» (то есть червя) или «ду» (то есть демона).

Доктор принял нас довольно прохладно. Я догадался, что он считает меня в каком-то смысле соперником, ибо люди не раз обращались ко мне с просьбой дать таблетку. Но к концу визита отношения наладились, и я даже предложил оставить ему часть своей аптечки взамен некоторых сведений, которые он мне даст.

Сидя у потрескивавшего очага, я слушал опытного врачева­теля, делившегося со мной секретами своего искусства. Все бо­лезни, сказал он, происходят по причине проникновения в тело человека червей. Черви эти, уточнил он, «такие маленькие, что простым глазом их не увидишь». Они вызывают воспаления и расстройства. Задача врача — изгнать червей с помощью сна­добий. Но одновременно нужно освободить больного от демо­нов, ибо по их милости в его теле завелись черви.

(Легко заметить аналогию между «микроскопическими чер­вями» тибетских медиков и микробами наших врачей. В этом усматривают влияние западной медицины, однако фактов, под­тверждающих это, нет).

Доктор Таши Цучан уточнил, что существуют 1080 злых ду­хов, а черви вызывают 124 хворобы. К этому внушительному списку (особняком стоят детские болезни) добавляются не­счастья: падения с лестницы, лошади или со скалы, ожоги, по­топления и так далее. Происхождение этих несчастий следует искать в «карме», то есть в грехах, совершенных в предыдущих воплощениях.

Для борьбы с недугами тибетская медицина располагает обширной фармакопеей. Кроме того, демонам противостоят во­семь богов-врачей, главный из которых — Санджи Мела, покро­витель докторов.

Таши Цучан объяснил, что в королевстве Ло запрещено «резать людей на куски», как это делают его европейские коллеги. Диагностика основана на внешних симптомах. Уже две тысячи лет назад в Тибете измеряли пульс и анализировали мо­чу. Легочные воспаления определяли простукиванием, по нале­там на языке — печеночные расстройства, по изменениям глаз и рта — сердечные нарушения. Врач делал затем два предписа­ния: одно — лекарственное, второе — для монахов, точно указы­вая, кто из демонов виноват в недуге.

Доктор показал мне часть своего арсенала: настойки корней и трав, растертые в порошок камни, серу, железо, золотую пыль, селитру. Но самым удивительным лекарством оказался... пени­циллин! Он выглядел, правда, иначе, чем в наших фабричных упаковках, но зато был известен в Тибете и Мустанге уже мно­го веков назад.

Я и раньше обращал внимание на одну деталь: когда по­четному гостю подносят чашку чая или чанга, хозяин кладет пальцем на край посуды кусочек масла. Точно такие же знаки уважения лоба оказывают раз в году своему жилищу: они при­лепляют масло к центральному столбу, поддерживающему по­толок в большой комнате. Масло, естественно, портится, плес­невеет. Таким образом получается природный пенициллин. Это домашнее снадобье прописывается при всех случаях наружных воспалений: «Возьмите немного масла с потолка и помажьте им рану».

Выходя от доктора, я уносил твердое убеждение, что в боль­шинстве случаев рецепты народной тибетской медицины оправ­данны. Что касается изгнания демонов, то, очевидно, церемония должна оказывать немалый психотерапевтический эффект. С другой стороны, ореол колдовства призван поддерживать ре­номе врача и придавать еще больший вес его словам и дей­ствиям.

Но, с другой стороны, игнорирование достижений западной фармакологии наносит ущерб здоровью больных, и, чем рань­ше в Мустанге появятся настоящие врачи, тем лучше. Особенно это верно в отношении сына короля, которому гораздо нужнее были лекарства, чем заклинания. Увы, я был невластен...

От Пембы я узнал, что в Ло-Мантанге живут восемь колду­ний. Все уверены, что они общаются со злыми духами, а при случае насылают порчу на человека, пришедшегося им не по нраву. Колдуньи были старые вдовы, «ступившие на дурной путь».

В королевстве Ло старики часто становятся «манипа», то есть посвящают последние годы своей жизни чтению молитв за короля или знатных персон. Им дают стол и кров, и за это они целыми днями вращают молитвенную мельницу или бормочут заклинания. Я частенько встречал подобных людей с потемнев­шими морщинистыми лицами, похожими на выдубленную кожу.

Более того, если одинокий старик не занят этим почтенным делом, на него довольно быстро падает подозрение в колдов­стве; считается, что он сошелся с демонами. Его начинают сторониться, иногда ненавидеть, но тронуть никто не решается, рав­но как и изгнать из города. Бывает, что к нему даже являются с подношениями, прося заступиться перед демонами за боль­ного или увечного.

В Мустанге, как и повсюду, люди в конце концов умирают. «Через девяносто девять лет все живущие ныне умрут»,— кате­горически заявил мне Таши. Для лоба смерть — своего рода ло­терея. Колесо жизни запущено с шестью проигрышными номе­рами, которые соответствуют шести формам перевоплощений. Смерть считается проклятием в сравнении с долгой жизнью. Ло­ба убеждены, что человек должен жить 100 лет. В их пантеоне есть даже божество, очень почитаемое, которое зовется Сто­летний дядюшка.

Монахи молятся, прося у богов милости, чтобы следующее перевоплощение было более удачным. Но народ воспринимает эти молитвы и церемонии как обращение за долголетием. В действительности же, хотя здесь эпидемии редки, мало кто до­живает до преклонных лет. Семидесятилетних людей я встречал редко.

На этот счет у Пембы было свое объяснение. Дело в том, говорил он, что человечество живет сейчас в Южном царстве. Это один из четырех миров в его веровании. Когда мы освобо­димся от грехов, то перейдем в другое царство, и все будут жить до 100 лет.

Заявление звучало обнадеживающе, Но оно было не в си­лах отвлечь внимание от угрозы, нависшей над жизнью коро­левского сына...

Что делать? Оставаться в городе? Пемба посоветовал на время оставить столицу. Мы двинулись из Ло-Мантанга на се­вер.

Северная часть мустангского прямоугольника занята гора­ми, где в узких долинах вдоль верховий Кали-Гандака располо­жено не более полудюжины селений; там живут в основном ско­товоды. В языке лоба насчитывается 30 слов для обозначения коз — это лишний раз подтверждает кочевое происхождение народа. Вообще язык — наиболее верный индикатор исконных занятий населения.

На севере страны Ло почти не встречаешь деревьев. Уже в Ло-Мантанге они росли только в королевских садах или перед домами богатеев. Тем более удивительно, что дома в Мустанге построены из бревен. С трудом верилось, что весь строительный лес возят из Тукучи, за полсотни миль.

Но так было не всегда. Примерно столетие назад климат Мустанга резко изменился. Страна Ло была поражена общей засухой, обрушившейся на Тибетское плоскогорье. Уровень во­ды в озерах и реках понизился. Схожее явление произошло и в Сахаре, и в ныне пустынных районах Америки и Азии. Три ты­сячи лет назад в Сахаре росли густые леса, а в Ливийской пу­стыне были джунгли. Сто лет назад в Мустанге было еще в достатке деревьев. Король сказал мне: «Ло сейчас бедная стра­на — у нас больше не осталось ни деревьев, ни воды...».

Засуха особенно трагична для Мустанга, ведь сильные вет­ры, унося остатки муссонной влаги, сдувают тонкий слой поч­вы. Скотоводство пострадало сильнее, чем земледелие. После того как лоба лишились пастбищ, животные вынуждены кор­миться в каменистой пустыне. Стада яков, которыми некогда славился Мустанг, уступили место козам и овцам. Но не забу­дем, что именно эти животные повинны в том, что зыбучие пе­ски поглотили Сахару: овцы поедают всю траву до корней, ли­шая почвенный слой всякой поддержки.

Система каналов поддерживает земледелие. Реки, к сча­стью, питают тающие ледники на вершинах вдоль западной гра­ницы с Тибетом. Горные ручьи здесь текут в странном ритме: по утрам они неглубоки и прозрачны; затем, по мере того как солнце растапливает лед, вода прибывает и становится желто-серой; максимальный уровень приходится на три часа дня.

На второй день пути мы миновали брошенную деревню, стоявшую на когда-то оживленном торговом пути в Тибет. Меж­ду страной Ло и Тибетом лежат четыре так называемых пере­вала, хотя в общем это слишком пышное наименование для водоразделов, Для того чтобы определить, где вы находитесь — в Тибете или Мустанге, достаточно посмотреть, в какую сто­рону текут потоки: на север, к Брахмапутре, или на юг.

С вершины холма я заметил вдали Намдрал, самое север­ное селение Ло. Оно вырисовывалось словно мираж в горной дымке среди иссушенных рыжих склонов. Белые домики, розо­вый монастырь и красные чортены прилепились к крутому бо­ку горы, по которому стекал тонкий ручеек. Неужели?.. Да, те­перь я мог с уверенностью утверждать, что здесь брала свое начало священная река Кали-Гандак, прорезавшая дальше к югу самый глубокий в мире каньон.

Истоки Кали-Гандака на разных картах помещали то в Ти­бете, то в Мустанге. Сейчас я видел точное место ее рождения. Странно, что здесь не поставлено никакого знака, никакой от­метины. Свыше тысячи лет индийцы поднимались по течению Кали-Гандака до Муктинатха к огненным святилищам, искали священные окаменелости у подножия Аннапурны, но почему-то никто не отваживался добраться до истока, заслуживающего, на мой взгляд, достойного памятника.

Намдрал, стоявший в уединении на «крыше мира», дышал покоем и волей — это было, пожалуй, самое романтическое ме­сто во всем Мустанге. Мне казалось, я никогда еще не возно­сился так высоко. Взор убегал к затерянным горизонтам, за которыми в дальнем далеке угадывалась огромная часть пла­неты...

Надо было поворачивать на юг, вернее, на юго-восток, где в одной из соседних долин лежал монастырь Гарпху. Его лама приходился близким другом Пембе. Тот уверял, что я найду в монастыре интересующие меня книги, но я не очень на это рас­считывал: история Мустанга по-прежнему оставалась потаен­ной...

Три больших чортена стояли на околице монастырского се­ления Гарпху, блиставшего свежей покраской. Дело в том, что в Мустанге, Сиккиме и Бутане дома непременно красят перед каждым праздником. У нас в Европе эту долгую операцию от­тягивают до последней возможности. Но лоба пользуются пре­дельно простой технологией: они просто льют ведрами извест­ковое молоко с крыши. Поскольку стены стоят не прямо, а чуть отклонены кверху, результаты выходят замечательные — не ху­же, чем размазывание кистями или разбрызгивание.

Разумеется, речь идет о внешней покраске; фрески и укра­шения подновляют мягкими кисточками.

Так вот, даже среди чистых мустангских деревень Гарпху выделялась аккуратностью и убранством. Окна с черными на­личниками были зашторены снаружи веселыми полосатыми за­навесками. Над каждой крышей трепыхались красные, желтые, белые и голубые молитвенные флаги, через улицу переброшены ленты. В домах здесь жили семейные монахи. Гарпху не самый крупный монастырь в Ло, но он славится своей хозяйственной деятельностью. Основала его древняя секта нингмапа, которая разрешает монахам жениться, отсюда такой приток мужчин в монастырь. Впрочем, есть и такие, что дали обет безбрачия.

Ворота открыл высокий бритоголовый здоровяк с суровым взглядом. Он же провел нас на второй этаж в зал, всю обста­новку которого составляли большие медные вазы с посеребрен­ными краями. На ярко-оранжевых ковриках вокруг очага си­дели трое монахов — двое старых и один молодой, моего воз­раста, с длинными волосами, небрежно спадавшими на плечи. Несколько женственные, грациозные манеры делали его похо­жим на британского денди XVIII века.

Кто же из них лама? В Мустанге никто никому не представ­ляется. Гость обязан угадать хозяина по костюму и поведению. Я не преминул ударить лицом в грязь, поклонившись самому пожилому, но тут же по его укоризненному взгляду понял, что совершил ошибку. Ламой был молодой денди. Откуда мне было знать, что секта нингмапа позволяет носить длинные волосы!

Быстро перестроившись, я как можно более почтительно обратился к настоятелю. Но тот, видимо, счел, что я выбрал слишком благоговейный тон и с улыбкой, потирая руки, изрек фразу, которую я меньше всего ожидал услышать из уст свя­щеннослужителя:

— А не выпить ли нам?

Мы вчетвером устроились вокруг огня, остальные монахи незаметно исчезли. Атмосфера была чудесная. Уже через не­сколько минут мне показалось, будто я перенесся за тридевять земель, в парижское кафе, где сижу в компании своих сверст­ников. Надобно сказать, что до поездки в Мустанг я причислял себя к «современным» молодым людям, то есть летал на самолетах, водил спортивный автомобиль и танцевал твист в модных дансингах. И только сейчас, сидя в кругу новых друзей, я понял, что быть современным означает попросту оставаться самим собой, не подлаживаясь под чужой образ мыслей и пове­дение. Наши бабушки и дедушки якобы устарели для нас, по­тому что у них не было автомобилей, потому что они надевали ночные колпаки, не слушали радио и пугались самолетов. В Мустанге ни прошлые ни нынешние поколения не пользовались этими изобретениями. У нас молодежь накидывается на каждую новинку и уже не мыслит себя без нее. При этом как-то забы­вается, что все эти изобретения — плод гения и мастерства «стариков». Для лоба нет «устаревших» вещей или «устарелых» представлений. Мир их по праву принадлежит молодым, и именно поэтому старшие пользуются таким уважением...

Но сейчас я с особым наслаждением сидел в компании свер­стников, обмениваясь впечатлениями, шутками, пил чанг из серебряного кубка, как будто родился здесь. Я научился уже различать оттенки в разных сортах пива и чая; я знал, выказы­вают ли мне уважение, по тому, на какое место усаживали. Му­станг перестал быть для меня экзотикой.

Лама предложил нам заночевать в монастыре. Еще после нескольких бокалов напитка он позвал бритоголового приврат­ника и велел показать нам обитель, а также «все, что мы поже­лаем».

Наш гид оказался кладезем талантов. Лама отрекомендовал его как ученого — хранителя библиотеки. А в большом зале мо­нах не без гордости показал нам свои авторские фрески!

В большом зале мы полюбовались паркетом — это большая роскошь в стране Ло; как мы помним, в королевском дворце его нет. Я изобразил восторг и начал ступать по паркету, слов­но по бесценной мозаике.

Вечером при свете лампы, заправленной льняным маслом, мы с молодым ламой, ученым монахом, Пембой и Таши листа­ли старые книги в личной молельне ламы, где нам никто не ме­шал. По мере того как таяла кипа бумаг, мне становилось все горше и горше. Несмотря на приказ ламы обыскать все закоул­ки и доставить ему все мало-мальски интересное, несмотря на старания Таши, который оказался аллергичен к пыли и сейчас слезливо моргал, не удалось обнаружить ни одной работы по истории. Значит, не судьба... А Пемба клялся, что здесь мы оты­щем заветную рукопись!

В первой беседе король упомянул о существовании некоей летописи под названием «Молла», но когда во второй приход я попросил разрешения взглянуть на нее, король ответил, что книга не сохранилась, и сменил тему. Пемба уверял затем, что мы найдем ее в монастыре Самдрулинг. Но я понапрасну чуть не обморозил ноги, добираясь до этой обители.

Потом Пемба примчался с вестью, что «Молла» находится в Царанге и один его друг доставит ее в Ло-Мантанг. Но друг прибыл с пустыми руками: из Царанга книга исчезла. Я все больше проникался уверенностью, что такой книги вообще нет.

Лежа в спальном мешке, я чувствовал себя как Шерлок Холмс перед неразрешимой загадкой: она не отпускала меня ни на минуту. История Мустанга ускользала из рук. Собранные отрывочные сведения были противоречивы. Ни один достовер­ный факт не подкреплял гипотезу о том, что уже в давние вре­мена Мустанг был самостоятельным королевством. Лично я в этом не сомневался, но нужны были письменные свидетельства.

Странная вещь: едва мы произносили слово «история», как собеседники пугливо отвечали, что разговор может «оскорбить короля». Кто были наследники Аме Пала? Известны названия четырех древних крепостей, но кто их построил, какова была их роль в судьбе страны, когда они были воздвигнуты?

Неужели истории Мустанга суждено остаться тайной за семью печатями, подобно прошлому многих других гималай­ских краев? Ведь я уже решал дважды бросить поиски, но вся­кий раз кто-то вновь упоминал о «Молле»!

Все следующее утро я пробродил по монастырю, пользуясь привилегированным положением «друга ламы». Около один­надцати начали складывать вещи. Внезапно появился Пемба. Он был в отличном расположении духа, поскольку продал на­кануне молодому ламе втридорога свою чубу и сапоги, зато очень дешево купил новую обувь. Отозвав меня в сторонку, он таинственно шепнул на ухо:

— Кажется, я нашел «Моллу».

— Не может быть! — вырвалось у меня. — Мы же просмот­рели вчера все книги!

Напустив на себя заговорщицкий вид, Пемба едва слышно сказал, что ученый монах хранит исторический трактат.

— Так в чем же дело? Пошли!

— Тс-с-с... Он не хочет, чтобы лама об этом знал.

— Но взглянуть-то можно? Или пусть он его быстренько перепишет, а? Хотя нет, лучше всего, чтобы продал.

Пемба исчез. Минуты через две он возвратился и сказал, что монах готов продать книгу, но все зависит от цены, которую я предложу. Кроме того, я должен поклясться, что сохраню дело в тайне. Я клятвенно обещал молчать и предложил 30 рупий (около пяти долларов). Пемба улетел и тут же вернулся назад: монах передумал. От одной мысли, что он продаст такую книгу или даже позволит взглянуть на нее, ему сделалось плохо.

Сомнительная сделка, похоже, так и не состоится. Я велел передать монаху, что готов предложить более высокую цену, но только после того, как посмотрю товар.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...