Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 8 страница



В темном каньоне Пемба собрал для своей коллекции снадо­бий разноцветные камешки, содержащие чистую железную руду и медь: в тибетской медицине используется каменная пыль. В устье ущелья стояло селение под названием Самдзонг, но нам сказали, что исконное его наименование Самом, что означает «Хранитель земли» (оно стоит на самой границе). Жители при­няли нас поначалу за сборщиков налогов.

На обратном пути мы вышли к развалинам древнего мона­стыря Гумпа-Тубтилунг, разрезанного пополам горным потоком. Я с удовлетворением перечел в исторической хронике, купленной мной у монаха в Гарпху: «У короля Ахана Гелцинга было пяте­ро сыновей. Двое младших женились на одной женщине по име­ни Цусанг и жили вместе в монастыре Тубтилунг. В это время озеро Три-Лунг вышло из берегов и разрушило монастырь». Те­перь перед нами было конкретное подтверждение слов летопис­ца: селевой поток из ледникового озера разрезал монастырь на две части.

Сведения, изложенные в «Молле», придали хождению по Мус­тангу особый характер. Книга стала для нас путеводителем по историческим местам. Остатки каменной кладки говорили теперь о многом, оживали легенды и рассказы, слышанные мной в Ло-Мантанге и других селениях. Я словно, как в детстве, рылся на чердаке в старой рухляди, ожидая вот-вот натолкнуться на со­кровища. Хотя, быть может, куда захватывающе было знаком­ство с удивительной атмосферой будничной жизни лоба.

Ее трудно описать словами и тем более найти адекватные термины. Есть края, которые оставляют впечатление летаргиче­ского сна, другие — одиночества, усталости или отчаяния. В Мус­танге жизнь была преисполнена бьющей через край энергии, готовности к действию. Все эти качества наилучшим образом воплощались в Пембе.

Каждое утро он начинал с рассказа о том, что он ожидает от этого дня. Ему были неведомы такие понятия, как «рутина» или «скука». Все было внове и все потрясающе интересно: и встреча с другом, и предстоящий праздник, и новости, которые он расскажет, и вести, которые услышит. Его жизнь была лише­на статики, смирения, успокоенности — всего того, что так часто встречаешь в странах Азии и Западной Европы. Лоба привыкли к дальним горизонтам, к бесконечным передвижениям, к разно­образию жизни. У них всегда есть цель, пусть маленькая, но ко­торую все равно надо достичь. То, что мы на Западе зовем «борь­бой за существование», в Мустанге представляется серией ини­циатив, приключением, подчас авантюрой. Таково было это «за­терянное королевство». Время остановилось здесь? Какая чепуха! Я говорил уже, что для лоба слова «счастье» и «красота» — синонимы и они пытаются совместить оба понятия. В Мустанге нет дома, который бы не играл своей роли в этом приближении к счастью через красоту; здесь даже простой цветочный горшок на подоконнике — трогательный знак заботы в безводной каме­нистой пустыне.



Вторая характерная черта мустангской жизни — это гигант­ское уважение к учености, знаниям, уму. Для мужчины нет более достойной цели, нежели стремление к знаниям; детей непремен­но поощряют интересоваться историей, мифологией, любят, ког­да они задают «умные» вопросы. На Западе «хороший работ­ник» ценится гораздо выше, чем «блестящий ум». Людей у нас приучают скорее к труду, а не к размышлению, и, за редким исключением, система нашего образования направлена на при­витие «практических» навыков. В Мустанге человек, одаренный высоким интеллектом, в общем не работает. Монахами восхи­щаются именно потому, что они могут обходиться головой, в то время как у нас, на Западе, на интеллектуалов смотрят как на феноменов и в конечном счете не одобряют их.

Мне не приходилось нигде, кроме страны Ло, слышать, чтобы матери говорили о своих сыновьях: «Этот умен, а этот глуп, ни к чему не пригоден». Оценивая человека, прежде всего опреде­ляют его интеллектуальные качества. Например, «очень умный человек». У нас же скорее скажут: «Очень богат», или «Очень силен», или «Хороший работник»...

Лоба — строгие критики и явные индивидуалисты. Нелегко бывает найти двоих людей, высказывающих одинаковое сужде­ние по одному и тому же предмету. Этим объясняется существо­вание бесчисленных сект, по сути отличающихся друг от друга ничтожными расхождениями в толковании вероучения.

Ум обычно связывают здесь с добродетелью: человек, бли­стающий умом, слывет высоконравственным. Престиж в общест­ве также основан на уме, а не на богатстве или силе. Случается, что великого ламу затмевает какой-нибудь скромный монах, про­славившийся своими высказываниями или «чистотой». В целом это порождает в народе устремленность не к богатству и могу­ществу, а к развитию интеллекта.

Громадной популярностью пользуются люди остроумные. Я часто восхищался изобретательностью Пембы по части высме­ивания моего характера и поведения. В большом фаворе и уме­лые рассказчики.

Пемба вообще охотно высказывал меткие суждения по вся­кому поводу. Разговаривая с ним, я убеждался, что его образ мысли современен, а любознательность и терпение нередко выше, чем у меня, хотя он никогда не покидал пределов Мустанга, а я прибыл за тридевять земель изучать жизнь его страны!

Интересно, что, отвечая на его проницательные вопросы о жизни Франции, я вдруг обнаружил, сколь мало фундаменталь­ных отличий между нашими двумя странами. Наши политиче­ские, религиозные или правовые институты во многом унаследо­ваны от средневековья. У нас тоже были короли, феодалы, крестьяне. На нашей земле стояли замки, крепости и монастыри. У нас были суды разного назначения и королевские герольды, превратившиеся со временем в почтальонов. Наша обществен­ная жизнь покоится на средневековом представлении о семье. Скажем, оксфордский профессор подчинен таким же древним правилам, как ученый-монах. А язык наших юридических доку­ментов почти до мелочей схож с эдиктами короля Мустанга.

Как правило, я не терплю сравнений и всегда раздражаюсь, когда меня начинают уверять, что Мексика похожа на Испанию или такая-то страна похожа на его родину. Но здесь я хочу подчеркнуть, что тибетская культура Мустанга в гораздо боль­шей степени схожа со средневековой Европой, нежели с тради­циями своих соседей, будь то Индия, Бирма, Китай, Монголия или Афганистан...

Шесть дней спустя мы вновь появились, усталые и грязные, перед воротами Ло-Мантанга. Жизнь текла как обычно. Мужчи­ны ожидали возвращения стада, знатные граждане, потягивая чай, обсуждали государственные вопросы. Единственная новость была радостной: королевскому сыну стало лучше! Огонь возле дворца погас. У меня с души свалился тяжеленный камень.

До чего приятно было вернуться вновь в свою комнату на крыше возле старого дворца и спокойно заснуть под далекое пе­ние девушек.

На следующее утро я первым делом отправился в Тренкар. По дороге нам встретилась женщина с кувшином.

— Добрый знак,— тут же отметил Таши.— Если первой встре­чаешь женщину с водой, надо преподнести ей ката, и тогда ожидай удачи во всех своих делах!

К сожалению, у нас, как обычно, не было с собой ката.

На сей раз ждать у летней резиденции почти не пришлось — нас тут же препроводили пред королевские очи. Его величество сидел на маленькой веранде, выходившей во внутренний дворик, погруженный в утреннюю молитву над серебряной чашей с водой.

Закончив общение с богом, король ласково улыбнулся нам. Значит, все в порядке! Впрочем, я ни минуты не сомневался, что король может поверить злым наветам.

Был подан чай, а вскоре появился и Джигме Дордже. Он очень вежливо просил извинить его за то, что он не мог уделить нам времени. Я начал рассказывать королю и наследному прин­цу о результатах путешествия. Видимо, старому королю при­шлось по сердцу то, что заезжий чужеземец оказался столь вни­мателен к вещам, которые он сам считал «банальными и неин­тересными». Я сказал, что хотел бы посетить южные районы, и в частности еще раз побывать в Царанге.

Под конец, несколько смущенный, я поделился с ним своим самым заветным желанием — сфотографировать его величество. Немалых трудов стоило убедить старого короля переместиться на солнце. Затем он пригласил меня сесть рядом, с тем чтобы Таши снял нас вдвоем.

Последние дни в столице прошли в каком-то угаре. Надо было заполнить последние графы в составленном мною вопрос­нике, попрощаться с друзьями и знакомыми. Пять недель в ма­леньком городке — большой срок, мы успели познакомиться с доброй сотней людей. Трудно было поверить, что я уезжаю, и прежде всего самому мне. Неужели я навсегда лишусь этих стен, этих лиц, этих улыбок, этого города?..

Накануне отъезда Пемба устроил в нашу честь ужин. Он был грустен, а я едва удерживался от слез. Пемба, оказывается, тайком выведал у Калая, что я люблю больше всего из еды, и стол ломился от яств.

Дочери Пембы играли возле подушек, на которых мы возле­жали у очага, прихлебывая пиво. Красавица Нима ласково гля­дела на нас. Без Пембы мое путешествие не было бы столь успешным. Только ему я обязан книжкой по истории, которую удалось раздобыть в Гарпху; он же поведал мне массу деталей о жизни и обычаях страны Ло. Когда я встал, чтобы простить­ся — Нима с детьми давно уже спали, — Пемба достал из ларца листок коричневой тибетской бумаги. Это был рисунок колеса жизни с иллюстрациями шести сфер перевоплощений.

Солнце едва брезжило из-за холодных вершин на востоке, когда мы тихо стали собираться в путь. Пемба вышел из дома, чтобы в последний раз проститься со мной. Я подарил ему элек­трический фонарь с набором батарей, и мы молча двинулись по еще безлюдным улицам.

У городских ворот Пемба вытащил ката и повязал мне вокруг шеи. Я отвернулся, чтобы он не видел моих слез. Я знал, что вечером в доме Пембы на том месте, где я сидел вчера, будет гореть светильник, а на подушке рядом с хозяином лежать ката — в память обо мне. Так обычно почитают ламу или большого друга...

С вершины холма я в последний раз окинул взором Ло-Мантанг. Солнце уже отражалось в белых стенах, а молитвенные флаги переливались всеми цветами, словно золотое оперение. Над городом виднелся Кечер-дзонг — круглая крепость Аме Пала.

Теперь я знал, что этот край, который Таши назвал вначале «бесплодным, как дохлая лань», населяют чудесные люди, испол­ненные душевного благородства и подлинной красоты, — мои друзья.

«ХРУСТАЛЬНАЯ ГОРА»

 

Оставалось пройти «всего» несколько сот километров по не отмеченным на карте тропам, чтобы закончить исследование Мустанга; из семи районов страны мы посетили лишь три и до­вольно долго прожили в столице.

Издали Царанг выглядит очень поэтично — словно флотилия белых парусников, причаленных к темным буям. «Буи» — это чортены, а «парусники» — большой монастырь, четырехэтажная крепость и окружающие дома. Название города происходит от «Чаптрун цетранг», что значит «петушиный гребень»,— имеется в виду узкий выступ, на котором построена крепость. К югу рас­стилается ровная ледниковая равнина, но когда заходишь с се­вера, как мы, то видно, что крепость и монастырь стоят на краю пропасти глубиной 120 метров.

Есть в Царанге и печальная нота, которую придают два при­зрака— разрушенный форт и заброшенный монастырь. Когда-то эта крупнейшая обитель страны насчитывала тысячу монахов (теперь осталось не больше десятка). И там же живет в уеди­нении средний сын короля — святой царангский лама.

Я сказал «святой», хотя мнения на сей счет расходятся. Для одних это в самом деле человек святой души и светлого ума; для других — демон; для третьих — просто несчастный. Судьба действительно была жестока к когда-то веселому юноше. Порвав смолоду с монашеством, он женился; никто не видел его моля­щимся или одетым в тогу. Но вскоре жена заболела и умерла, оставив ему четырехлетнего сына. Царангский лама понял, что настал час искупления грехов. Он публично дал обет предаться в одиночестве медитации и познанию путей к озарению. Так длится уже три года. По обету, он не принимает пищи в течение дня, не покидает королевских апартаментов над заброшенным монастырем и не общается ни с кем, кроме прислуживавшего ему монаха. Большую часть времени он проводит за чтением священных текстов, где изложены советы «святого образа жиз­ни», ведущего к спасению.

Но видимо, обет соблюдается не строго. Доказательством служит хотя бы то, что он согласился принять нас с Таши.

Не требуется исповедовать тибетский буддизм или быть по натуре слишком впечатлительным, чтобы поверить в то, что царангский монастырь посещают призраки. Все здесь настраивает на «потусторонний» лад: темные коридоры с узкими оконцами, три громадных гулких зала, пещерные своды кухни с «адскими» котлами, где некогда варился суп для тысячи монахов, и кувши­нами, куда спокойно могли бы спрятаться пять человек, наконец, сотни брошенных келий. Когда раздавался удар барабана, эхо долго гуляло по необъятному зданию, где из келий вылезали оставшиеся обитатели. Удалившиеся от мира монахи молились за своего настоятеля. И сам он, несчастная душа, нечестивый монах, вдовец и грешник, жил вне времени, одинокий, как ста­рый орел.

Встреча с ним запомнится мне надолго. Под монотонное бор­мотание монахов мы вошли в часовню, где на широком троне сидел королевский сын.

Волосы ламы были столь длинны, что падали почти до пояс­ницы: он дал обет не стричься, пока не искупит свой грех. Голос его прерывал нервный тик. Продолжая вместе со всеми читать нараспев молитвы, он время от времени бросал нам: «Г-а-а... вы можете остаться на ночь в монастыре... г-а-а... Если хотите, мо­жете сфотографировать меня... г-а-а-а... Сколько вы пробудете в Царанге?»

Королевские апартаменты, где я поселился, состояли из семи больших комнат, выходивших на монастырскую крышу. Стены нашей с Таши комнаты были покрыты восхитительными фреска­ми, на полу был паркет, по которому в отличие от нашего ло-мантангского жилища очень приятно ступать босиком. Сказан­ное, естественно, относится к летнему периоду, но сейчас в Ца­ранге ночью было так холодно, что нам пришлось завесить оба окна палаткой. Мустанг — земля крайностей: днем воздух про­гревается до 32°, а ночью температура падает до нуля. Но дво­рянство обязывает, и нам пришлось делать вид, что мы весьма удовлетворены комфортом, хотя втайне завидовали Калаю, устроившемуся на кухне. Санитарные удобства были в монасты­ре выше всяческих похвал, особенно если вспомнить, что в Вер­сале нет ни ванн, ни туалетов.

Я получил редчайшую возможность наблюдать за бытом мо­настырских обитателей.

Монастыри составляют важный аспект жизни в Мустанге точно так же, как, говоря о средневековой Европе, нельзя обойти молчанием роль церкви и монахов. Однако здесь следует про­вести четкую грань между буддийским вероучением и церковны­ми учреждениями. Буддизм учит, что жизнь — цепь страданий, иллюзия чувств и незаконченное состояние; человек поэтому должен стараться избавиться от причин своих страданий, кото­рые заключены в разнообразных желаниях и неукротимых по­требностях. Он должен подчиниться восьми правилам (еще го­ворят — «пройти восемь путей»): верно верить, верно желать, верно говорить, верно вести себя, верно жить, верно работать, верно думать и верно наставлять. Лишь после этого человек достигнет состояния, называемого нирваной.

Принципы, изложенные Буддой при жизни, не являются ре­лигией. Учитель не упоминал ни о боге, ни о душе. Но с тече­нием времени учение расширилось, вобрав в себя верования, су­ществовавшие в Индии ранее. Ламаизм, или тантристский буд­дизм, в том виде, как он сформировался в Гималаях, превратил­ся в невероятно сложную религию, приверженцы которой рас­кололись на бесчисленное множество сект. Но фундаментальное верование осталось. Жизнь, таким образом, лишь иллюзия гре­ховных чувств, и человек, следуя восемью путями, должен стре­миться к совершенству.

Монахи, принадлежащие к тибетскому буддизму, в отличие от служителей других культов не распространяют свою религию. Они просто посвящают собственную жизнь поискам нирваны. Остальная часть смертных вынуждена сочетать мирскую жизнь с попытками обрести совершенство. Монахи идут к свету как бы коротким путем, пользуясь методами, которым учат в мона­стырях. Это методы как физического свойства (например, прак­тика йоги), так и мистического.

Учителями выступают ламы или гуру (учителя), владеющие тайнами этих методов. Бесконечное повторение священных текс­тов, скажем, развивает сосредоточенность. Сидя перед статуей Будды, следует представлять в воображении, как он выходит из цветка лотоса. Медитация имеет психологическую цель — отде­лить человека от его нынешнего существования, желаний и ил­люзий, подвести сознание к, так сказать, «преднирванному» со­стоянию. На это уходят годы практики, и подчас для этого тре­буется полное одиночество. Недаром монахи так охотно уходят жить в пещеры, подобно христианским отшельникам, искавшим бога в пустыне.

Подходить к тибетским монастырям с привычной для Запада точки зрения было бы неверно. Здесь монахом делаются не по призванию, а по необходимости. Я говорил уже, что, как пра­вило, им становится средний сын в семье. В девять лет ему на­девают красную чубу, спускающуюся чуть ли не до пят, и запи­сывают в монастырь, решая таким образом, к какой секте он будет принадлежать. Но мальчик пока остается дома, где ро­дители заставляют его усердно читать и писать. Иногда в дом приходит монах, чтобы «образовывать» ребенка.

Юношей он еще остается какое-то время в родительском доме или у старшего брата, но может переселиться в местный мона­стырь. Он волен также выбирать себе обет: безбрачия, воздер­жания от определенной пищи и т.д.

Монахи не связаны вечными узами с определенным монасты­рем. Каждый платит за свое пребывание и за пищу. Кроме того, он вносит деньги за проведение больших церемоний, когда раз­дают еду всем собравшимся. По очереди послушники обязаны покидать монастырь и отправляться на поиски денег, уговаривая богатых и знатных людей делать пожертвования. Одиннадцатый месяц в году они проводят в сосредоточении на духовных делах. В остальное время твердого распорядка не существует.

Монастыри владеют землей; в богатых монастырях скапли­ваются немалые запасы пищи и даже денег; туда охотно прихо­дят грамотные люди, чтобы поделиться своей ученостью и по­размышлять над тем или иным предметом.

В общем и целом монастыри в Мустанге вполне можно срав­нить с нашими средневековыми университетами. Трава — про­стой монах — это тот же школяр времен Франсуа Вийона. Пред­мет его изучения — поиски путей к нирване. Он учит то, что ему нравится, и там, где захочет. Он живет в монастыре по своим средствам. Если он беден, то ищет монастырь побогаче, где вспомоществование пищей и деньгами можно рассматривать как «стипендию». Разочаровавшись в одном, он переходит в другой монастырь. Как правило, он уверен, что для него найдется место. «Экзамены» открыты для всех. Они представляют собой дис­куссию по поводу религиозных текстов, вопросов логики, про­блем вероучения. Испытания обычно проходят публично. Сту­дент сидит на скамеечке перед монахами, которые стараются запутать его каверзными вопросами. Если он успевает толково и быстро ответить на все, ему выдают «диплом»: он считается перешедшим в более высокий класс, а этих классов, или степе­ней, существует великое множество — от самых низких орденов до докторских, которых насчитывается пять степеней.

Экзамены не обязательны. Монах может устраивать свою жизнь в зависимости от обстоятельств. Скажем, в молодости на­няться слугой к другому монаху, подрядиться переписывать кни­ги, ходить по деревням, отправляя службу на мелких церемо­ниях, в том числе домашних, читать молитвы на похоронах, изго­нять демонов из жилища и т. д. Таким образом он набирает день­ги на учение, ибо смысл его жизни именно в учении. Ценят мо­наха по личным качествам, а не по занимаемому рангу или воз­расту. Все же ранг — известная гарантия благополучия для вы­ходцев из бедных семей.

В Мустанге почти в каждой семье хотя бы один человек за­писан в монастыри Ло-Мантанга, Намгьяла, Царанга или Джеми. Иногда средние сыновья живут дома, отправляясь в мона­стырь на обязательный одиннадцатый месяц, а также по случаю больших молебствий и религиозных празднеств.

В стране крайне слабо поставлено общее образование, и, по­мимо монастыря, знания приобрести негде. Да и там уровень преподавания снижается, за исключением разве монастыря Гарпху, где я купил «Моллу». Он принадлежит секте нингампа, которая забирает четвертого и пятого ребенка в многодетных семьях.

Атмосфера в обители полностью зависит от ламы. Если тот добродетелен и умен, монахи стараются походить на него. Если же он предается излишествам, а то и грехам, простые монахи-трава ему подражают.

Каждое утро меня будило позвякивание колокольчика в со­седней молельне; чуть позже удар гонга выкидывал гостей из постели, и мы собирались на кухне у Калая. Вскоре туда спус­кался секретарь ламы. Иногда он умудрялся до того, как я встану, проскользнуть в комнату и усесться на мой матрац. Здесь он умильно закатывал глаза и начинал бормотать: «О, ка­кой вы великий человек! Как бы я хотел стать вашим другом!» Через день к меду добавилась ложка дегтя: «Почему бы вам не взять меня с собой? Я бы смог стать вашим секретарем. Я ведь так люблю путешествовать!»

Пухлый льстец выдавал себя за ученого человека, но каж­дый раз, как я задавал ему конкретный вопрос, он пускался в пространные рассуждения, из коих явствовало, что он ничего не знает. Зато с каким самодовольством разгуливал он по мона­стырскому двору, крутя на запястье кольцо с ключами!

Царангский лама души не чаял в своем осиротевшем сыне. Как все дети, тот проказничал, повсюду лазил, таскал за хвост здоровенных псов. Конечно, ему хотелось бы играть с другими детьми, а еще больше ему нужна была материнская ласка. Отец с сыном составляли странную пару.

В королевских апартаментах на крыше пахло можжевело­вым дымом, слышались удары гонга, повизгивание щенков и топот ножек маленького принца. Время от времени мелькала тень верховного ламы и женоподобного монаха, который ему прислуживал. Я спрашивал, где же мое место в этом причудли­вом мире?..

Семь дней провел я в царангском монастыре, лишь на ко­роткое время спускаясь в деревню. Это был исключительный опыт: раньше европейцам не разрешалось жить в святой оби­тели и наблюдать за ее жизнью. Я был в курсе намечавшихся свадеб, знал об удачном походе купца с грузом соли — тот при­слал в монастырь серебряный кубок; знал, у кого режут скоти­ну, потому что монастырь получал свою долю мяса. Лама, прав­да, не ел мяса в силу данного обета, зато его секретарь уплетал за двоих. Здесь я впервые за долгое время отведал яиц: только очень богатые люди могут позволить себе иметь кур-несушек.

Расспросы о жизни далекой Франции сильно занимали сред­него сына короля Ангуна. Не без труда мне удалось объяснить ему, почему люди у нас проводят все свое время в тяжелом труде ради того, чтобы купить такие вещи, как самодвижущаяся телега, музыкальный ящик или стиральная машина. Последнее наиболее трудно поддавалось объяснению, ибо лоба почти ни­когда не стирают своих одежд. Я не стал ему рассказывать о войнах, которые дважды в этом столетии заливали кровью мою землю. Не упомянул и о трущобах, позорящих наши красивые города.

Вечером после этого разговора я, быть может, впервые с такой пронзительной силой ощутил собственное одиночество. Страшно не хватало спутника, с которым можно было бы поде­литься такой массой впечатлений, услышать его мнение. Я стра­дал от страшной формы раздвоения личности. Мой новый лик заслонил предыдущий.

Помню, однажды я решил показать Таши наши современные танцы и стал отплясывать в чубе шейк и твист. Но уже через секунду понял всю вздорность этого занятия. Таши недоверчи­во качал головой...

Я свято соблюдал обычаи и правила жизни лоба. Никогда не курил в доме, а тем паче в монастыре. Не свистел в четырех стенах — это привлекает злых духов. Уверен, что я строго сле­довал бы правилам уличного движения, если бы оно было в Мустанге. Ни за что на свете не хотелось бы мне «развязывать шелковый узел» или «разрезать яйцо пополам».

«Развязывают шелковый узел» перед церковным судом, за­нимающимся вопросами морали. Решение по таким делам вы­носит местный лама. «Разрезать яйцо пополам» означает пред­стать перед деревенским судом, где судья выборный; он зани­мается тяжбами, касающимися раздела земель, потрав, увода чужого скота и т. п. Но нет ничего хуже, чем взывать к справед­ливости короля, ибо в этом случае обеим сторонам надлежит выплатить в казну солидный штраф, носящий название «золотое ярмо». Правосудие — серьезная вещь в Мустанге, и нарушитель должен считаться с тяжелыми последствиями. Я видел множест­во примеров тому, и один из них — как раз в крепости Царанг.

Мы с Таши облазили все четыре этажа этого величественного строения, воздвигнутого на «Петушином гребне». Бесконечные коридоры, залы, тупики представляли подлинный лабиринт. Сейчас большинство окон в нижних этажах было замуровано — там устроили склады. В третьем этаже находился арсенал, где по стенам стояли длинные мечи, боевые секиры, луки и арбале­ты, старые кольчуги и щиты из выдубленных ячьих шкур.

Среди всего этого оружия Таши обнаружил вдруг странный темно-коричневый предмет. Рассмотрев его, я чуть не отпрянул: то была высушенная человеческая рука, мрачное предостереже­ние возможным ворам. За повторную кражу в стране Ло отру­бали правую руку, и я видел уже подобные «экспонаты» в Джелинге и Ло-Мантанге.

Кстати, в 1959 году, когда я был у подножия Эвереста, в мо­настыре Пангбоче, мне такую же вещь выдавали за руку «снежного человека»! Явная ложь была приготовлена для белых «иссле­дователей», которые, не жалея денег и •'Сил, лазили по горам в поисках мифического существа, рожденного воображением жур­налистов. Слух о нем еще не дошел до Мустанга, и лоба еще не научились извлекать выгоду из доверчивости любителей сен­саций.

Замечу, чтобы покончить с темой наказания, что преступле­ния здесь редки именно из-за страха тяжелых последствий.

В наших странах уголовный кодекс, как правило, отделен от кодекса морального; в стране Ло они составляют единое целое. Здесь человек является либо высоконравственной личностью, чтящей законы, либо бандитом вне закона (по-нашему, «ганг­стером»). Кстати, о таковых я слышал мало.

Время в Царанге летело быстро, я был готов задержаться в Мустанге еще, но на нас начали сказываться последствия тягот пути. Высота, скудная пища, холод, колоссальное физическое напряжение давали себя знать. Калай занемог. Что касается Таши, то он превратился в заправского этнографа. Ему случа­лось в одиночку отправиться в какое-нибудь селение с записной книжкой, куда он вносил каллиграфическим почерком свои наб­людения. Но в последнее время он заскучал. Я тоже чувствовал, что силы мои на исходе; разрешение на пребывание в Мустанге, кстати, тоже подходило к концу, а нам надо было еще обследо­вать ряд мест.

Пора было покидать Царанг. Температура воздуха повыша­лась, днем солнце уже сильно нагревало крышу. На окрест­ных горах началось таяние снегов, а это означало скорый разлив рек.

Стало ясно, что, если мы хотим попасть на восточный берег Кали-Гандака и обследовать юго-восточный район страны, надо выступать сегодня: в Мустанге не было мостов через Кали-Гандак.

Хозяин всеми силами пытался меня удержать: ему явно не хотелось возвращаться к обету одиночества. Он сказал, что хо­чет дать мне новое имя, с тем чтобы, согласно тибетскому обы­чаю, «наша дружба стала вечной».

Но мы очень торопились. Накануне отъезда лама взял с нас обещание вернуться и подарил мне дивного щенка. Это был ти­бетский терьер серо-белой масти — чистопородный апсо, похо­жий на мохнатый шарик. Его специально привезли из монасты­ря Ло-Гекар, за 60 километров от Царанга. Подарок необычай­но обрадовал меня, тем более что щенки апсо — большая ред­кость. Те, что выводятся в Великобритании, стоят очень дорого и крупнее чистокровных тибетских. Я поблагодарил ламу и по­просил его оставить щенка (которому я дал имя Том) до наше­го возвращения у себя. Настоятель отрядил с нами одного но­сильщика.

Путешествие по районам Дри и Тангья прошло не так про­сто, как я надеялся. Эрозия избороздила эти места глубокими каньонами, приходилось карабкаться по кручам, а кое-где про­сто ползти на четвереньках. Когда мы спрашивали дорогу, встречные путники качали головой: неужели мы не боимся раз­ливов?

Я и в самом деле их боялся. На крайний случай был разра­ботан запасной вариант возвращения в Катманду через запад­ный хребет и необитаемое плоскогорье к Муктинатху и далее в обход Аннапурны. Но этот путь крайне опасен, и, случись что, помощи ждать неоткуда...

Шесть суток продлилось путешествие. Калай почти не мог идти, Таши не ворочал языком. И не мудрено: нам пришлось преодолевать разлившиеся реки и пройти три перевала на высо­те 4500 метров каждый.

Мы спустились в ущелье Кали-Гандака под стенами Царанга и прошли вдоль его русла до самого узкого места. Там нас начала преследовать адская жара. Стены ущелья полыхали, словно печь, напиться из реки было нельзя, до того грязная шла вода. Полдня мы брели, умирая от жажды, сняв с себя всю одежду. Наконец начали карабкаться наверх. Тут я чуть не по­гиб, вызвав камнепад.

Тяготы первого дня пути были компенсированы, правда, уди­вительной панорамой Тангья — самой южной деревни Мустан­га. Расположенные на высоте 3300 метров крохотные поля были покрыты зелено-золотым ковром созревшего овса. Чистенькие домики, слепившиеся боками, составляли вкупе крепость. А над ними высилась обрывистая стена, в которой ветер вырезал вы­соченные колонны, напоминавшие трубы органа.

Здесь я увидел самый большой чортен страны Ло: в нем было не меньше 15 метров в высоту, а вокруг располагались 30 чортенов поменьше. Все были выкрашены глиной и охрой в ярчай­шие цвета: красный, белый, серый. Жители явно гордились своими чортенами, и мне раз двадцать пришлось подтверждать, что я не видел более высоких и красивых сооружений во всем Мустанге.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...