Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 9 страница



После обеда я составил план деревни, поговорил с некото­рыми жителями, главным образом со стариками, пытаясь выяс­нить, чем занимаются крестьяне и какие повинности исполняют.

Наутро мы отправились на поиски деревни Те. Нам показали тропу, которая вскоре стала неразличимой среди камней. Солнце внизу жгло так же немилосердно. Весь день пришлось караб­каться в гору, потом идти по гребню черной, как уголь, горы с вкраплениями белых кристаллов. Мы теряли из виду друг друга, а один раз заблудились. По счастью, встреченный отряд кхампа вывел нас в нужную сторону.

В этом месте был оползень. За год до нашего прибытия огром­ный склон сполз в. ущелье. Земля была похожа здесь на ледник: изрыта глубокими трещинами, повсюду торчали обломки скал. Опустившийся слой земли был не менее 15 метров толщиной. Мы мучительно прокладывали путь через этот кошмар.

Деревня Те, расположенная вдали от води, лепилась вокруг развалин монастыря. Поля представляли собой террасы доволь­но правильной формы. Сил осматривать достопримечательности не было. Мы разбили лагерь и свалились как подкошенные в палатке.

Утром я как следует обошел деревню. Поля упирались в глу­бокую пропасть, на дне которой лежало бирюзовое озеро; оно явно образовалось в результате оползня, когда обломки засыпа­ли часть ущелья, перегородив плотиной хилый ручеек.

На противоположной стороне в отвесном склоне пропасти я заметил множество черных отверстий. Что бы это могло быть? Оказалось, пещеры, отрытые человеком. Но как попадали туда люди? Загадка.

Уже в массиве Аннапурны, возле Тукучи, я видел эти жили­ща, которые лоба называют «домами в склонах». Кое-где уда­лось в них заглянуть: внутренняя часть явно носила следы пре­бывания человека. Кто мог жить там? И когда? Загадка сильно бередила воображение, но никто не смог ответить на мои вопро­сы. Одни говорили, что это жилища орлов; другие — что в старо­давние времена там жили монахи.

К сожалению, на пещеры Кали-Гандака можно было только облизываться — без сложного альпинистского снаряжения и со­лидной группы нечего и думать добраться туда. Добавлю, что эта загадка не дает мне покоя и по сей день.

Мы двинулись назад в обход оползня. С превеликими труд­ностями спустились по диагонали на дно ущелья, и тут я едва не заплакал от отчаяния: за ночь ручей успел растечься, залив тропу! О том, чтобы подниматься вновь, было страшно подумать. Ничего не оставалось, как пытаться шагать прямо по руслу потока.

Ежась от холодной воды, мы осторожно ступили на осклизлые камни. Временами вода поднималась до пояса. Достаточно одно­го неверного шага — и бешеный поток понесет нас вниз на вер­ную гибель.



Подняв голову, я с тоской посмотрел на головокружитель­ный обрыв. Ущелье сузилось настолько, что почти смыкалось в вышине... Обессиленные, мы добрались наконец до Кали-Ганда­ка и здесь обнаружили, что его невозможно ни пересечь, ни идти по руслу до селения Дри. Наш носильщик, уроженец Царанга, оказавшись на знакомой территории, сказал, что можно попро­бовать вылезти наверх и двигаться по северному краю горы.

Деревню Те мы оставили около шести утра, а сейчас уже было три часа дня. Девять часов уже мы брели по адскому хаосу! И только два часа спустя ступили на гладкую площадку, выровненную ледником. Она была настолько ровной, что на ней вполне мог приземлиться самолет. В конце ее лежало крохот­ное селеньице Яра.

Оно состояло всего из четырех побеленных домиков, повис­ших на карнизе возле высохшего ручья. Когда я выискивал место для палатки, царангский носильщик заявил, что он нас покидает. С минуты на минуту висячий мост возле Дри снесет раз­ливом, и Кали-Гандак окончательно отрежет его от дома. Нуж­но быть «совсем не в своем уме», чтобы путешествовать в это время года, сказал он. Порядочные люди никуда не ходят во время таяния снегов. Это была чистая правда, но, уж коль ско­ро я оказался в Мустанге, нельзя же покинуть страну, не осмот­рев ее целиком. Пришлось отпустить носильщика, что привело в ярость Калая. Ярость его возросла еще больше, когда выясни­лось, что весь груз придется теперь тащить самим.

Утром, пока спутники собирали вещи, я посетил развалины крепости Яра; ее башни до сих пор грозно возвышаются над пропастью. Поднявшись на башню, я убедился, что Кали-Гандак оттуда просматривается на многие километры. На юго-востоке поднималась ледяная вершина восьмитысячника Дхаулагири.

Как я проклинал вечную торопливость, вечную нехватку вре­мени! Только пришли в Яру, и вот уже надо торопиться дальше, дальше... Мы спустились в ручей, впадавший в Кали-Гандак, и двинулись по нему на восток. В полдень устроили привал возле развалин громадного форта. Я узнал, что он называется Кангра.

Дальше путь привел к одному из самых интересных мустангских монастырей — Лори. Он принадлежит секте, весьма много­численной в Бутане. Наличие этого монастыря в стране Ло объясняется тем, что некогда один из королей женился на бутанской принцессе и в ее честь был заложен Лори.

Часовни были отрыты в земле, и туда надо было спускаться по крутым лестницам. В громадной круглой пещере возвышался чортен, дивно украшенный миниатюрными фресками. Чортен был отделан имитацией под мрамор, стены гладко отшлифова­ны. Я не видел нигде ничего подобного. Он занимал почти все пространство пещеры, оставались лишь узкие проходы вдоль стен. Своды пещеры тоже были оштукатурены и разрисованы.

Когда я поднялся наверх, у меня мелькнула мысль, что, дол­жно быть, так выглядела пещера Али-Бабы.

Дри считается главным торговым центром Мустанга. По приглашению местного «герцога», с почтением отнесшегося к королевскому рескрипту, пришлось с риском для жизни караб­каться на гору, чтобы полюбоваться оросительным каналом. Мне сказали, что недавно один человек свалился здесь и раз­бился насмерть — ничего удивительного при такой крутизне.

Канал в самом деле был удивительно искусным сооружением и являлся продолжением акведука, возведенного на берегу Кали-Гандака.

Мы провели ночь в приятнейшем месте — «в саду с деревья­ми» Дак восторженно отметил Таши. Но к сожалению, когда на­утро мы попытались нанять носильщика, ни один человек не со­гласился разделить с нами поклажу. Все качали головой и по­вторяли: «Порядочные люди в это время не путешествуют...»

За обедом я по неосторожности добавил в овсяную цзампу слишком большой кусок местного масла. Результат не заставил себя ждать, и два часа спустя я корчился от болей в животе. Калай выбрал именно этот момент для того, чтобы объявить о своем недомогании. У него уже несколько дней был жар. Он жаловался на боли в груди. Глаза воспалились. С присущим ему фатализмом он заявил, что «наверняка умрет», а раз так, пусть это случится не на дороге, а в селении. Должно быть, у него «все сгорело внутри за время многих экспедиций», сердце и легкие не выдержали столь частой смены климата и перепадов высоты. Калай сказал, что желает умереть в Дри.

Я успокаивал его как мог, дал ему аспирин и таблетки от боли. Оставалось ждать и надеяться, что крепкий организм мое­го повара справится с хворью.

Нас спас другой больной — кхампа, которого я вылечил за несколько дней до этого. Он согласился дотащить наш багаж через холмы до прямой дороги на Царанг. Должен сказать, что в эту минуту я с особой завистью думал о людях, проводящих свою жизнь в размышлении о бренности бытия. Как мне хоте­лось оказаться среди них!

По прибытии в Царанг я был изнурен настолько, что предло­женное крещение оказалось как нельзя более кстати.

«Крещение» представляет собой церемонию, которая длится целый день и, по словам царангского ламы, «лучшую часть ночи». Ритуал произвел на меня большое впечатление танцами, бесчисленными светильниками, зажженными перед статуей Нгорчена Кунга Зампо и других святых.

Наутро лама вручил мне четвертушку бумаги, на которой было написано мое новое имя. В стране Ло, как я говорил, ре­бенок получает имя на третий день жизни от ламы. Позже отец дает ему другое имя, которое обычно употребляют в семье. Ког­да ребенок вырастает, он может взять третье имя — скажем, своего отца. Святой монах дает ему четвертое имя. Именно его сейчас получил я. Это имя принято хранить в тайне: бумажку упрятывают в кожаную ладанку, которую носят на шее. Таким образом, оно известно только ламе и мне. А когда настанет час смерти, прежде чем мое тело сгорит на погребальном костре, лама, присутствующий на этой церемонии, откроет кожаный ме­шочек и громко объявит мое имя, чтобы оно стало ведомо боже­ствам, после чего бросит бумажку в костер. Таким образом, при жизни ни один демон не узнает, как меня зовут на самом деле, и я могу надеяться на счастливую судьбу в будущем перево­площении. Но мне не хотелось скрывать своей новой личины, и я во всеуслышание объявил, что отныне меня зовут Шелкакангри, что означает «Хрустальная гора». Согласитесь, звучит куда поэ­тичнее, нежели клички Длинноносый и Желтоглазый, которыми изводили меня озорные мустангские мальчишки.

Шелкакангри... Сколько мне надо было увидеть, почувство­вать и понять, прежде чем заслужить это имя! Мое прежнее «я» уходило от меня все дальше и дальше по мере того, как я вжи­вался в облик лоба.

Но близился момент, когда мне надо было покидать доброго царангского ламу, оставив его выполнять отшельнический обет. Как и с Пембой, прощание вышло грустным, на сердце у меня скребли кошки. Подаренный мне чудесный щенок куда-то за­пропастился. Быть может, он почувствовал, что мы навсегда по­кидаем его родину. Обыскали весь монастырь, заглянули за все статуи, подняли все занавески. Безуспешно!

Я непременно хотел найти его и все бродил по лестницам и коридорам. Неожиданно я оказался перед массивной деревянной дверью. Она вела в темное помещение, где я еще ни разу не был. Прямо против входа угадывалась морда снежного барса — обтянутое шкурой чучело с оскаленной страшной пастью. Я дви­нулся дальше и разглядел в полутьме алтарь, покрытый густой пылью. На нем стояли дивные статуэтки святых. Из любопытства я взял с заброшенного алтаря одну фигурку и начал разгляды­вать надпись на цоколе.

Не знаю, то ли оскаленная пасть барса, то ли какое-то чув­ство вины рождали во мне подспудную тревогу. И вдруг рядом с ухом раздался громовой удар гонга! Кровь застыла в жилах; я обернулся — и чуть не умер от ужаса: всего в нескольких ша­гах в глубине заброшенной часовни сидел живой призрак с ли­цом Мефистофеля — длинные, давно нечесанные волосы рассы­пались по плечам, на бледном, без кровинки лице огнем горели глаза. Никогда в жизни я не испытывал такого страха. Власт­ным жестом он указал мне на дверь, и я пулей вылетел в коридор.

Оказалось, я нарушил уединение «живого мертвеца», «свято­го» отшельника. Уже 12 лет он ни с кем не разговаривал и не видел человеческого лица. Семь лет он просидел в темноте... И вправду, в Царанге есть призраки. Этот монах без имени, без возраста стал для меня символом заброшенного монастыря.

А во дворе меня ждала радость — отыскался щенок! Тюки, палатку, записные книжки, фотоаппараты, одежду погрузили на двух лошадей, и мы вновь — в который раз уже! — выступили в путь.

Страна Ло на карте занимает крохотное пятнышко, но если вы окажетесь внутри его, то поймете, что расстояния измеряют­ся не, по прямой. Подъемы и спуски, одышка и боль в ногах, жгучее солнце и мучительные переправы через гималайские по­токи множат здешние километры до бесконечности. Особенно сейчас, когда исхожено столько троп.

Прошлый опыт оборачивался теперь добром и удобствами. Почти в каждой деревне встречались люди, которым я давал ле­карства, и они останавливали наш караван, чтобы поблагода­рить меня. Некоторые добирались до Ло-Мантанга, чтобы взять у меня чудодейственные таблетки. Нам дарили чанг — велико­лепное пиво, сильно скрашивавшее скромные ужины, нас усажи­вали у огня на почетном месте. Особенно хорошо принимали в деревне Маранг, недалеко от Царанга, — там жил человек, ко­торому я «оперировал» ноги.

К сожалению, запас лекарств кончился, а они были бы сей­час весьма кстати. Все члены группы, включая меня самого, чувствовали себя плохо. Калай температурил, Канса едва тас­кал ноги, Таши стих, умолкли его шуточки. Что до меня, то я превратился в подлинную «Хрустальную гору» — исхудал на­столько, что чуть не просвечивал насквозь. Два месяца, прожи­тые на высоте 4 тысяч метров, 600 километров пути по горам изнурили организм. А до Покхары было еще добрых 10 дней.

Кроме того, сказывалось постоянное напряжение. Это ведь был не туристский поход. Я почти круглосуточно выискивал, вы­спрашивал, высматривал, записывал, разговаривал на чужом мне языке. Четыре толстенных блокнота были заполнены убори­стым почерком. Конечно, я лишь слегка смог коснуться сокро­вищ культуры лоба, лишь прочертил контуры многих важных со­бытий. Но я мог честно сказать, что сделал все, что было в моих силах.

Теперь на собственном опыте я мог утверждать, что в наше время организованных экскурсий и путеводителей есть на Зем­ле места, где возможны собственные открытия, где человек мо­жет стать первопроходцем. И я листал засаленные страницы «Грамматики» Белла с удовлетворением от того, что сумел нару­шить статус-кво...

Да, мне посчастливилось. Я побывал там, где до меня никто из европейцев не был. Я познал красоту неведомой земли и по­дружился с настоящими людьми.

...Мы вновь взошли на перевал, откуда два месяца назад я впервые смотрел на Мустанг. Как и раньше, нам открылась иссушенная ветрами равнина с глубокими оврагами, а дальше, на запад, уходили снежные вершины. Страна «бесплодная, как дохлая лань»... Но теперь при взгляде на нее я видел мощные стены Ло-Мантанга, величественные монастыри и крепости, со­кровища библиотек. Я видел усталое лицо старого короля и кра­сивую фигуру его сына-наследника. Я видел здешний народ: улыбчивого Пембу, умного Тсевана Ринцинга, царангского ламу, герцогов и баронов, крестьян и монахов, водоносов и дровосе­ков, герольдов и танцоров, кузнецов и мясников, ученых и куп­цов, знахарей и бедных пастухов. Я видел старую женщину с внуком, которые пожелали мне доброго пути с порога своего дома. Я видел облако, которое обещало пролиться влагой на сухие поля. Я видел рождение маленького яка. Ничто не изме­нилось... Кроме того, что один человек теперь будет иным, не таким, как прежде. Это хорошо понимал я, Шелкакангри...

 


Б У Т А Н

ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ

 

Был час ночи.

Ночной отъезд всегда окружен покровом тайны. Я дошел до лифта и, будто еще во сне, нажал зеленую светящуюся кнопку. Металлические створки сомкнулись за спиной, и я медленно стал проваливаться вниз.

В широченной люстре холла мерцал слабый огонек дежурной лампочки. Вестибюль калькуттского «Гранд-отеля» был пуст. Я завернул направо и подошел к стойке; ночной портье суетливо улыбается, смущенный тем, что ему приходится натягивать фор­менную куртку в моем присутствии.

— Триста тридцать пятый, — бормочет он, залезая в ящичек для писем.

Потом, сверившись с бумажкой, добавляет:

— Самолет компании «Джем», вылет в два часа.

В полусумраке коридора вдруг возникают фигуры белых при­зраков в широких полотняных одеждах — редкие живые души в уснувшем городе. Калькутта... Вокруг меня 8 миллионов человек забылись в тревожном сне, какой бывает только у людей, редко наедающихся досыта. Напряжение витает в сыром воздухе близ­кого муссона. А я... я счастлив, что наконец-то еду дальше.

Бесшумно появляются носильщики, согнувшиеся под моими ящиками и чемоданами.

Никогда еще я не чувствовал себя столь одиноко в восьми­миллионном городе. Стенные часы отсчитывали минуты. Тишина становилась невыносимой, а влажная жара перехватывала дыха­ние. Бывают мгновения растерянности, когда человек вдруг те­ряет почву под ногами. Вот и мне казалось, что я участвую в нелепой комедии. И это чувство имело свою подоплеку: уже де­сять лет я выходил на сцену в полном облачении, а занавес так и не открывался.

До чего же смешным выглядишь тогда! Вот и сейчас я наря­дился в бежевый тропический костюм, купленный в Риме для роли персонажа, которого мне предстоит играть. Нет, я не ориги­нален, хотя втайне надеялся быть им...

Когда часы пробили два, в «Гранд-отеле», кроме меня, не было зрителей. Я сидел в окружении нелепого багажа, где выбор вещей был продиктован смелым воображением, лихорадочной спешкой и обычными «организационными трудностями».

В два часа ночи ничего не случилось. Никто не приехал. Инте­ресно, какой это авиакомпании взбрело на ум назваться «Джем»? Да и существует ли она в природе? Ни в одном справочнике мне не удалось ее обнаружить. Тем не менее дважды в неделю само­лет летает в Хассимару. Я тоже отправлялся в Хассимару, а от­туда в королевство Бутан — последнюю неисследованную страну на нашей планете...

Старенький автобус подкатил в три часа. Я еще раз пересчи­тал чемоданы, потом протянутые ладони. Шофер поудобнее устро­ился на сиденье и тихонько тронул с места. На каждом ухабе фары испуганно мигали. Один, в окружении пустых мест, я ехал по главной улице Калькутты к аэродрому Дум-Дум, воздушным воротам громадного города.

Все 20 километров дороги фары выхватывали из тьмы фантас­магорическое видение: тысячи и тысячи неподвижных тел, заку­танных в грязные покрывала. Так проводят каждую ночь в Каль­кутте те, кто не имеют крова,— на обочине дороги, между ящи­ками и ручными тележками, прижавшись к коровам и козам, уме­стившись среди автомашин и конных повозок, склеившись в груп­пы, гроздья. Еще несколько часов мертвого сна перед тем, как прозвучит властный призыв к жизни.

Шесть раз я «уезжал» в Бутан. Шесть фальстартов. Шесть раз, прилетая в Калькутту, я смотрел на стюардессу так, будто покидал нашу планету. Каждый раз, заполняя регистрационную карточку в самолете, я писал в клеточке «пункт назначения»: «Бутан». Это заняло 10 лет.

Последние годы меня по ночам охватывали кошмары в пред­чувствии очередной неудачи. Не было нужды консультироваться у астролога или толкователя снов, чтобы расшифровать страшные видения. Все было предельно ясно. Вот я смотрю на географи­ческую карту: Африка, Азия, медленно доползаю до темного пят­на Гималаев. Здесь я легко перебегаю от Эвереста до Мустанга, по местам, где уже побывал. Потом все заволакивает туман. Очертания Бутана величиной со Швейцарию приковывают взор. Еще бы! Последняя страна без точной карты на всем огромном пространстве Азии. Страна, которая в 1968 году была менее из­вестна, чем оборотная сторона Луны. И именно туда я не мог по­пасть!

Просыпался, как от толчка, весь разбитый.

Судьба, похоже, восстала против меня. Впервые я отправился в Бутан в 1959 году; старший брат далай-ламы, живший тогда в Америке, дал мне рекомендательное письмо к брату премьер-ми­нистра Бутана.

Сочтя это достаточным, я вылетел из Бостона в Дели, из Дели в Калькутту, а оттуда на маленький аэродром Бадогра. Там я сговорился с нужными людьми, они взяли меня в свой «джип» и отвезли в бутанское консульство в Калимпонге. Через консула я вручил письмо королеве-матери Бутана Рани Чуни.

Очень хорошо помню этот мой первый контакт с Бутаном. Рани Чуни, небольшого роста величественная женщина со стро­гим лицом, глядела так, что визитеру становилось не по себе.

Она вошла в зал, изобразила ледяную улыбку, предложила стакан с апельсиновым соком и молвила, показывая на распеча­танное письмо:

— Полагаю, вы не получите никакого ответа. Если же вам все-таки доведется попасть в Бутан, вы окажетесь первым фран­цузом в нашей стране.

После чего на все просьбы она коротко ответила: «Нет» — и проводила меня до дверей.

Мчаться за 15 тысяч километров на самолете, поезде и в «джи­пе» по горным дорогам ради трех минут аудиенции... На письмо действительно не пришло никакого ответа. В утешение добрые люди говорили, что другие наивные путешественники ждали по полгода, а иногда и по 10 лет в надежде получить разреше­ние.

Решив не впадать в отчаяние, я в тот же день сумел позна­комиться с женой бутанского премьер-министра, тибетской княж­ной по рождению. Я был покорен очарованием Теслы и всей ее семьи настолько, что уже на следующее утро занимался тибет­ским языком с ее сестрой Бетти-ла.

Месяц я прожил в Калимпонге. Тесла сама написала своему мужу, премьер-министру Джигме Дорджи. Увы, в ответе про меня не было ни слова.

Прошло три года. Бутан по-прежнему не выходил у меня из головы. В 1963 году я отправился в Индию. Тесла и ее супруг премьер-министр приняли меня в Калькутте. На следующее утро мне в гостиницу доставили объемистый пакет. Там был тибет­ский шелковый халат — подарок жены бутанского премьера моей жене. И наконец конверт с официальным приглашением посетить Бутан!

Со счастливой душой я поехал в Катманду, где стал ждать точной даты. Три недели спустя по радио в сводке последних известий я услыхал коротенькое сообщение: «Премьер-министр Бутана Джигме Дорджи был убит сегодня утром».

Я не мог поверить своим ушам. Увы, вторая попытка окончи­лась трагедией...

Надо было возвращаться: меня ждала экспедиция в Мексику; на обратном пути я прилетел в Индию, встретился с Теслой и буквально на коленях умолял ее о помощи. Но она была не в си­лах ничего сделать. Ее положение было довольно щекотливым: после убийства мужа все его родственники были отстранены от власти.

Я написал королеве. Шесть месяцев, что я ожидал ответа, всё еще теплилась надежда. Но ответ так и не пришел... Кто-то говорил, что письма не доходят потому, что Бутан не член Все­мирного почтового союза.

Больше ждать я не мог. За это время я освоился с гималай­скими дорогами, тибетским языком и вынашивал план проник­нуть в Бутан, загримировавшись под монаха. Но из зеркала на меня смотрел субъект со слишком длинным носом, светлыми гла­зами и бледной кожей. Конечно, можно было бы покрыть лицо смесью сажи и шафрановой краски, как это делают индуистские мудрецы, отправляясь на поиски святой истины... Но осторож­ность возобладала, и я возвратился во Францию. Тем временем вышла моя книга о Мустанге.

Минуло еще два года. В 1967 году я снова оказался в Дели. На сей раз я был преисполнен готовности победить. Я побывал также у министра иностранных дел, у генерального секретаря индийского МИДа, его заместителей и заведующих отделами. Необходимо было заручиться максимальной поддержкой, чтобы получить пропуск для проезда через штаты Западный Бенгал и Ассам, а затем для пересечения «внутренней границы» между Ин­дией и Бутаном.

К сожалению, события в стране и за рубежом отнимали у этих занятых людей все время, и им было не до меня... Пришлось снова взять курс на Запад. Новый провал.

Особенно горько было сознавать, что 10 лет спустя после моей попытки другие люди получили приглашение побывать в Бутане. Среди них были и французы... Когда же дойдет очередь до меня?

Сведения о гималайских государствах быстро распространя­лись по свету. О Непале выходили книги, показывались фильмы. Катманду стал конечным пунктом паломничества на Восток евро­пейских и американских «хиппи». Когда я впервые попал в Гима­лаи, о Сиккиме почти ничего не было известно. Сейчас это назва­ние стало привычным: королева Сиккима, американка по проис­хождению, обеспечила стране невиданную рекламу.

Исключение по-прежнему составлял Бутан. Ни одна экспеди­ция еще не произвела картографической съемки его территории. Учебники давали лишь приблизительную численность населения страны — от 500 тысяч до миллиона. Самые подробные статисти­ческие справочники были не в состоянии отвести Бутану ни строч­ки. Редким счастливцам довелось увидеть столицу страны — если ему удавалось завоевать симпатию короля и королевы Друка.

Друк означает «дракон», и именно таково подлинное наиме­нование королевства. Англичане назвали его Бутаном — страной бхотов, то есть тибетцев, с которыми бутанцы состоят в близком родстве.

Я ночевал в монастырях у подножия Эвереста, ел овсяную кашу из деревянных мисок в долинах Мустанга. По сути я стал иностранцем в собственной стране, ибо, стоило закрыть глаза, передо мной открывалась несравненная панорама «Крыши мира». Я мог забыть Париж, Лондон, Нью-Йорк и все остальные гигант­ские метрополии нашего антиромантического мира с их грохочущими и чадящими машинами, где люди превращаются в таких же призраков, как и те, что спят на обочине в бидонвиллях Каль­кутты.

Чего я не мог забыть, так это Бутан: во всех других экспе­дициях, когда выдавалась передышка, я вновь и вновь возвра­щался мысленно к нему. В 21 год я рисовался себе первопроход­цем — Кортесом или Христофором Колумбом с детских цветных рисунков. Но Страна дракона не давалась в руки.

И вот я здесь. Восторг прошел. Переговоры в Дели и долгое ожидание в Калькутте погасили нетерпеливое честолюбие. В Калькутте надежда уже еле-еле теплилась далеким огоньком. Быть может, я слишком долго стремился к цели?..

Автобусные фары перестали выхватывать из ночи лежащие тела: мы пересекли решетку Дум-Дума и теперь катили по бето­ну к одиноко стоящему ангару.

От бетонной полосы шел жар, внутри ангара слабо горел свет. Послышался лай — ко мне во всю прыть помчался сторожевой пес. Вышел человек и стал деловито взвешивать мой багаж. Это и была авиакомпания «Джем»: пилот, диспетчер и стюард в од­ном лице. Я уселся на ящик под голоногой красавицей, вырезан­ной из какого-то старого журнала, и... стал ждать.

Десять лет я ждал этого момента и, казалось, больше был не в силах выдержать ни минуты. Но прошел еще час. Неожиданно в конце полосы показался «джип». Сердце у меня екнуло... Нет, из кабины вылезли двое молодых людей с монголоидными лица­ми и выбритыми головами. Мои попутчики. Типичные бутанцы.

Кабина ДС-3 наполнилась газетами. Я переводил глаза с кип бумаги на громадные ватные тампоны, которыми оба пассажира заткнули себе уши, а оттуда на дверь в кабину пилота: он забыл закрыть ее, и теперь она со стуком била о помятый фюзеляж.

Под неровный гул моторов самолет оторвался от земли, оста­вив внизу цепочки огней и спящую Калькутту. Я успокоился окончательно лишь тогда, когда мы набрали высоту и взяли курс на север, обходя толстое муссонное облако.

— В Бутан можно попасть только по воздуху,— сказал мне заместитель генерального секретаря индийского МИДа. Сейчас я летел в Хассимару, пограничный город Индии на стыке Запад­ного Бенгала и Ассама. Там меня мог взять бутанский «джип». Ну а остальное зависело от случая.

Я вдруг понял, что продвинулся не дальше, чем 10 лет назад, когда приехал сюда впервые с письмом от брата далай-ламы. А сейчас у меня вообще не было рекомендаций. Смутным пред­логом могло бы стать давнишнее приглашение покойного премь­ер-министра, но его семья была в немилости.

В 1950 году Бутан не имел ни дорог, ни контактов с внеш­ним миром. В 1968 году он все еще не входил ни в одну между­народную организацию. Территория в 47 тысяч квадратных кило­метров изобиловала «белыми пятнами». Флора и фауна остава­лись неизученными, равно как и обычаи, традиции, этнические особенности и диалекты языка. Но теперь уже была дорога к но­вой столице королевства — Тхимпху.

Вопреки ожиданиям самолет бодро набрал высоту и на заре вознесся над плотной массой облаков, закрывших от края до края все видимое пространство. Под нами была темнота, лишь изредка в разрывах брезжил желтоватый свет. Дверца продол­жала хлопать, и каждый раз в салон тянуло холодным ветром. Первый живительный глоток воздуха за столько недель!

Самолет полнился гулом, его тень скользила по дождевым об­лакам. Внизу вставала заря над вспухшей от влаги землей. Здесь воды Ганга и Брахмапутры образуют великую дельту, сливаясь после долгого пути от истоков, лежащих рядом, по обе стороны горы Кали в Тибете.

Иногда пускали блики зеркальные осколки залитых водой по­лей. Мои бутанские спутники держались за руки. Приходилось ли им летать до этого? О чем они думали? Наверное, о родной де­ревне, куда возвращаются после долгого отсутствия. Сейчас они мчатся с головокружительной скоростью, но вскоре им придется шагать пять-шесть дней до семейного очага.

Мне они понравились с первого взгляда уже потому, что при­надлежали к миру, в который я так стремился попасть. То были настоящие бутанцы. Выглядели они странновато с клоками ваты, торчащими из ушей; безукоризненно белые рубашки и оливко­вого цвета брюки делали их похожими на выпускников миссио­нерской школы.

Самолет пошел на снижение. Уже Хассимара? Компания «Джем» не дает информации о полете для любопытных пассажи­ров. Правда, людей ей доводится перевозить нечасто: для них даже приходится специально привинчивать к полу сиденья.

Рассвет застал нас в Джалпаигуру — так значится на карте этот пункт. Вокруг бесчисленные каналы и затопленные поля, среди которых оставлена узкая травянистая полоса, на которую мы сели.

Все вылезают. Я выгляжу совсем по-дурацки в своем бежевом костюмчике. Подхожу к бутанцам, которые наконец-то извлекли из ушей вату. Улыбаюсь и адресую им несколько слов по-тибет­ски. Они, похоже, не понимают. Повторяю фразу. Вид у них ста­новится смущенный, а взгляд чуть-чуть подозрительный. Один мне отвечает по-тибетски. Скованность, однако, не проходит. Вы­ясняется, что они телохранители Паро Пенлопа.

—Вот как! — говорю я. — А мне выпала честь беседовать с Паро Пенлопом два дня назад в Калькутте.

На сей раз их лица озаряют широкие улыбки; они успокаи­ваются. Вспоминаю нелегкий разговор в Калькутте со сводным братом бутанского короля.

— Ему всего двадцать четыре года,— предупредила сестра Теслы Бетти-ла, — но это очень серьезный человек.

Встреча едва не кончилась полным провалом. Брат короля си­дел неподвижно, и его лицо, лишенное выражения, не выдавало никаких чувств. Я стал лепетать о своем страстном интересе к Бутану, о желании провыть там дольше срока, указанного в моем разрешении.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...