Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 11 страница



Рис со специями недвусмысленно означал, что я не являюсь королевским гостем. Христофор Колумб с лубочной картинки растворялся в суровой действительности. Представится ли слу­чай натянуть мш новехонькие сапоги? Черт бы подрал эти «джи­пы» и ванны, засорившие мое «частное» королевство! Вот попади я в Бутан десять лет назад, как бы было славно...

Первые сведения о Бутане принесли два португальских мис­сионера, отправившиеся из Калькутты в Тибет в 1626 году, — Иштиван Кашелла и Жуан Кабрал. Двигались они, естественно, пешком.

Минуло почти полтора столетия, прежде чем другим иност­ранцам удалось проникнуть в Бутан. Загадочный шотландец по фамилии Богл в 1774 году пересек Страну дракона, направляясь к панчен-ламе.

Мне этот Богл был очень симпатичен. Он не только говорил по-тибетски, но из профессиональной добросовестности даже же­нился на тибетке, прижив с ней несколько детей. Разумеется, его наследники в Шотландии сделали все возможное, чтобы признать этот брак недействительным.

После Богла был Тэрнер, который проделал тот же путь, что и я. Он достиг Благословенной Крепости Веры в 1783 году и оставил краткое описание своего путешествия: кроме Тхимпху он побывал лишь в Пунакхе и Паро.

За ним в 1838 году шел мой старый друг капитан Роберт Буало Пембертон. Говорю «старый друг», хотя, доведись нам встретиться, сомневаюсь, чтобы мы подружились. Бутан не понравил­ся этому офицеру. За исключением замечательного стиля, в ко­тором выдержаны его заметки, и того факта, что он был первым европейцем, изучившим значительную часть страны, за ним нель­зя числить никаких заслуг. Он путешествовал с ботаником Виль­ямом Гриффитом и прапорщиком Мьюрсоном Блейком в сопро­вождении 25 сипаев. Всего, он пишет, экспедиция насчитывала с носильщиками и посыльными 120 человек. Тот факт, что он по­терял в походе лишь одного человека, подтверждает, по его крас­норечивому замечанию, «удивительные способности человеческой натуры приспосабливаться к самым неблагоприятным атмосфер­ным воздействиям». В огромной экспедиции не нашлось никого, кто говорил бы на здешнем языке. Местных жителей Пембертон нашел крайне неприятными.

Сидя в одиночестве в своем бунгало, я думал, что ждет меня. Примут ли меня за человека доброжелательного? В голове за­мелькали важные персоны, пренебрегшие моим энтузиазмом: Рани Чуни, Паро Пенлоп, юные аристократы из Пунчолинга, Пасанг... А ведь я только успел приехать!

Как хотелось поговорить с кем-нибудь, посоветоваться. Но я был один. Иллюзии рассеялись. Было такое чувство, будто я проснулся и все оказалось глупым сном, в котором я играл роль дурачка. Я был романтиком-переростком, которого вывели из себя надписи на придорожном столбе. По стране, оказывается, можно разъезжать на «джипе». Поездка до Тхимпху после деся­тилетнего карантина выглядела предельно неинтересной. Сбу­дутся ли другие надежды, которые я лелеял?



Среди разбросанных вещей мне попался на глаза номер «Журнала Американского географического общества» за 1914 год. Его почти целиком занимал текст Джон-Клода Уайта «Опыт путешествия в неведомый Бутан и исследования, произ­веденные в этой малоизученной, но преинтереснейшей стране».

После Буало Уайт был первым человеком, основательно по­знакомившимся с горным краем. Путешествовал он в 1905—1907 годах в качестве офицера политической службы махарад­жи Сиккима.

За Уайтом не было никого вплоть до открытия дороги, ис­ключая горстку королевских гостей. Но они оставались в окрест­ностях Тхимпху и Паро. Я посмотрел пунктирные черточки, обо­значавшие маршрут Уайта: они доходили только до центра стра­ны. Значит, целиком он ее не обошел.

Все, решено. Я попытаюсь пройти весь Бутан. Заберусь в уголки, которые никто из европейцев не видел. Сверну с горных дорог, буду идти милю за милей, пока хватит сил. Начинать надо отсюда, из Тхимпху. Я здесь, и меня не удастся выставить!

В центре Бутана не побывало еще ни одной экспедиции, судя по уайтовской карте. Если поторопиться, я еще успею оказаться первым. Потешив гордыню, я углубился в изучение карт Пембертона и Уайта. Бутан на них имел форму рыбы. Его рассекали шесть глубоких долин, разделенных хребтами, причем самый вы­сокий перевал находился на высоте 4350 метров. Реки питали ледники на горных пиках.

Северный Бутан представляет сплошной горный массив с не­покоренными вершинами. Ни один шерпа не водил туда белого «сахиба» в альпинистских доспехах.

На западе долина Вонг в свою очередь делилась на три от­дельных ущелья — Ха, Паро и Тхимпху. Там, я знал, проходила дорога. Их я смогу осмотреть быстро, так поступали все коро­левские гости и будут поступать остальные туристы, когда к трем комнатам в Бутане прибавятся новые гостиничные поме­щения. Потом двинусь в долину Пунакха, где стоит бывшая сто­лица,— туда дорога еще не добралась; пересеку Черные горы, громадный хребет, разделяющий Западный и Восточный Бу­тан.

В этих местах еще не довелось путешествовать никому из чужеземцев. Более того, названия населенных пунктов на разных картах и их местоположение различались. Добрый знак!

Позади Черных гор стояла крепость Тонгса, за ней лежали долина Бумтанг и прочие таинственные места, которые прошел в 1838 году Пембертон. На севере я заберусь на плато по сосед­ству с Тибетом.

Хотелось выступить сейчас же, нетерпение снедало меня. Да, но пустят ли туда? Тхимпху был конечным пунктом дороги и на­чалом караванной тропы в неисследованные горы, бегло описан­ные Пембертоном как недоступнейшиё места Гималаев. Надеюсь, мне удастся «приспособиться к самым неблагоприятным атмо­сферным воздействиям». В конце концов не для того я рвался сюда, чтобы удовольствоваться неработающей ванной... Убаюканный монотонным пением повара на кухне, я задре­мал. Молнии слабо серебрились над головой, а туман медленно заволакивал Тхимпху, столицу Страны дракона.

ПАДЕНИЕ СО СЛОНА

 

Утром в понедельник я отправился к дзонгу. Солнце мягко разгоняло клочья белого тумана, кое-где еще скрывавшего белые ячейки монастыря. Тхимпху был оживлен: двигались караваны, сновали в разные стороны монахи, солдаты, крестьяне. Все были одеты в доходившие до колен и перехваченные широким поясом. Только цвета короткополых халатов были разные: у кого черные, у кого оливковые; у большинства они были в красную, желтую и ярко-зеленую полоску с белым рисунком.

Халаты придавали солдатам средневековый облик, контрасти­ровавший с современными автоматами, которые они носили, не­брежно закинув на плечо и нисколько не беспокоясь, в какую сторону направлен ствол.

За два дня, проведенные в одиночестве, я, по зрелому раз­мышлению, примирился с Бутаном. Меня уже не раздражали «джипы», особенно после того, как я узнал, что они принадлежат королю, а водители вместе с машинами выписаны из-за грани­цы: в Бутане еще не освоили таинственную триаду из сцепле­ния, акселератора и тормозов. Куда больше было горных лоша­док, а автомобилей в общей сложности насчитывалось не более сотни.

Весь субботний день долину оглашали радостные крики и пе­ние лучников: обитатели Тхимпху состязались талантами в этом национальном виде спорта.

Дорога не сумела изменить образа жизни бутанцев. По сути ничего еще не изменилось. Характер этих горцев создавался ве­ками в изоляции, вдалеке от остального мира, по ту сторону ве­личайших на планете гор. А люди вообще меняются очень мед­ленно.

Возле дзонга прогуливались монахи в красных или каштано­вых тогах местной выделки поверх рубашек без рукавов, оторо­ченных золотисто-красной парчой. Они вышагивали по двое или группой; завидев меня, монахи улыбались, не прерывая разго­вора. Вопреки замечаниям Було мне сразу бросились в глаза крайняя опрятность, чистота и цветущий вид бутанцев. Нигде в мире мне не доводилось видеть таких здоровых и физически сильных людей.

Лица бутанцев как бы вобрали лучшие тибетские черты: носы их длиннее и тоньше, а кожа светлее, миндалевидные глаза лишены кожной складки, покрывающей внутренний угол. Конеч­но, еще рано делать обобщения; я видел только крохотный кусо­чек страны, и неизвестно, кто населяет ее в остальной части. Но при всех обстоятельствах скептикам надо отказаться от мысли представлять Бутан опереточным королевством: люди, живущие там, крепкой закваски и умеют за себя постоять.

Дзонг Тхимпху был поистине необъятным комплексом. По размерам и внешнему рисунку его можно сравнить в Европе толь­ко с Эскориалом* в Испании. По фасаду гигантского прямо­угольника строгой тибетской архитектуры идут бесконечные ряды окон в три этажа, причем первый ряд поднят на девять метров над землей. Стены упираются в мощные квадратные башни, чьи три дополнительных этажа увенчаны крышами в форме пагод. Крыши эти опровергали описание Буало («традиционные бутанские крыши из дранки легко протекают в дождь») — они сде­ланы из волнистого шифера. В годы, предшествовавшие моему приезду, дзонг был расширен в соответствии с традиционной тех­никой и архитектурой. Весь гигантский комплекс выстроен без единого гвоздя — только дерево, камень и тибетский цемент. Если не считать дворца Потала в Лхасе, то дзонг Тхимпху и еще одна бутанская крепость, Тонгса, без сомнения, крупнейшие по­стройки Центральной Азии.

Почти теряешься в громадном массиве, его невозможно охва­тить целиком с одной точки. Сотни рабочих с лопатами и корзи­нами, словно муравьи, копошатся на платформе цитадели. Двое вооруженных караульных с белыми шарфами на шее стерегут главный вход, представляющий собой перистиль из толстых ко­лонн красного дерева, инкрустированных позолоченными фигу­рами драконов вперемежку с другими буддистскими симво­лами.

В дзонге проживают король, весь его двор, чиновники, служи­тели, глава бутанской церкви и более тысячи монахов. Женщи­нам не дозволяется оставаться на ночь в пределах гигантского святилища. Это одновременно монастырь, главная крепость и сто­лица — гьялса, резиденция повелителя страны, живущей во мно­гом по монастырскому уставу.

Бутан по-прежнему является религиозным государством. До 1933 года король делил власть с верховным ламой, главой бутан­ской церкви. Эти ламы, известные под именем дхарма-лам, с не­запамятных времен правили Бутаном, бывшим вначале федера­цией монастырских государств. Постепенно религиозные прави­тели выдвигали на первый план членов своих семей, так что параллельно с монахами появилась и светская руководящая элита.

До 1907 года гражданская аристократия выбирала на три года для исполнения законов главу Бутана — дебу, который пра­вил страной. Каждая крепость, естественно, старалась посадить на это место своего представителя, а затем сохранить власть. Подобная система не могла не вызывать многочисленные войны. Так, повторяю, продолжалось до 1907 года, когда гражданский правитель крепости Тонгса сумел провозгласить себя наследст­венным дебой и стал править совместно с ламой дхарма-раджой. У Бутана появился король.

А в 1933 году отец нынешнего монарха устранил главу церк­ви; правители монастырей и главных крепостей сохранили за со­бой только совещательный голос*.

Каждый входящий в Тхимпху или любую из тридцати двух крепостей страны обязан накинуть на плечи символическую бе­лую шаль (ламы и монахи — красную). К сожалению, я не мог выполнить этот указ, но никто, похоже, не удивился моему виду. Совсем недавно король придал силу закона прежнему эдикту, запрещающему «обитателям страны носить одежду или прическу европейцев». Бутанцы — гордый народ, как я уже говорил, и мне не оставалось ничего иного, как тоже принять гордый вид в моем костюме.

Я ступил на двор, аккуратно вымощенный большими светло­-серыми плитами. Молодые монахи сидели у подножия учи — религиозного центра крепости, подымающегося на 24 метра по­среди двора. Белый, ничем не украшенный фасад смотрел на до­лину рядами окон с бледно-голубыми, оранжевыми и красными наличниками.

Я засмотрелся на этот храм в форме башни, как внезапно звон колокольчика заставил монашков вскочить и тут же исчез­нуть. Одновременно из угловой двери появился освещенный солн­цем пожилой монах, за которым шествовал видный церковнослу­житель. Монах тряс колокольчиком в левой руке, а правой гроз­но замахивался кнутом. Перед ним сразу образовалось пустое пространство. Через секунду во дворе вообще не осталось ни души: послушникам не положено смотреть на своего главного наставника.

Я не отрываясь смотрел на кнут, ожидая, что вот-вот меня постигнет участь Эшли Идена. Но нет, вышедший камергер в бе­лой шали с мечом на боку проводил меня по лестнице до краси­вого входа во дворец. Он отодвинул занавес, скрывавший дверь, украшенную медной чеканкой с изображением бутанского драко­на, и ввел в приемную Дашо Дунчо, личного секретаря его величества.

Пренебрежение, с которым относились ко мне все эти четыре дня, особенно бросалось в глаза при виде знаков почтения, ока­зываемого знатным лицам, и паники, вызванной появлением на­стоятеля. Я нервничал: от предстоящего свидания зависело очень многое. Человек, который сейчас меня примет, мог не только ре­шить судьбу моего пребывания в Бутане, но и вообще распоря­диться не кормить меня. Более того, планы, которые я строил на будущее, особенно поход по неисследованным областям стра­ны, могли осуществиться только в случае полного успеха ауди­енции. Уже было заявлено, что я не гость королевы. Теперь выяс­нится наконец, кто меня пригласил. Или окажется что мое при­сутствие нежелательно.

Щекотливая ситуация. И она не становилась легче от того, что именно в этот ответственный момент на меня напала хворь, которую позже я отнес за счет воздействия высоты: правый глаз вдруг ни с того ни с сего перестал видеть!

Непалец-секретарь Дашо, говоривший слегка по-английски, попросил меня подождать. Окно приемной готической формы, столь характерной для Бутана, в богатой резней раме, но без стекла выходило на реку.

—Прошу вас, — пригласил секретарь.

Я поднялся еще по трем ступенькам, отодвинул занавеску и оказался в комнате побольше, где стоял неказистый стол и два европейских стула.

У стола я увидел невысокого пухлого человека с круглым лицом и живыми смеющимися глазами. Он двинулся навстречу с протянутой рукой в тот самый момент, когда я согнулся в тра­диционном приветствии, сложив ладони перед носом.

Пытаясь быстро переменить позу, я заметил меч метровой дли­ны в серебряных ножнах с золотой насечкой, грозно болтавшийся на поясе Дашо. На его плечи был наброшен красный шарф. Красный — цвет высших придворных, остальные гражданские лица в дзонге были в белом.

Я робко произнес по-тибетски несколько приличествующих случаю пышных фраз, но в результате лишь сконфузился. Лич­ный секретарь улыбнулся и приветствовал меня на языке Шекс­пира без малейшего намека на акцент.

—Присаживайтесь, — любезно добавил он.

Он освободился от громоздкой амуниции, приподнял полы кхо, обнажив гладкие колени и мощные, как у всех горцев, икры, после чего опустился на стул рядом со мной.

Правый глаз тут же ослеп, но я перестал обращать на это внимание, после того как хозяин, сделав комплимент моему ти­бетскому выговору, принялся тереть себе спину, заметив походя:

—Неважно чувствую себя последнее время. С тех пор, как упал со слона.

Я поначалу не обратил на это внимания и высказал свое вос­хищение Бутаном. Потом вдруг до меня дошло.

— Вы упали со слона? Как же это могло случиться?

— О, глупый случай,— ответил Дашо, как будто он подвернул ногу, не больше.

Я живо представил себе, каков должен был быть удар, и про­никся симпатией к этому человеку. Мне много раз приходилось падать с лошади, и уверяю, это очень больно. Но со слона!

—Слон оказался молодой и плохо дрессированный, — доба­вил Дашо, видимо, для того, чтобы я не подумал, будто он плохой наездник.

Я невольно перевел глаза на его спину, ожидая увидеть там здоровенную дыру. Нет, все на месте. Потом украдкой глянул на лицо — не осталось ли там рубцов или иных следов столь необыч­ного происшествия?

Когда тема падения была исчерпана, я осторожно принялся выяснять проблему приглашения — чей я гость. Очень быстро и со всей очевидностью стало ясно, что меня никто не приглашал. Я приехал в Бутан по собственной инициативе, а также по недо­смотру индийского МИДа...

Но мне были рады! Единственное неудобство, добавил личный секретарь, в том, что Бутан еще мало подготовлен для приема иностранных визитеров: дом приезжих весьма мал. В этом меся­це ожидается некоторое число гостей королевы, в общей сложно­сти пять, а комнат в Тхимпху только три. Гости королевы уже выехали, поэтому будет неплохо, если я проведу несколько дней в Тхимпху до их прибытия, а затем переберусь в Паро. Этот та­нец со стульями будет мне наказанием за то, что я не дождался приглашения, а прибыл самовольно.

— Когда вы осмотрите Тхимпху и Паро... — сказал Дашо, и ему не надо было даже заканчивать фразы, — ...вам практически нечего будет делать.

Другими словами, примерно через неделю, дал мне понять воспитанный дипломат, надо убираться восвояси.

Но я вовсе не был намерен понимать дипломатические наме­ки. После десяти лет ожидания и шести поездок к бутанской гра­нице, мне отнюдь не улыбалось удовольствоваться туристской поездкой от Тхимпху до Паро! Тем более что всех королевских гостей возят по этой дороге.

— А Бумтанг? — выпалил я после краткой паузы.

— Бумтанг, — протянул Дашо, массируя спину, — это мои род­ные края. Там все по-другому, очень красиво. Высокие горы, све­жий воздух...

— А Джакар? — добавил я, озаряясь надеждой.

— М-м, Джакар (Белая птица)... — повторил Дашо с улыб­кой.

— Тонгса? — продолжал я.

Молчание.

— Возможно будет попасть в Бумтанг?

Дашо посмотрел на меня также как Паро Пенлоп.

—Давайте начнем с Тхимпху, потом съездите в Паро, а даль­ше посмотрим...

Я начинал ненавидеть этого проклятого слона, потому что Дашо нравился мне все больше и больше.

Прежде чем откланяться, я рассказал ему о своих путешестви­ях в Непал и Мустанг; напомнил, что там тоже не было гостевых бунгало, что я ел овсяную цзампу и она мне понравилась, а в заключение добавил, что я прекрасно себя чувствую в самых некомфортабельных условиях. Более того, я не люблю жить в до­мах для приезжих. Дашо улыбнулся и пригласил зайти по воз­вращении из Паро.

Я осведомился, можно ли надеяться повидать короля, но он ответил, что король нездоров. У гьялпо была какая-то сердечная болезнь. «А как же подарки? — подумал я.— Не могли бы в та­ком случае меня принять Аши Диджи и Аши Чоки?» Дашо выяс­нит это. Заключив, что больше ничего не добьюсь, я встал и от­кланялся.

Ну что ж, теперь у меня был друг при дворе, и я был обеспо­коен его здоровьем. Падение со слона — вещь серьезная!

От личного королевского секретаря я был препровожден к тсидпону (верховному счетеводу), иными словами, министру фи­нансов. Он один во всем королевстве мог разрешить серьезней­шую проблему, как разменять несколько дорожных чеков.

По всему было видно, что я первым ввозил иностранную ва­люту в Бутан. Да и то верно: мне, «неприглашенному», первому и понадобились деньги в стране, где гостеприимство и презрение были не пустыми словами. Именно тут проходил водораздел между гостями и наглыми пришельцами.

В кабинете у министра под изображением «колеса жизни» стоял маленький сейф, а на рабочем столе рядом с мечом лежала кучка марок — последняя эмиссия, выпущенная иностранной фирмой, которая спекулировала на западной мании филателии. Кому какое дело, что Бутан не входил во Всемирный почтовый союз и что практически во всей стране никто не посылал писем по почте?

С некоторым удивлением я рассмотрел последние серии «ше­девров мирового искусства» — цветные репродукции картин Ван-Гога и других западных художников; они были отпечатаны на дивной бумаге и столь рельефно, что видны были мазки. Эти картинки с названием «Бутан» по праву числились среди самых современных и оригинальных марок в мире. К сожалению, мне было сказано, что в Бутане они не продаются...

Сейф был пуст, если не считать маленькой пачки индийских рупий, которую мне дали взамен дорожных чеков. Я узнал от министра, что для Бутана должны в скором времени отпечатать бумажные деньги, но пока местной валютой являлись малень­кие никелевые монеты с портретом деда короля на одной сторо­не и восемью эмблемами буддизма на другой. Хождение имеют также индийские рупии, которые принимают во всех гималайских странах Азии.

Проведя три дня в Тхимпху, я отправился в Паро. Должен признаться, я без сожаления оставил столицу. Во-первых, я рис­ковал не понравиться кому-нибудь из влиятельных лиц, а это означало участь «персоны нон грата». Лучше уж было поскорее убраться с глаз долой. Во-вторых, меня коробили автомобили, ванны и бензиновые бочки у самого подножия Благословенной Крепости Веры.

По неизвестной для меня причине королева жила отдельно от короля. Своей резиденцией она избрала дворец Паро, располо­женный в 50 километрах от Тхимпху.

Итак, я катил в Паро, на сей раз в персональном «джипе». Там в доме для приезжих освободилась комната, а мою спальню в Тхимпху, как намекнул Пасанг, следовало срочно освободить. Поначалу «джип» ехал по дну долины Тхимпху вдоль реки, затем свернул в узкое ущелье, заросшее альпийскими травами, среди которых торчали обломки скал. Через 20 километров ущелье расширилось и вывело нас в долину Паро.

Это, бесспорно, одно из самых романтических мест на свете. С первого взгляда мне показалось, будто я перенесся в идеали­зированный мир какого-нибудь романиста англосаксонской школы, живописующего Альпы или средневековое прошлое Бри­тании.

Паро действительно походил на детские иллюстрации к «Кен-терберийским рассказам». Высоко над долиной, на неприступной горе, парила цитадель; вход туда лежал через подъемный мост, по которому цокали копыта лошадей. Красиво подбоченившиеся всадники неспешно уступали нам дорогу. Все как в сказке: руче­ек, затененный плакучими ивами, журчал у подножия крепости; через него был переброшен мостик с караульными черно-белыми будками. Перила и столбики были выкрашены в веселенькие ро­зовые, голубые и желтые цвета.

Над крепостью был еще один замок грозного вида, с круглы­ми башенками, напоминавший по стилю донжон эпохи рыцар­ских войн. А ниже, как бы пристроившись под сенью крепости, стоял маленький дворец королевы. Это четырехэтажное строение походило слегка на пагоду, но без малейшего «экзотического» налета; оно даже не выглядело азиатским. Дворец уместился в излучине реки и был окружен двухрядной оградой. За первой стеной виднелись мощеный двор и тщательно подстриженные апельсиновые деревья.

К дворцу примыкала зеленая лужайка с тенистыми ивами, на ней с двух сторон были возведены маленькие трибуны. Все вмес­те было копией ристалища для средневековых турниров. На три­буну поднималась «королева сердца», чтобы взглянуть на состя­зание придворных лучников, и победитель мог рассчитывать на ее милостивую улыбку.

Дворец окружал священный ивовый лес, по которому бежали ручьи, поросшие дикими ирисами. А за лесом виднелась площадка для стрельбы из лука, где мерились искусством деревен­ские жители. По обе стороны травяного поля были сделаны зем­ляные насыпи, куда втыкались неудачно посланные стрелы. А вон и мишени — деревянные щиты с нарисованными голубыми кругами.

По склонам долины спускались террасы бледно-зеленых поса­док, сверкали на солнце рисовые поля. Там и сям группками по четыре-пять домов были рассеяны жилища, словно перенесенные из времен Тюдоров. На фоне потемневших досок белели войлоч­ные прокладки. Все постройки, в том числе и дворец, и мост, были крыты дранкой, прижатой к кровлям крупными камнями.

Кроме них, словно бы для оживления пейзажа, который, пра­во слово, не нуждался в приукрашивании, в долине были воз­двигнуты квадратные памятники всеблагому Будде. От крыш до­мов струился дымок. Лошади под широкими седлами легкой иноходью бежали по тропинкам между ивами.

По другую сторону долины, на заросших соснами склонах, проглядывали белые монастыри, но они тонули в тени высоких гор, увенчанных сверкающими снежными шапками. Там уже была граница с Тибетом. Единственную «Экзотическую» ноту вносили молитвенные флаги, поставленные повсюду букетами или рядами, словно большущие белые перья, трепетавшие на ветру.

Лучники в ярких халатах, монахи в красных пеплумах и де­тишки в разрисованных одежонках сновали в разных направле­ниях: по висячему мосту, из крепости и в крепость, вокруг чортенов, по берегу реки, по тропинкам и по лужайке, где паслись лошади и скот.

Я медленно шел по зачарованной долине к гостевому домику.

— Королева вас не приглашала,— этой уже слышанной не однажды фразой меня встретил служитель, когда я назвал свое имя; в глазах у него читалось неодобрение.

Убедившись, что я не могу предъявить никаких верительных грамот, он отвел мне неприбранную комнату в ветхом бунгало. Позже я увидел, что он тоже живет там. Таким образом, я был низведен в ранг слуг.

Размышляя в тот вечер над странным приемом, который ока­зали мне бутанцы всех слоев общества, я, кажется, начал пони­мать механизм, регулирующий их отношение к иностранцам.

Все и вся в Бутане зависят от короля. Подданные принадле­жат ему в буквальном смысле слова. Их существование и место в жизни подчинены степени близости к королю. Природа этих отношений четко обусловлена рангом каждого бутанца. Этот — секретарь короля или королевы. Тот — служитель королевского бунгало, или исполнитель его законов, или пастух его коней, или работник на его полях. Социальное положение и взаимоотноше­ния людей регулируются тем, на какой ступени официальной лестницы находится человек.

Ранг обеспечивает права и привилегии. Все жизненные про­явления, начиная от манеры одеваться, местожительства и спо­соба передвижения по стране, знания того, что можно и чего нельзя, кончая рационом питания, находятся в прямой зависи­мости от ранга. Поскольку Бутан не знает еще денежной эконо­мики, деньги там не играют никакой роли. Привилегии причи­таются не человеку, а его рангу в отличие от нашего, западно­го мира, где все зависит от денег.

Общественная система в Бутане не особенно отличается от той, какая существовала в Европе несколько веков назад. В на­шем словаре сохранились все слова для описания ее.

Ранг, санкционированный титулом, в средневековых общест­вах, подобных бутанскому,— категория весьма нестойкая и колеб­лется от настроения короля. Самый высокородный герцог — ни­что в глазах короля, и уважение, которым он пользуется, связано с личным к нему отношением монарха. Блага и милости на са­мом верху раздает король. Точно так же в нижнем звене поло­жение человека обусловлено отношением к нему лиц вышестоя­щих рангов. Так, чиновнику, который отобедал у короля и за­служил его благосклонность, все окружающие, начиная с самого бедного крестьянина, оказывают больше уважения, нежели чело­веку более высокого ранга, но находящемуся в немилости. Это заставляет людей часто появляться при дворе, поскольку двор является биржей социальных ценностей и положений.

Совершенно естественно, что я, человек без ранга, иноземец, был сразу включен в систему. Если в иных краях белокожий европеец получает привилегированный (или непривилегирован­ный!) статус единственно потому, что он белый, вне зависимости от его личных качеств, в Бутане, не знавшем колонизации и во­обще не имевшем контактов с миром европейцев, подобная вещь неведома. Здесь хотели узнать главное — характер моих взаи­моотношений с королем или королевой.

Именно это пытались мне внушить бутанцы, осведомляясь, чей я гость. Когда же я отвечал «ничей» — и это совершенно нор­мально выглядело бы на Западе,— здешние собеседники решали, что я как бы вне закона. В Бутане все являются «кем-то» по от­ношению к королю. Заявляя, что я не королевский гость, я при­знавал тем самым, что являюсь подпольным иммигрантом, кото­рому нечего делать в Бутане, а посему мне незачем оказывать какие-либо услуги.

Я понял наконец, что на вопрос, кто меня пригласил — король или королева, мне следует отвечать, что я гость личного коро­левского секретаря. В самом деле, ведь он взял на себя ответст­венность, позволив мне пожить в Бутане и осмотреть страну. Так можно было надеяться получить статус в местной иерархии.

С того момента, как я это уразумел, жизнь стала много лег­че.

В первый вечер я погулял по долине Паро, а затем вернулся в домик для приезжих, где в полном одиночестве съел свой скром­ный ужин. Я был на грани нервной депрессии из-за равнодушия и изоляции, навалившихся на меня с той самой минуты, как я расстался в Пунчолинге с телохранителем Паро Пенлопа, у ко­торого в самолете торчала из ушей вата. Мне, правда, удалось сблизиться с двумя слугами и даже подружиться с ними; мы быстро сумели сломать социальные барьеры и наладить друже­ское общение. До чего же хорошо, что вне пределов официаль­ных рамок бутанцы оказались людьми веселыми, смешливыми и лишенными комплексов! Тем не менее я с облегчением и удоволь­ствием встретился с коллегой-европейцем. Замечу, что в пред­шествующих поездках и экспедициях такой настоятельной по­требности я не испытывал.

Мы сразу стали друзьями. И не потому, что в чужих краях так тянет друг к другу людей одной расы или национальности. Майкл Эйрис, молодой учитель королевских детей, был одержим той же страстью к тибетской культуре, что и я.

Благодаря Майклу, а также письму, в котором я упомянул о встречах с братом королевы, покойным премьер-министром, два дня спустя после прибытия в Паро я получил приглашение при­быть в 19 часов во дворец на обед к королеве. Где-нибудь в другой части света я не был бы столь взволнован и заинтригован, но, зная, сколь далеко здесь простирается королевская власть — от одной улыбки его величества человек возносится наверх или низвергается в бездну,— я был обрадован и обеспокоен.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...