Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 12 страница



В гостевом домике вдруг обратили внимание на мое сущест­вование, как будто до того меня просто не было. Тут же принесли таз горячей воды и — невероятно! — предоставили в мое распо­ряжение «джип». Для такого случая у меня был припасен смо­кинг, но Майкл Эйрис сказал, что это не обязательно.

Королева, насколько я был наслышан, не имела ничего об­щего с восточными властительницами, которых мне доводилось видеть или о которых я читал. Мне рассказывали о ней Тесла, вдова премьер-министра, и другие аристократы. Женщины в Бутане занимают совершенно иное положение. Они никогда не сидели взаперти дома, а вели активную жизнь. Более того, тибет­цы, возможно, первыми в Азии позволили женщинам играть первостепенную роль в делах общества, политике и так далее. И здесь, как правило, они справляются с ними более умело, чем мужчины. В тибетских Гималаях нередко можно видеть деревни, которыми управляют женщины.

Нет ничего опаснее могущественной и умной женщины, осо­бенно если она еще и красива...

Я вспомнил Рани Чуни, королеву-мать, ее леденящий взор и безукоризненную выдержку; потом Бетти-ла, с ее грацией и оба­янием; элегантность и дивные манеры Теслы. Они затмили бы любую свою современницу на Западе. Можно понять причину моего беспокойства: я вхожу в святая святых бутанского мира и, если повезет, смогу увидеть намного больше, чем положено оби­тателям гостевых домиков. Я приехал не для того, чтобы окола­чиваться при дворе или интервьюировать королеву. Я приехал путешествовать.

«Джип» доставил меня в резиденцию гьялмо, километрах в трех от дома приезжих.

Вечер был теплый. Костры караванщиков помаргивали в до­лине, а жертвенные огоньки перед алтарями светились в окнах монастырей, молелен и частных домов. Бледная луна делила на части черноту изрытых ущельями гор — давящую массу Гима­лаев, стиснувших со всех сторон долину.

В голове у меня отпечатались сотни других «планет», на кото­рых мне довелось жить. Одни омывало пронзительно голубое море„ там торчали коралловые рифы и трепетали на ветру раст­репанные шевелюры пальм. Другие едва выступали из снега, являя на свет чахлые сосенки, мимо которых уходило в беско­нечность обледенелое шоссе Канады. Были еще «планеты», по­добные Нью-Йорку, сделанные из бетона и кирпича, с голово­кружительными скалами-домами и реками, по которым густо, словно машины по автостраде, шли суда. И вот вопрос: переходя из одного мира в другой, был ли я одним и тем же человеком? А если нет, что оставалось, а что уходило от меня?

Я чувствовал, что прожить столько жизней, в скольких местах мне пришлось побывать. Но сегодня вечером здесь, в долине, мои прошлые жизни ровным счетом ничего не значили. Я выбился из контекста, мое прошлое ничего не говорило здешним людям; было такое ощущение, будто я стартую в совершенно новом ка­честве, без друзей, без заслуг, без возраста, без ранга... ибо вряд ли стоило говорить королеве, что я не являюсь ее гостем.



«Джип» нырнул под арку внешней ограды, проехал по моще­ной аллее, окаймленной ивами, и остановился у внутренней огра­ды. Из тьмы вынырнули босоногие слуги с факелами. Внутрен­ний дворик я пересек в танцующем свете смоляных огней. По­блескивали тесаные плиты, ветви апельсиновых деревьев скло­нялись к лицу. Дворец показался мне поначалу пустым.

Меня ввели в комнату, в глубине которой виднелась темная лестница. Я огляделся. Оказалось, в помещении находилось че­ловек двадцать; их силуэты сливались с тенями у стен. То были слуги ее величества. Их повелительница находилась на втором этаже.

Я поправил «кадду», свою «аши кадду» («аши» означает «принцесса», а «аши кадда» — это элегантного вида церемо­ниальный шелковый шарф, который носит аристократия).

Личный секретарь королевы, круглоголовый тибетец в широ­ком кхо из тончайшего шелка, спустился с лестницы, чтобы про­водить меня к ее величеству. Я последний раз оглянулся на слуг: один из людей держал большую бронзовую чашу, в которой курились благовонные веточки можжевельника. Личный секре­тарь повел меня по длинному слабо освещенному коридору. Пол был устлан коврами, а на стенах виднелись красно-золотые ри­сунки.

Зала встретила меня запахом, напоминавшим ладан, и дым­ком американских сигарет. Это были парадные покои дворца. Теплый свет свечей и керосиновых ламп слегка подрагивал на лицах ассамблеи из двадцати человек; все сидели на подушках, покрытых великолепным ковром и леопардовыми шкурами, перед низкими позолоченными столиками. Гостями королевы были три ламы в алых тогах, похожие горделивой осанкой на кардиналов со старинной картины; четверо европейцев, личных друзей ее величества; секретарь-англичанин в таком же костюме, как Майкл Эйрис; два молодых знатных бутанца.

Расписанный и украшенный позолотой потолок поддерживали четыре красных столба. Стены тоже были расписаны и прида­вали покоям атмосферу комфорта и очарования роскоши, дале­кую от мраморной холодности, которая царит обычно в королев­ских приемных.

Когда глаза привыкли к полумраку, я наконец увидел коро­леву. Она сидела чуть в стороне от гостей, перед столиком с дву­мя большими бокалами. Рядом с ней был монах с таким тонким лицом, что казался воплощением святости. Женщина сделала мне знак подойти.

Я поклонился и подал ей свой шарф, а один из слуг принял мои подарки. Королева улыбкой поблагодарила меня и пригла­сила сесть рядом. Ее величество возвратила мне «кадду» в знак расположения.

Мое смущение возрастало с каждой секундой, ибо передо мной была не просто королева Бутана, страны моих грез, не женщина изумительной красоты.

На королеве было длинное узкое тибетское платье из пере­ливчатого шелка, без рукавов, с большим вырезом, и блузка с пышными буфами. В отличие от бутанок, которые коротко стригутся «под мальчишку», королева была причесана на тибет­ский манер: длинные косы собраны в корону, еще более подчер­кивавшую прекрасные восточные черты лица. Эта дань тибетской моде в одежде и прическе напоминала, что королева — сиккимка по происхождению. Ее мать, Рани Чуни, приходилась сестрой покойному махарадже Сиккима, где в среде аристократии пре­обладали тибетские обычаи и одежда. Родство через узы брака очень распространено в правящем классе гималайских госу­дарств, который ориентируется в утонченности нравов на Лхасу.

Нежное лицо — я бы даже сказал «лик» — королевы напоми­нало тончайший фарфор; на Западе обычно такими представля­ют себе японок. Однако обезоруживающая улыбка и живая искренняя реакция никак не напоминали сдержанные манеры японских женщин из высших слоев.

Обаяние королевы, я знал это, сочеталось с твердостью харак­тера, и в случае неудовольствия она могла быть столь же непрек­лонной и неприступной, как ее мать. Обменявшись несколькими банальными любезностями с повелительницей, я быстро понял, что она с интересом отнеслась к моей страсти к Бутану. Я пове­дал ее величеству, сколь долог и тернист был мой путь к ее коро­левству, как из-за Бутана я познакомился и полюбил прилегаю­щие к Тибету гималайские края.

Королева, как и ее невестка Тесла и покойный брат Джигме Дорджи, прекрасно говорила по-английски. Она знала даже не­сколько слов по-французски и добавила, что часто ездит во Францию. Я, однако, знал, что из европейских стран она предпо­читает Швейцарию.

Королева была прекрасно осведомлена обо всем, что проис­ходило в Бутане, в том числе о деталях технологической револю­ции, которая началась в стране под руководством ее супруга. Не так давно в Тхимпху разбили виноградники — опыт оказался удачным. Тхимпху и Паро привыкали к мельканию «джипов» и грузовиков, а что означает переход на автомобильный транспорт в ее стране, ясно каждому.

Наш разговор перешел на историю Бутана. Королева и монах, сидевший с ней рядом, поведали мне о нескольких сражениях, выигранных у тибетцев в XVII веке.

Монах говорил по-тибетски, королева временами дополняла его по-английски, и переде мной разворачивалась картина прошлого, теснейшим образом связанного с современностью; рас­сказ как бы придал новый облик крепости Паро, чей силуэт, об­литый серебром лунного света, вырисовывался за окнами коро­левского дворца. Во время разговора несколько раз возникало название «Пунакха» — там до недавнего времени помещалась столица государства. Упоминались также Тонгса, Джакар и Ташиганг — крепости Восточного Бутана. Для меня в этих име­нах крылась тайна недоступных районов, лежащих по ту сторону Черных гор. Я сказав, что мечтаю попасть туда, но эта завуали­рованная просьба повисла в воздухе.

Какое-то время спустя я покинул столик королевы. Она спро­сила, что я буду пить. Я попросил апельсиновый сок, хотя тут же стояла бутылка отличного виски. Но апельсиновый сок все же больше приличествовал случаю. За это десятилетие я познал цену терпению и понял, что иногда имеет смысл повременить...

Королева поднялась, давая знак, что пора переходить за большой стол. Отсутствие протокола, очарование королевы и некоторая доза виски быстро создали уютную, я бы даже сказал, интимную атмосферу. Ничего экзотического в нынешнем вечере не было хотя все было невероятно — начиная от убранства ком­наты и кончая составом гостей. Была пожилая чета датчан и один франко-американский джентльмен — близкие друзья ко­ролевы. Их присутствие показалось бы стороннему глазу столь же удивительным, как и тога монаха. Ужинали при свечах — на сей раз не из снобизма, а по необходимости. Присутствующие сидели на стульях; пока это была единственная уступка запад­ному этикету, не считая виски, ножей и вилок.

Мне выпало место рядом с милейшим ботаником-японцем. Он уже два года провел в Паро под покровительством королевы, изучая местную флору и возможности сельского хозяйства. Ока­залось, что он единственный иностранец, побывавший во всем Бутане. Ботаник дал мне множество сведений о центральной и восточной частях страны, куда я надеялся попасть. Да, сейчас больше, чем когда-либо, мне хотелось очутиться в этих отъеди­ненных долинах, где, судя по описаниям Пембертона, было мно­жество интереснейших крепостей и монастырей. Японец подроб­но рассказывал о том, как опасен и труднодоступен путь туда, упомянул, что жители этих долин говорят на другом диалекте, а архитектура крепостей иная, чем в Тхимпху и Паро.

Я покидал дворец, горя желанием немедленно в одиночку двинуться на восток. Но разрешения я все еще не имел. Коро­лева, правда, была весьма любезна, но она не предложила мне своего покровительства. Ее величество лишь пригласила меня по­сетить с остальными друзьями монастырь в Тактсанге.

— Будут хорошие лошади и много слуг,— заметил Майкл Эйрис.

Чуть погодя он описал мне поразительный кортеж, сопровож­дающий королеву во время каждой ее поездки. За неделю до мо­его прибытия он ездил с ней в долину Ха, недалеко от Паро, на западной границе Бутана. Процессия потратила два дня на то, чтобы одолеть 40 километров. Королеву и ее гостей окружала свита более чем из 100 чиновников и слуг. В каждой долине к кортежу присоединялись группы крестьян. Для ночных привалов разбивали роскошнейшие шатры, причем предварительно место аккуратно разравнивали и сажали цветы. Днем королевскую до­рогу затеняли срубленными в соседнем лесу деревьями, которые втыкали на обочине. Монахи выходили из монастырей в молит­венной одежде и приветствовали проезжавшую королеву. По­всюду, едва она появлялась, начинался праздник.

Я не был поэтому удивлен, когда утром за мной прибыли 10 слуг и столько же лошадей и мулов во главе с камергером. По­началу меня еще с несколькими гостями королевы довезли до узкой горловины, где начиналась долина Паро. Оттуда вверх поднималась скала, на вершине которой стоял монастырь «Лого­во тигра».

Джон Клод Уайт побывал там в 1906 году, и мне нечего до­бавить к его описанию: «Главный храм помещается в расселине вертикальной скалы высотой 600 метров. Более причудливо рас­положенного строения мне не доводилось видеть... Единственный путь ведет по узенькой тропке, а затем по цепи лестниц, причем один неверный шаг грозит низринуть вас' в глубочайшую про­пасть».

В моем случае все произошло в точности как у Уайта, разве что королева строго-настрого наказала слугам беречь нас. Каж­дые полчаса подъема делали привал и подавали свежий апельси­новый сок. Когда мы добрались наконец до монастыря, там ждал накрытый стол и четыре перемены блюд: рис по-китайски с яйца­ми, несколько сортов мяса, цыпленок под соусом карри и круп­ные персики. На мой вкус, поездка слишком напоминала воскрес­ную экскурсию у меня на родине, а разговоры спутников не по­зволили в полной мере насладиться атмосферой покоя. Храм как бы парил в воздухе, облегчая человеку размышления о бренности жизни.

Теперь каждое утро в Паро я уходил осматривать новый мо­настырь или крепость. По большей части отправлялся один, ино­гда за мной вел под уздцы горную лошадку насупленный паре­нек. Так я побывал в большой цитадели Дукье. Двадцать лет назад эта твердыня, запиравшая вход в долину Паро из тибет­ской долины Чумби, полностью выгорела. Остались лишь зубча­тые башни и толстые стены, сложенные из обломков скал. Пять башен уступами спускались вниз и стерегли крытый проход к ис­точнику. Раньше это была единственная дорога из Тибета в эту часть Бутана. Высокие кипарисы росли вокруг бастионов, скры­вая несколько домиков, в которых жили слуги.

Естественно, я не оставил без внимания дзонг Паро — тита­ническое неприступное сооружение прямоугольной формы, внутри которого теснятся бесчисленные молельни. Построенная в конце XVI века, эта крепость имеет зал для торжественных собраний, «превышающий разменами тот, что я видел в лхасской Потале», как замечает Уайт. Это и впрямь необыкновенно величественное сооружение.

На шестой день я вернулся в Тхимпху, оставив в памяти фе­ерическую картину долины Паро, шарм королевы, подъемный мост, цитадель, круглые башни Дукье и сказочный силуэт «Лого­ва тигра». Как и в первый день, лучники состязались возле кре­постных стен.

И вновь встреча с личным секретарем его величества. Спина у Дашо все еще болела после памятного падения со слона. Он сказал, что готовится к поездке во внутренние районы страны. Я тут же возобновил разговор о путешествии на восток и для придания веса сообщил, что был на приеме у королевы и говорил с ней об этом.

Сердце у меня ушло в пятки, когда Дашо Дунчо начал терпе­ливо втолковывать, что, видимо, я не очень хорошо себе пред­ставляю все и должен извинить хозяев за то, что в стране еще мало гостевых домиков, отелей и прочих удобств, а посему по­ездка во внутренние районы абсолютно невозможна. Я со своей стороны вновь попытался прояснить недоразумение: я терпеть не могу гостевых домиков, отелей и туристов. Я не только готов, я просто умираю от желания выступить пешком, один, ну, может, с помощником. Я обожаю спать где придется.

—У меня с собой походная койка, — добавил я.

Дашо улыбнулся.

—Есть палатка, медикаменты, примус и все остальное...

Мне показалось, что чаша весов уже склоняется в мою сторо­ну, но тут с упрямством человека, вышедшего невредимым из та­кой передряги, как падение со слона, придворный чиновник по­вторил, что о походе в глубь страны не может быть и речи. Серд­це опять упало, но я храбро пустился в описание моей эпопеи в Мустанге. Когда я закончил, Дашо встал и, ни слова не говоря, начал прицеплять к поясу меч.

—Ну, пожалуйста, только до Бумтанга, — умолял я. — В Тонгса, Бумтанг, и все. Мне так хочется взглянуть на вашу родную деревню!

Слабая реакция.

— Я еду к теплым источникам, — сказал раздумчиво Дашо. — Это в четырех днях пути от деревни...

Теплые источники! Я подумал о Виши — минеральные воды, это чудесно. Курс теплых ванн после падения со слона...

— Вам понадобится повар, — продолжал Дашо. — Но это не просто. Видите ли, в Бутане не знают европейской кухни. У нас здесь нет шерпов, как в Непале.

— Мне все равно! — откликнулся я, добавив, что любой шер­па, даже годами сопровождающий экспедиции англичан, осваи­вает кулинарное искусство в пределах умения открывать кон­сервные банки. А в Тхимпху как раз есть шерпа, который служит поваром в доме приезжих.


—Он может пойти со мной?

Вопреки ожиданиям лицо Дашо осветилось. Очень хорошо, он постарается уладить это.

— Вам еще потребуется кашаг.

— Кашаг?

В Тибете это слово означает «правитель». Дашо объяснил:

—Так мы называем дорожную грамоту, которую вы должны будете предъявлять главам всех крепостей по пути. Без нее вас никуда не пустят.

Я покидал дворец на крыльях. Итак, я получу разрешение, может, даже через несколько дней, обещал Дашо! Но, вернув­шись в бунгало, я вдруг вспомнил, что ведь Дашо говорил о сво­ем отъезде. А вдруг он забудет про меня?!

Он не забыл. Ровно через двое суток меня пригласили к нему в кабинет. Я бросился в дзонг, ставший для меня, как и для всех бутанцев, олицетворением власти.

Внутри крепости смешались все ранги, титулы и звания. Я про­шел кордегардию, поднялся по лестнице и отодвинул занавес. Из окна приемной видны были монахи, спешившие по своим бо­гоугодным делам, посыльные из королевской свиты с мечами на боку и министры в красных шалях. Дзонг кипел жизнью.

Дашо повернулся ко мне с улыбкой.

—Ваш кашаг, — сказал он, протягивая конверт. — Вот также
телеграфные уведомления, которые я послал в дзонги Вангдупротранг, Пунакха, Тонгса и Джакар.

Телеграммы гласили:

«Господин Пессель, французский гражданин, приехавший в Бутан самостоятельно, посетит ваш дзонг. Просьба оказать ему всяческое содействие».

Невозможно было поверить собственным глазам! Дашо ска­зал, указывал на конверт с кашагом:

—Это вы будете предъявлять всем тримпонам (властителям закона).

Письмо, написанное по-тибетски и скрепленное королевской печатью с изображением двух драконов вокруг молнии, гласило:

«Господин Пессель является французским гражданином, пу­тешествующим по Бутану самостоятельно. Надлежит обеспечить его транспортом. Разрешается реквизировать оседланную лошадь для себя, а также вьючных животных и носильщиков по потреб­ности. Предлагаю споспешествовать его миссии и поставить ему необходимое продовольствие и фураж по правительственным расценкам».

—Без этого письма в глубинке вы не получите ни провиан­та, ни лошадей, — пояснил еще раз секретарь. — Продукты пита­ния находятся только на складах в дзонгах, а крестьяне не ме­няют продукты на деньги.

У меня в руках было волшебное слово: «Сезам, откройся!» Подобную дорожную грамоту тибетцы называют «лам йиг», и без нее поход по Гималаям немыслим. Не получив «лам йига», Свен Гедин девять лет бродил по Тибетскому плоскогорью, покрыв несколько тысяч километров и осторожно обходя заставы, но так и не достиг заветной цели — не попал в Лхасу. Без «лам йига» в Гималаях вы мертвый человек. Такой порядок завели в коро­левстве суровые администраторы, сидящие в высоких замках и карающие за невыполнение указов.

Этим, строго говоря, объясняется тот факт, что тибетцам и бутанцам так долго удавалось оставаться в изоляции, отгоняя от своих рубежей иностранных визитеров. В запретное королев­ство пускали только редчайших счастливчиков, заручившихся дорожной грамотой; еще реже туда проникали через границу смельчаки под чужой личиной, если их не ловили.

Я уже знал, что немыслимо избежать бдительной проверки и мне придется предъявлять кашаг во всех дзонгах. Вместо евро­пейского приветствия «как поживаете?» в Гималаях спрашивают: «Кто вы такой?» Кашаг, врученный мне Дашо, отныне был моим паспортом, его могли потребовать во всякое время дня и ночи. Без него я не получу даже горсти риса.

Я уже готов был прыгать от радости, когда вдруг вспомнил, что в мои планы входил поход по всему Бутану. Право слово, после десяти лет томления я просто обязан осмотреть здесь каж­дый дзонг. Вовремя сообразив, что репутация хороших диплома­тов числится за бутанцами не зря, я с невинным видом обратился к Дашо.

— Когда я доберусь до Бумтанга, за спиной окажется добрая половина страны. Может, мне имеет смысл возвратиться иным путем — скажем, через Ташиганг и восточную провинцию?

Дашо потер спину. Он, похоже, не следил за ходом моей мысли.

— От Бумтанга до Ташиганга я доберусь довольно быстро, после этого поверну к границе и вернусь в Индию через Ассам.

Повисла долгая тишина.

—Это будет долгий и утомительный поход, — сказал наконец секретарь. И улыбнулся.

Я тут же согласился.

—Не знаю, хватит ли сил дойти до Ташиганга, но попробо­вать стоит, — добавил я застенчиво.

В самом деле, маршрут пролегает на протяжении 650 кило­метров по самым труднодоступным и неисследованным частям Гималайских гор.

—Вам следует помнить, что сейчас период муссона, дороги размыты, реки вздулись...

Черт, я совсем забыл про муссон! Можно себе представить, во что превратились караванные тропы, узкие тропинки и сумасшед­шие ручьи — они низвергаются с гор, снося целые поля, дерев­ни, мосты, затопляя броды. Восточный Бутан, как мне говорили, самая влажная часть Гималайского района, ведь Черапунджи ле­жит всего в ста километрах. В иные годы здесь выпадают за три месяца дождливого сезона тонны воды. Муссон только начинался.

К счастью, я не знал тогда, что муссон 1968 года будет самым обильным с начала века. Тонны воды, а у меня нет с собой даже зонтика...

—Вы не могли бы на всякий случай вписать Ташиганг в мой кашаг? — закинул я удочку.

Против обыкновения Дашо Дунчо покорно добавил Лхунци и Ташиганг в дорожную грамоту. Думаю, он не сомневался, что я не рискну забираться в такую даль.

Я почти обезумел от счастья. Пусть не удастся обойти всю страну, но я получил на это разрешение!

—В крепости Ташиганг есть рация, — сказал Дашо. — Если вы туда доберетесь, я передам, чтобы вас пропустили в Индию через восточную границу.

Верно, ведь разрешение на пересечение «внутренней границы» истекало через две недели, когда я никак не смогу оказаться в Бумтанге. С дрожью в голосе я признался в этом Дашо Дунчо, но мне уже удалось обрести верного друга в его лице. Бюрокра­тизм не успел еще свить гнездо в дзонгах короля-дракона.

—Вы можете оставаться здесь сколько пожелаете, — сказал Дашо, протягивая мне руку,— у нас ведь свободная страна.

Муссон, о котором я позабыл, дал себя знать при выходе из дзонга: дождь лил как из ведра. Но я не чувствовал ни струй, сбегавших по моему лицу, ни насквозь промокших костюма и бо­тинок. Главной заботой было сохранить в целости кашаг. Я за­прятал его поглубже во внутренний карман и на всякий случай зашпилил булавкой. Неужели все политические и дипломатиче­ские препоны позади? Будем надеяться. Пора переходить к дей­ствиям.

Вернувшись в гостевое бунгало, я разделся и вытянулся на постели. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Все изменилось. Я поглядел на багаж. Действительно ли все готово для хождений по лабиринту внутреннего Бутана? Теперь это предстояло совер­шить наяву, а не в ночных мечтаниях.

Дождь неотвязно барабанил по крыше домика. Скоро, очень скоро у меня будет над головой лишь тонкий нейлон палатки... Пожалуй, это можно было сравнить с выходом в бурное море на утлой ладье, только здесь вместо рифов торчали скалы, а джунг­ли скрывали предательские пропасти и бешеные ручьи. Предсто­ит мобилизовать всю выдержку и упорство, чтобы методически карабкаться по кручам, спускаться в ущелья, мокнуть под дож­дем, и так изо дня в день.

Закралось сомнение: а по плечу ли мне все это? Сумею ли я «приспособиться к самым неблагоприятным атмосферным воздей­ствиям»? Буало, напомню, командовал хорошо снаряженной экс­педицией из 120 человек. Он был достаточно опытен, чтобы вы­брать сухой сезон, и все-таки путь от Ташиганга до Тхимпху за­нял у него два месяца. К тому же он жил 130 лет назад, когда «джипы», самолеты и кондиционеры еще не успели ослабить че­ловеческую конституцию. И тем не менее он собственной рукой записал, что «Бутан в целом представляет собой череду самых высоких и труднодоступных гор на всем свете».

Эти горы не изменились за прошедшие века, здесь не добави­лось удобств. Капитан Пембертон уточнял, что тяготы дороги вы­нуждали его отдыхать по два дня после каждого дневного пере­хода. Всю злободневность его записок я понял только теперь, перестав удивляться, казалось бы, странному факту, что един­ственным «путеводителем» по стране является рукопись стотридцатилетней давности.

У Джона Клода Уайта, как и у Пембертона, был мощный эс­корт из тренированных индийских солдат; он даже взял военный оркестр в оба своих похода по Бутану! У меня таких возможно­стей не было. Придется даже отказаться от скромного минимума, который я считал необходимым во время прошлых путешествий по Гималаям. Не было даже подходящей обуви, настолько не­сбыточной мне казалась мечта о длительном пребывании в Бутане.

Несколько иностранцев, которые после Уайта осмеливались отклоняться от проезжей дороги, были все без исключения коро­левскими гостями. В Бутане это означает, что перед ними рас­стилали красный ковер, предоставляли королевских лошадей и поваров, специально выписанных из Индии, европейскую пищу, апельсиновый сок и дружную помощь местных властей. За эти две недели у меня было время убедиться, что я — самостоятель­ный путник, а посему не могу рассчитывать не только на помощь, но даже на сочувствие. Хотя, с другой стороны, именно это поло­жение меня и привлекало.

Как выяснилось, почти все бутанцы говорят по-тибетски. Без переводчика мне удастся узнать бутанцев лучше, чем путешест­вовавшим до меня. Нечасто в наш век выпадает такая роскошь — шагать по чужой стране куда глаза глядят дни, недели, месяцы. Здесь, кроме всего прочего, у людей нет предвзятого мнения по отношению к европейцам — неизбежного следствия колониа­лизма.

Да, все это так, но предстоящий дальний путь никак не на­зовешь прогулкой. Вспоминая перипетии прошлых походов по Ги­малаям, нельзя было сбрасывать со счетов опасности, которым подвергается одинокий путник в горах. Малейшая болезнь или неудачное падение могут означать гибель. Малярия и прочие хво­робы, начиная с ветряной оспы и кончая чумой,— заурядная вещь в Бутане. Здесь еще свирепствуют проказа и болотная лихорадка, а о прививках во многих местах никогда не слышали. В 1968 году в Бутане жили два врача на почти миллионное население: один молодой индиец, только закончивший курс, и немец-миссионер, открывший лепрозорий. Причем оба они находились далеко от тех мест, куда я направлялся...

Попытался отогнать эти мысли и не думать о физическом ис­тощении, которое способно вызвать будущее предприятие.

Ночевать буду в крепостях, возможно, вместе со слугами, и в поте лица тянуть груз наравне с носильщиками. Я всегда желал повернуть стрелки часов вспять и пожить в мире детских книг с картинками. Ребяческая фантастическая мечта, похоже, долж­на была осуществиться именно сейчас — с запозданием, но зато в полной мере. Где еще на земле сыщутся обитаемые крепости и гостеприимные монастыри!

Я с трудом представлял себе жизнь в сердце гималайского королевства, где даже не было газет, чтобы сообщить придвор­ным лучникам о том, что где-то во внешнем мире люди запустили стальную стрелу на Луну.

Не с кем было разделить сомнений. Все решения приходилось принимать самому и самому же терпеть их последствия. Каждый шаг мог стать необратимым... Чтобы подбодрить себя, решил пе­ресчитать болезни, которые не могу подхватить в пути: против них я получил прививки. Потом проверил список лекарств (за­мечу сразу, крайне скудный в сравнении с тем, что должен был бы иметь). Но багаж и так перегружен якобы необходимыми ве­щами.

Ладно, нет в мире непригодных для жизни мест. Человек мо­жет существовать практически в любых условиях. В конце кон­цов живёт же в Бутане миллион людей, авось сыщется место и еще для одного.

Я вспомнил о камнепадах. Если обломки не застревают в гус­той растительности, то непременно скатываются на тропу, где, вполне вероятно, могут прийти в соприкосновение с моей головой. Но от этого нельзя застраховаться. В предыдущих походах мне удавалось избежать классических опасностей, поджидающих пут­ников в горах. Быть может, судьба 10 лет удерживала меня от подобной участи? Теперь жребий брошен, и возможная гибель будет исключительно делом собственных рук. Жаль только, не смогу рассказать обо всем увиденном...

Черные мысли быстро рассеиваются, когда идешь с хорошим напарником, но в одиночестве они неотвязно буравят голову. Спу­стя какое-то время я рискнул поведать помощнику повара, что опасности пути не дают мне покоя; он принял это очень сочув­ственно и просто ответил: «Ты, наверное, сошел с ума». Подобное замечание было исполнено глубокого смысла. Рыбаки с берегов Средиземноморья тоже выходят из гавани, только когда море спокойно. При плохой погоде положено сидеть дома.

Все. Надо перестать хандрить и заняться подготовкой к нелег­кому походу: предстоит питаться, готовить пищу и иметь подхо­дящее обмундирование. Необходим был помощник, он же повар и мастер на все руки. Немыслимо двигаться одному в такую даль, где рельеф превращает любое перемещение в тяжкое и опасное предприятие.

Дашо Дунчо упомянул о бутанском шерпе; этот человек дол­жен быть в курсе привычек европейских восходителей и знать особенности Гималаев.

Его звали Норбу, он служил помощником повара в доме для приезжих в Тхимпху. Я познакомился с ним в первый день при­езда. Нельзя сказать, чтобы он понравился мне сразу, но выбора не было. К тому же его отрядил Дашо Дунчо, так что вообще не могло быть никаких разговоров.

Я начал с детального обследования прилавков на столичном рынке (там торговали в основном тибетцы). Были тибетские чу­бы и бутанские кхо, сапоги из ячьих шкур, разукрашенные тибет­ские пояса, упряжь для пони, деревянные седла, церемониальные белые шарфы, луки со стрелами, молитвенные флаги всех разме­ров, плитки тибетского чая, бычьи пузыри с прогорклым маслом, медные колокольцы, жировые лампы из серебра и парчовые по­зументы.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...