Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 14 страница



У ньерчена в крепости жил сын, плотного сложения подросток лет шестнадцати. Войдя к нам, он робко сказал, что знает не­сколько английских слов, потому что король послал его учиться в школу в Калимпонг, и он был бы рад поговорить по-английски. Я охотно согласился, заметив при этом, что немного пищи доба­вило бы прелести нашему разговору. Юноша извинился за от­сутствие отца, подозвал слугу, велел проводить Тенсинга на отцовскую кухню и дать ему риса и яиц.

Я поблагодарил. Юноша опустился рядом, внимательно раз­глядывая камеры.

— Можете меня сфотографировать? — спросил он после дол­гой паузы.

Я пообещал, и он начал расспрашивать о путешествии.

—У нас здесь все старое, зачем вы приехали?

Я объяснил, что меня интересует именно старина и что я дав­но мечтал приехать в Бутан.

Он явно не понял.

— Вы хорошо говорите по-тибетски.

Я поблагодарил за комплимент. — А зачем вам говорить по-тибетски?

И вдруг:

—Мой брат очень хорошо играет, хотите послушать его?

Я согласился сделать это, но только после еды. Тут мой юный гость поднялся и, прежде чем переступить порог, сказал, что в школе он учился в 7-м «Б», и спросил, есть ли седьмые «Б» во Франции. Ответ его очень обрадовал: всегда приятно сознавать, что у тебя есть коллеги в других частях света.

Час спустя появился Тенсинг с дымящимся блюдом риса. Из кармана он извлек четыре яйца и попросил показать, как их жарят.

Я забеспокоился:

— Как же так, мне сказали, что ты умеешь готовить!

— Умею. Я умею варить рис.

Этим ответом он полагал исчерпать тему. Все очень просто: мой повар умел варить рис. Рис, и ничего более. Абсолютно ни­чего! Его это не смущало, поскольку ничего иного он не ел.

Не без отвращения я отправился на кухню, где познакомил его с «черной штукой» — так мы стали именовать перец. Вместе с банкой карри, бутылкой кетчупа и пачкой горчицы в по­рошке он составлял все приправы, которые я захватил в поход. Так что, не считая пряностей, которые можно было раздобыть на месте, «черная штука» и «желтая штука» (горчица) сделались вскоре похоронным аккомпанементом гастрономическому фиаско, которое я потерпел в Бутане. Да, была еще «белая штука» — разновидность пальмового масла.

Я показал Тенсингу, как класть немного «белой штуки» на сковородку, потом разбить яйца, добавить «черной штуки», соли и жарить. Обескураженный сложностью всех этих кулинарных манипуляций, Тенсинг сказал мне — и это была чистая правда:

—Лучше уж вам самому ее делать!

Так я и поступил, а Тенсинг, передавая мне необходимые ингредиенты, заметил, что было бы хорошо запастись сушеным мясом.

По возвращении в комнату Тенсинг вытер тарелки и вилки своей рубашкой, становившейся, увы, все грязнее и грязнее. Во­преки логике Тенсинга тарелки не стали от этой операции чище! Подбирая последние кусочки яичницы, я с умилением предался воспоминаниям о Калае, поваре-непальце, который ходил со мной в район Эвереста, а потом в Мустанг. Какие он делал пель­мени, когда снаружи бушевал дождь! Какие он пек пирожки на леднике! А его пироги — хотя первый представлял собой смесь шоколада с чесноком...



Приход старшего сына ньерчена с тибетской гитарой не очень скрасил мой обед.

Я добавил еще немного «черной штуки» и, проглотив послед­ний кусок, тотчас встал, дабы изгнать из памяти воспоминания о том, что я ел.

Следующим утром на рассвете вопреки всем ожиданиям явил­ся крестьянин, посланный тримпоном, чтобы отвести нас в Пуна-кху. Сидя на пороге, он смотрел, как мы одеваемся, потом с удивлением стал разглядывать мой спальный мешок. Удивление его возросло еще больше, когда он узнал, что мешок набит пухом. А когда он увидел сверкающие кастрюли, то тут же заявил, что нам придется платить по особому тарифу.

Тенсинг стал энергично защищать мои интересы, продолжая складывать багаж. Несколько чемоданов и узлов мы оставляли на месте. Времени готовить завтрак не было. Я вскрыл банку консервированного супа и должен признать, что в холодном виде, да еще натощак это не деликатес. Властитель закона следил за нашим отъездом с привычным безразличием.

Владелец горных лошадок громко прикрикнул на них, ибо животные осквернили священный чортен, обойдя его против часо­вой стрелки, а это большой грех. Мы попятились назад, и, пока мы так маневрировали, вьючная лошадь и мой пони вдруг исчез­ли, словно растворившись в прозрачном воздухе.

Посмотрели направо, налево, побежали туда, обратно, взоб­рались на холм, оглядели окрестности, спросили проходящего монаха; набегавшись вдосталь, мы уже собирались плюнуть на всю затею, как вдруг заметили позади рощицы маленький домик. У ворот амбара лежали наши сложенные вещи, стояли рассед­ланные лошади, а проводник спокойно завтракал. Он прошел ровно 250 метров.

Я устроил скандал. Жена нашего караванщика в ответ улыб­нулась— это была очень красивая женщина... Вскоре подпруги были затянуты, седла покрыли красными ковриками, на шею животным повесили колокольцы, и через минуту мы уже трусили на север к реке. Тенсинг ехал сзади, почтительно придерживая мои камеры.

На берегу реки остановились возле монастыря с двумя де­ревьями фантастических размеров. Сторож позволил осмотреть изящные барельефы в нишах на внешней стене здания.

Возле лошадей нас ждал глухонемой мальчик лет семи. Доро­га теперь шла по кромке берега Мачу. В разгар муссона река превратилась в ревущий поток шириной 50 метров, чьи грязно-молочные воды, переполненные илом и песком, алчно лизали бе­рег. Солнце жарило вовсю. Каждые 100 метров берег сбегал вниз, образуя дивной красоты песчаные пляжи, напоминавшие взморье. В довершение картины жесткая трава трепетала на пе­счаных дюнах, полумесяцем окаймлявших пляжи. Если не смотреть на окрестные горы, можно было вполне вообразить себя в Сахаре.

Лошади вязли в нагретом песке. В ущелье было нечем ды­шать, словно в печке. Пляжи созданы для отдыха и полуденной дремы, а не для марш-броска...

Я слез с лошади: дорога была ровной, а деревянное седло, несмотря на положенный сверху коврик, оказалось чертовски не­удобным. В прежних походах по Гималаям я редко двигался вер­хом, и, поскольку в дальнейшем на эту роскошь рассчитывать не приходилось, надо было тренировать ноги. Уже скоро три года, как они служили мне декоративной принадлежностью, годной лишь на то, чтобы нажимать на педаль акселератора, а при слу­чае — на тормоза. И сейчас это хорошо давало себя знать: ноги вдруг начинало ломить в самых неожиданных местах и, как обычно, не вовремя.

А что, если искупаться? Для Тенсинга это могло бы стать полезным крещением — он окунется впервые в жизни.

После трех часов ходьбы сделали привал на одном из уютных пляжей. Тело у Тенсинга оказалось чистым, зато на своем я об­наружил невероятное количество дорожной пыли. Вода была ледяная в буквальном смысле: поток вырывался из-под ледника километрах в пятидесяти выше. Купание прошло благополучно, хотя я лязгал зубами от холода.

Тенсинга разморило на солнце. Лошади разбрелись щипать траву, а караванщик исчез. Глухонемой ребенок, естественно, не мог мне ответить, надолго ли. Давно пора в путь. Не за тем я приехал на край света, чтобы нежиться на пляже! И тем не менее в последующие месяцы купание в Мачу оставалось слад­ким воспоминанием. Название «Мачу» означает «матушка-река»: южнее, в Ассаме, индийцы называют ее Санкош за ленивый бег. Я жестами пытался послать мальчонку за караванщиком. Оказалось, тот прикорнул под кустом. Да, Христофора Колумба, как видно, из меня не получится: великий капитан вряд ли до­пустил бы подобную расхлябанность...

Дорога поднялась на довольно широкий карниз, кое-где вре­завшийся в скалу; часто встречались побеленные известью чортены и длинные молитвенные стены.

Мы двигались к Пунакхе. Сколько раз за эти десять лет я произносил это слово — первое бутанское слово в моей жизни! Во всех прежних атласах оно соседствовало с двойным кружоч­ком, уравнивавшим Пунакху в правах с остальными столицами. Оно было выписано такими же буквами, как Париж, Лондон и Вашингтон, но мне не удалось до 1968 года раздобыть хотя бы одну фотографию этого города. Четыре года назад Пунакха пе­рестала быть столицей, титул перешел к Тхимпху. Но в действи­тельности Пунакха по-прежнему оставалась зимней столицей страны, а Тхимпху делалась ею лишь на лето.

Солнце висело в зените, жара стала совсем невыносимой. Те­перь понятно, почему у стен Вангдупотранга могли расти кактусы и почему пунакхские монахи приводили лето в Тхимпху. Разница в температурах между двумя столицами зависит не только от перепада высот. Мачу в верхнем течении бежит по своего рода «долине смерти», природной печи, глинистые берега которой поглощают солнечные лучи и накаляют воздух настоль­ко, что там не собираются дождевые облака даже во время мус­сона. Зимой же Вангдупотранг и Пунакха превращаются, как мне рассказывали, в дивный рай, окруженный со всех сторон сугробами. В этой климатической аномалии возле снежных по­лей растут бананы!

Долина начала расширяться. Мы по-прежнему шли по песку, пляжи манили прилечь отдохнуть на берегу пенистой Мачу. Вне­запно за поворотом словно поднялся зеленый занавес — и воз­никла Пунакха.

Передо мной расстилалась плоская долина, покрытая нежной зеленью рисовых полей, среди которых были разбросаны редкие домики, в общей сложности пять-шесть, не более. Конечно, иную картину ожидаешь от столицы государства с населением почти в миллион человек.

Только подойдя ближе, я различил необычное великолепие дзонга. Он походил на какой-то фантастический каменный ков­чег. Воды Мачу омывали фундамент. Дзонг был выстроен на холмистом мысу, маленький рукав Мачу огибал его с тыла, так что стены со всех сторон были защищены водной преградой.

Чем ближе я подходил, тем грандиознее становилась твер­дыня. Она поднималась на высоту десятиэтажного дома над ре­кой и вытягивалась на 300 метров в длину. Пунакха казалась каким-то архитектурным наваждением. Город-чудовище выра­стал без перехода посреди пасторального пейзажа. Стены, слегка отклонявшиеся назад, делали крепость очень естественной, будто она была продолжением холма. Строгие линии всей массы лиш­ний раз доказывали, что бутанцы и тибетцы, пожалуй, самые умелые архитекторы Азии.

Ни в Китае, ни в Индии, ни в Юго-Восточной Азии нет соору­жений с такими строгими пропорциями. Как правило, храмы и здания там представляют собой нагромождение скульптур и украшений, не подчиненное потребностям внутреннего жизнен­ного пространства и общему рисунку. Если проводить различие между украшением и формой, то бутанская и тибетская архи­тектура окажутся в ряду самых изысканных и гармоничных в мире.

Использование чуть наклонных стен, окон разных размеров и линий кровли, подчеркнутых более темными фризами, — все это создает гармоничное противопоставление горизонталей и слегка отклоненных вертикалей.

Наиболее известная постройка тибетского мира — лхасская Потала, но дзонги Пунакхи, Паро и Тхимпху являются не менее великолепными памятниками строительного искусства. Более всего они поражают современностью своего замысла, особенно если вспомнить, что крепости были построены в XVI веке, а ведь стиль зародился в X—XII веках.

Вот она, легендарная столица, так долго бывшая закрытой для всех. Пунакха известна куда меньше, чем Лхаса. Даже се­годня можно пересчитать по пальцам ее редких посетителей. Страна Дракона не спешила открывать двери остальному миру.

Хотя четыре года назад король избрал официальной столи­цей Тхимпху, понадобится куда больше времени, чтобы лишить Пунакху ее прерогатив. Она по-прежнему насчитывает наиболь­шее количество монахов в стране. Я, однако, не удивился, что сейчас, в разгар лета, Пунакха оказалась практически пустой. В начале июня монахи дружно перебираются в летнюю столицу. Кстати, делают они это пешком — ночуют в крохотном монасты­ре, Чиме, чуть к северу от Вангдупотранга, а утром перевалива­ют через хребет на дорогу, ведущую в Тхимпху.

Рисовые поля кончились, и тропа уткнулась в подвесной мос­тик. Здесь лошадей пришлось оставить: переводить их по натя­нутым веревкам было рискованно. Пунакха неприступна, но в равной степени туда нелегко войти и с добрыми намерениями.

За три года до моего приезда Мачу подточила фундамент крепости и соединилась рукавом со своим притоком, окончатель­но отрезав дзонг от Большой земли. Подъемный мост из толстен­ных деревянных балок, казалось бы надежно укрепленный в каменных барбаканах, снесло разливом. В Пунакхе были спеш­но предприняты большие работы: укреплен фундамент, насыпаны высокие валы на берегу, но временный подвесной мост до сих пор заменяет прежние массивные сооружения, по которым сот­ни лет ходили в крепость.

Веревки отчаянно раскачивались, и идти по наложенным на них доскам было не самым приятным делом. Наконец мы ступи­ли на твердую почву, своего рода низкий остров с десятком до­мов и шестью лавочками из темных досок. Здесь жили чиновни­ки, предпочитавшие ночевать в семье.

В который раз уже я с удивлением констатировал, что воз­ле дзонга нет ни селений, ни даже слободы, а ведь Пунакха много веков была столицей. Город целиком помещался за кре­постной стеной.

У входа я спросил, где можно видеть тримпона. Мне ответи­ли, что властитель закона вместе с ньерченом отсутствует: летом дзонг вымирает. Из начальства остался только тримпон-рамджам. Титул рамджамов дается местным выборным руководите­лям, управляющим небольшими, входящими в юрисдикцию дзон­га районами. Обычно насчитывается пять-шесть рамджамов, двое работают в дзонге помощниками главного интенданта.

Здешний рамджам оказался высохшим старцем с седыми во­лосами. Он встретил нас традиционным равнодушием (с кото­рым я уже примирился) и, не предложив даже чашки чая или стакана воды, потребовал кашаг. Прочтя его, он отвел нам ком­нату в королевском бунгало на берегу реки. Очень хотелось есть, поэтому Тенсинг сразу же приступил к своему коронному номе­ру— приготовлению риса; кухня располагалась в хижинке ря­дом с домом. Рамджам исчез, а я отправился в лавки.

Приятный сюрприз: на прилавках стояли корзины с граната­ми; до сих пор мне не доводилось встречать эти фрукты в Гима­лаях. Грызя гранат, я продолжал перебирать вещи на прилав­ках. Неожиданно вошел рамджам. На сей раз он оказался куда приветливее и даже попросил сфотографировать его. Мы усло­вились, что после завтрака осмотрим дзонг.

Расплатившись с караванщиком и потрепав на прощание по головке его юного спутника, я зашел к Тенсингу. Он походил на черта, хлопочущего возле адского огня: щедрой рукой посы­пал варево черной, белой и желтой «штуками». Видно, поварской талант у него в крови! Если не считать, что рубашка, служившая полотенцем, совсем засалилась и вытирание тарелок мало что давало...

Наша штаб-квартира представляла собой большое шале, окру­женное садом за каменной стеной, в котором густо росла трава и яркие цветы. Старуха с беззубой улыбкой — сторожиха — при­шла взглянуть на мой багаж, дабы выяснить, кто я такой. Я не сумел сказать ей ни слова, поскольку в эту минуту появился Тен­синг со своим изделием и мы уселись за стол. Рис был абсолют­но безвкусный, несмотря на соль, перец и большие чашки с во­дой, в которой плавал порошок «карри». Из кармана брюк Тен­синг извлек нечто, живо напоминавшее шнурки для ботинок.

—Кушайте, это сушеное мясо, я купил его в Вангдупотранге.

Он не успел еще закончить тираду, как воздух в комнате за­полнился запахом гнилого мяса. Я поспешно вернул связку Тен­сингу, бормотнув что-то насчет того, что сушеное мясо еще недо­статочно просушилось.

—Зря, очень вкусно, — заметил мой спутник.

Я ответил, что не особенно голоден. Тенсинг разочарованно запихнул ремешки в карман и с аппетитом набросился на рис. Я последовал его примеру, хотя и с меньшим энтузиазмом. «Анти­завтрак» прошел в полном молчании. Разделавшись с пищей, я со старым рамджамом отправился осматривать дзонг.

Пройдя еще один висячий и столь же шаткий мост, мы ока­зались на маленькой платформе у громадного входа в крепость. Туда вели два марша крутых ступенек. В случае нападения ле­стницу разрушали, вход повисал высоко в воздухе, а колоссаль­ные ворота, усеянные стальными заклепками, закрывали.

По обе стороны ворот располагались маленькие тоннели, про­битые в толстой стене. Выше виднелись узкие бойницы, сквозь которые вели наблюдение за окрестностями. Центральная баш­ня Пунакхи насчитывала семь этажей и господствовала над всей долиной. Примыкавшее к ней четырехэтажное здание опоясы­вали ряды галерей на толстенных деревянных столбах.

Мы поднялись по очереди на все этажи, осмотрели молельни и залы собраний. Описание их заслуживает отдельной книги. Фрески, золотые и серебряные вазы, резные, покрытые позолотой статуи составили бы гордость любого европейского музея.

Оставив первый двор, мы с рамджамом перешли во второй, где оказалось еще больше молелен и зал, причем в каждой воз­ле стен стояли гигантские будды по 7—8 метров высотой. В об­щей сложности в дзонге насчитывалось 36 молелен и семь боль­ших зал, соперничавших убранством и размерами.

Словно Алиса в стране чудес, шагал я за своим гидом, ка­рабкался по шатким лестницам, углублялся в темные коридоры, заглядывал в окна или выходил на балкон, откуда открывался великолепный вид на реку. Золото, яркие краски, голубые ^и оранжевые потолки создавали впечатление затейливого калей­доскопа. За все время нам не встретилась ни одна живая душа. Казалось, я брожу по городу мертвых, отданному бесстрастным божествам и безмолвно ярившимся демонам. Дзонг походил на обитель духов, тантристский пантеон.

Двухчасовая прогулка закончилась в зале шириной 50 метров, где потолок поддерживал целый лес столбов. Это была южная оконечность крепости, выходившая на место слияния двух пени­стых потоков, где помещалась главная, хотя и не самая боль­шая зала дзонга — здесь в прежние времена заседало нацио­нальное собрание. Стены были изукрашены до самого потолка, а в центре устроен большой прямоугольный атриум. В нем на воз­вышении стоял трон в виде квадратной деревянной башни. Огромные занавеси из тончайшей парчи ниспадали сверху, слов­но рыбья чешуя.

Даже после дзонгов Паро, Тхимпху, Вангдупотранга и Симтока я совершенно не был подготовлен к великолепию и почти устрашающей пышности этой цитадели.

Понадобились бы недели, если не месяцы, для того чтобы ознакомиться хотя бы с частью сокровищ Пунакхи. Здесь были подарки, изготовленные крестьянами страны, пышные подноше­ния послов далай-ламы и бывших вассалов короля, все богатство бутанского искусства. Ремесленников-умельцев непременно по­сылали в Пунакху, где они исполняли заказы князей и лам. Ни­чего удивительного, что бутанцы, засев за крепкими стенами этой цитадели, осмеливались бросать вызов Тибету, ассамским князьям и англичанам в Индии.

Укрытая в жгучей долине, отрезанная со всех сторон зимними снегами и летними разливами, Пунакха выглядела абсолютно неприступной. И это не только впечатление, но факт: за всю исто­рию Пунакху никто не смог одолеть; вплоть до второй половины XX века она сопротивлялась нашествию технологической циви­лизации. Впрочем, последнее относится не только к Пунакхе, но и ко всему Бутану, выдержавшему искушение и сохранившему свои оригинальные формы правления, религии и искусства — все это в век, когда искусства и религии, не говоря уже о политиче­ской жизни, в большинстве стран подверглись либо влиянию заграничных идей, либо финансовой лихорадке.

Мы вернулись с рамджамом по шатким мостикам на площадь перед крепостью. Старик предложим зайти к нему на чашку чаю. Чай оказался не единственным напитком в доме, и к вечеру мой гид захмелел. Взяв меня за локоть, он стал показывать знаки своей власти: вытащил из ножен длинный меч и, не отрывая взора от стального клинка, торжественно произнес:

—Вот. Благодаря этой вещи никто не смеет перечить мне. И если я говорю «да», то так и будет.

Потом, достав со стены старое ружье, продолжил:

—Ну а если кто-то проявит строптивость, есть еще и это. Но меня все слушаются и говорят «спасибо». У нас не возникает трудностей.

Водрузив ружье на место, рамджам вдруг извлек из кармана своего синего кхо пистолет. Мне стало не по себе, и я начал уго­варивать старика положить оружие назад. Его власти здесь ни­что не угрожает, и я бесконечно восхищен им.

Вообще говоря, рамджам и в самом деле не обычный чинов­ник, а лицо, от которого зависят жизнь и благополучие тысяч людей, мир и покой целого края. В горной провинции, где не знают телефона, машин и полицейских патрулей, уважение к за­кону зиждется на почтении к властям и страхе перед наказа­нием. Оставшись один в крепости после отъезда тримпона, ста­рый рамджам должен был выступать в качестве единовластного судьи, сборщика налогов, почтмейстера, хранителя государст­венных складов. На его попечении были также цейхгаузы и ар­сенал крепости, он распределял земельные наделы крестьянам, и за все это держал ответ перед королем. Капитан, стоящий у руля области с населением 10 тысяч человек. Нелегкая задача! Я смотрел теперь на меч, ружье и пистолет не как на атри­буты устрашения, но как на символы власти. Кстати, когда ночью захлопывались тяжелые крепостные ворота, оружие мог­ло оказаться нелишним. В эту ночь, как и много веков назад, на верхушке учи устраивается дозорный с большим барабаном, а по опустевшему двору и галереям будут расхаживать страж­ники в шелковых тогах с перекрещенными на груди шарфами — королевская рать, воины гьялпо.

В Бутане денежный достаток не является целью жизненных устремлений, поэтому вполне естественно, что рамджам показал мне эмблемы своего ранга. Серебряный меч — главный атрибут здешнего престижа. Кроме меча, ружья и пистолета в набор официальных эмблем входят также шелковый мешок и кошелек. Два последних предмета рамджам осторожно извлек из боль­шого бумажного пакета бутанской выделки и с гордостью при­крепил их к поясу.

Жена рамджама, маленькая старушка с усталым лицом, по­давала на стол, заботясь, чтобы не пустел сосуд с рисовой вод­кой. Это зелье куда крепче ячменного пива «чанга». Сидя на ковре, подвернув под себя ноги, я пил ее маленькими глотками из серебряной чаши. Владелец меча и ружья уже сильно клевал носом и настоятельна просил меня пожаловать завтра утром на соревнования по стрельбе из лука, которые он решил устроить в мою честь. Лучшие лучники округи будут состязаться у подно­жия дзонга.

Не сомневаясь, что столь грандиозные замыслы родились в голове рамджама под влиянием рисовой водки, я очень вежливо попросил его не беспокоиться. Старик расстроился. Тогда я до­бавил, что завтра утром мне совершенно необходимо покинуть его гостеприимный чертог: Пунакха вымерла, мне не у кого по­лучить интересующие меня сведения, да и путь предстоит не­близкий. Два дня в Пунакхе ничего не добавили бы. Тут следо­вало прожить несколько месяцев.

Да, завтра на рассвете мы уходим. Я условился с совсем ра­зомлевшим рамджамом о верховой лошади; кроме того, он обе­щал дать носильщика и проводника: я непременно хотел осмот­реть два монастыря, лежащие на другом берегу Мачу.

Было уже далеко за полночь, когда я покинул дом рамджа­ма. Он заботливо отрядил мне в провожатые своего слугу с фа­келом, иначе я наверняка заблудился бы на пути от площадки лучников до своей резиденции.

Во тьме смутно угадывалось детское лицо Тенсинга. Спать мешали москиты. Закурив, я вышел на веранду. Луна обливала молочным светом заросший сад, все было безмолвно, и только рокот реки под стеной дзонга, высившегося словно утес, нару­шал тишину. Целый час я простоял так на пороге комнаты, гля­дя на цитадель и вопрошая мироздание.

 

ПОЗАДИ ЧЕРНЫХ ГОР

 

Сумерки сгущались, и ворота Вангдупотранга вот-вот долж­ны были захлопнуться, когда мы с Тенсингом, изнемогшие и вы­мокшие под дождем, прошли через калитку в кактусовой изго­роди. С шести утра мы медленно поднимались по склону над Пунакхой к монастырю Нгор. Я надеялся еще дойти до монасты­ря Тало, самого почитаемого в Бутане, но не понял проводника, и мы остановились буквально в часе ходьбы от него.

Нгор, впрочем, тоже оказался интереснейшим местом. Мона­стырь стоял на карнизе высоко над долиной Мачу в окружении сосен и затейливо покрашенных домиков.

Покинув священное место бутанского ламаизма, мы продол­жили путь по западному берегу Мачу. И тут нас застигла жут­кая гроза. Молнии пронзали завесу воды, а сильнейший ветер едва не сбивал с ног. Горы окутались тучами, тьма упала средь бела дня. Бутан называют Страной дракона, поскольку здесь верят, что гром испускает дракон, мчащийся по небесам (тибетское слово для обозначения грома в буквальном переводе озна­чает «глас дракона»); некоторые историки полагают, что Бутан обязан своим наименованием частым здесь грозам.

Мы переночевали в Вангдупотранге и стали готовиться к походу на восток. Ньерчен наконец-то вернулся в крепость. Взяв тяжелую связку ключей, он повел нас к амбару внутри дзонга. Королевские печати скрепляли створки дверей. Взломав их, ньерчен зашел в амбар в сопровождении слуги. В руке у того была деревянная мера и круглая палочка. Слуга наполнял меру ри­сом, разравнивал палочкой и вел счет, высыпая содержимое в подставленный Тенсингом мешок. Мой кашаг позволял покупать рис по государственному тарифу. Кроме ньерченов, никто не продал бы мне риса, а если и сделал бы это, то заломил бы су­масшедшие деньги.

У властителя закона я попросил подготовить на завтра четы­рех лошадок или мулов. На них мы навьючим шесть тюков с багажом и провизией. Тримпона я нашел в центральном поме­щении дзонга. Стены его были увешаны мечами, тремя устра­шающими кнутами и двумя мерами, очень похожими на ту, ко­торой пользовался ньерчен. Но здесь это были чаши правосу­дия. С легкой улыбкой властитель закона показал мне орудия своего труда.

Вечером ньерчен пригласил меня отужинать с ним и его сыновьями. Блюда были очень простые, типично бутанские — их подают и в крестьянском и в господском доме: рис с овощами и множеством чашек чая, сдобренного маслом. Ньерчен, дородный человек с благодушным лицом, рассказал мне о своей карьере. Он много лет прослужил в королевской свите в Тхимпху, прежде чем получил назначение на свой нынешний пост.

После ужина хозяин показал мне различные бутанские меры веса. Старший сын заметил, что на все важные должности, та­кие, как властитель закона и главный интендант, люди назна­чаются эдиктом короля.

— Тут как повезет,— уточнил молодой человек.— Если вы понравитесь королю, значит, все в порядке.

Следующее утро выдалось солнечным, верхушки гор над Вангдупотрангом приветливо золотились. Властитель закона, главный интендант, десятка два монахов и закованный узник вышли пожелать нам счастливого пути.

Вьюки укрепили на трех мулах; операцией командовал крепкий старик в красно-синем халате. Это был Вангду, богатый крестьянин, отряженный тримпоном нам в проводники. Извозная повинность является одной из многочисленных отработок нату­рой в пользу короля и называется «улаг». Каждый крестьянин обязан выполнить улаг, предоставив дзонгу своих лошадей и себя самого.

Вангду, не теряя времени, объяснил, что терпеть не может извозной повинности и отправляется только потому, что нет дру­гого выхода. Естественно, он взял своих худших мулов, дабы не утомлять хороших длинной дорогой.

— Кто ездит в эту пору! — бросил он, заставляя нас пере­вьючивать багаж, и добавил: — Очень много воды в горах. Дней за шесть, не раньше попадем в Тонгсу.

— Шесть дней? — запротестовал я.— Властитель закона го­ворил, что хватит пяти, а то и четырех!

— Властитель закона,— бормотал Вангду. — Что он знает! Говорю вам, шесть дней, — значит, шесть...

Н-да, многообещающее начало. Оставалось надеяться, что проводник не бросит нас на полпути. Как бы то ни было, придет­ся провести шесть суток в его обществе. Зато Тенсинг был пре­красно настроен: его захватила походная лихорадка.

—Я мало где был,— улыбаясь во весь рот, сказал он. — А те­перь посмотрю весь Бутан.

С каждым днем я все больше радовался, что мне достался такой прекрасный парень, как Тенсинг. Повара, правда, из него не получилось. Я купил несколько белых тряпок специально для вытирания посуды, с тем чтобы сохранить его рубашку... Но свыкнуться с мыслью, что ему придется стирать эти тряпки, Тен­синг не мог.

Перед выходом мы по традиции обошли лавчонки у стены дзонга. Нам говорили, что это последние торговые точки на на­шем маршруте. Я закупил в дорогу сигарет и горького сырого табака, ввозимого из Индии. Тенсинг настаивал на покупке су­шеного мяса. Я пытался возражать. Как можно более твердым голосом я сказал, что это мясо — источник всех хвороб и желу­дочные болезни в Бутане вызваны именно им. Тенсинг упорно твердил, что оно прекрасно для здоровья, и умолял купить хотя бы немного... В конце концов я согласился и, согнав мух со связ­ки дурно пахнувших шнурков, отдал их сияющему Тенсингу.

Мы взяли курс на маленький лесок священных сосен в доли­не — то была дорога на Тонгсу. Что нам уготовили горы и по­года? Загадка.

Отойдя каких-нибудь 600 метров, наткнулись на стаю кор­шунов, пировавших на останках пони, сорвавшегося с виража пятнадцатью метрами выше. Лошадка валялась, выставив к небу одеревеневшие конечности. Доброе предзнаменование!..

—Жаль лошадь, — с горечью сказал Тенсинг, глядя на труп, от которого исходил запах, живо напоминавший сушеный деликатес, которым потчевал меня повар. Это зрелище удержало меня от идеи сесть на костлявого мула с яростным взором, ко­торого Вангду предоставил в мое распоряжение.

Дзонг скрылся из виду. Я шагал впереди каравана. За мной брели три мула, тяжело груженные бесценным багажом. Мой собственный маленький мирок был в пути. А название «Ринак» (Черные горы) вобрало в себя разом весь образ Бутана: темная масса гор на карте. Нам предстоит подняться на 3300 метров, а с перевала должен открыться новый вид — внутренний Бутан, где до меня побывали лишь три-четыре европейца.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...