Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 15 страница



От раздумий меня то и дело отрывал пронзительный голос Вангду, погонявшего мулов грозным «дро!». Те, надо признать, не особенно реагировали на крики и то и дело норовили остано­виться пощипать траву. Солнце жгло немилосердно. Скорей бы подняться на высоту...

Три часа мы шли вдоль реки по откосу, потом осторожно спустились, чтобы пересечь ее в месте слияния с другим пото­ком. На противоположной стороне была тень, стеной поднимал­ся тропический лес и виднелись террасы полей, засеянные зла­ками.

Но когда мы перешли по деревянному мостику, пейзаж ра­зом изменился. Дорога к Черным горам, представлявшая до этого тропу примерно в метр шириной, сузилась настолько, что едва различалась на глинистой почве. Приходилось двигаться бочком, прижимаясь к склону горы. Вангду объявил, что мулы слишком нагружены, и каждые 50 метров останавливал их для отдыха. По лицу у меня струился пот, очень хотелось сесть на мула, но Вангду отрезал: об этом не может быть и речи, слиш­ком крутой подъем. Мы ползли как улитки по самому солнце­пеку.

Ненавижу такую ходьбу. Она утомляет гораздо больше, чем ритмичный подъем, а до перевала еще очень далеко. Останови­лись, тяжело дыша, в тени одинокой сосенки, развьючили мулов и пустили их на травку.

Снизу нас нагнали еще два путника и, шумно отдуваясь, рас­положились по соседству. Они с любопытством оглядели мое европейское платье и осведомились, не индиец ли я. Тенсинг объяснил, что я с «Дальнего Запада», «самый ученый человек в мире». Попутчики широко раскрыли глаза. Тенсинг упрямо гнул свою линию:

— Да-да, он знает все обо всем.

Я смущенно улыбнулся. Мне действительно страшно хотелось все знать, прежде всего — когда мы перевалим через Черные горы, двигаясь в таком темпе.

Чуть позже, уже поднимаясь, я услыхал, как Тенсинг расска­зывал Вангду о моей гениальности: мне-де известна вся история Бутана и все здешние обычаи. Старик недоверчиво хмыкал. Это просто бесчеловечно, ответил он, заставлять человека в его воз­расте карабкаться на такие кручи.

—Ox aпa (совершенно верно), — поддакивал безотказный Тенсинг.

Все же мы не удержались, чтобы не подразнить проводника.

—Тебе, конечно, тяжело идти,— начал Тенсинг, — но каково мулам! Они ведь раза в два старше тебя, — и он шлепнул по крупу самого медлительного.

Старик впервые за все время улыбнулся. Разговорившись, он поведал о своих дальних вояжах. Родом он из-под Тонгсы, куда мы как раз держим путь; шесть раз ему пришлось ходить в Лхасу. Он возил туда рис — раньше это была основная статья бутанского экспорта. Вот, кстати, почему Вангду так хорошо го­ворил по-тибетски. Господствующий диалект в Тхимпху, Паро и в верховьях долины Мачу — дзонгкха. Иными словами, «язык крепостей», на котором говорят образованная знать и чиновни­ки. Дзонгкха очень похож на тибетский. Но в долине Тонгсы, равно как и во всем внутреннем Бутане, распространен другой диалект.



Было уже четыре часа дня, когда склон стал чуть положе. Тоненькой змейкой по дну долины текла река, а далеко на юге белым пятнышком выделялся дзонг, в котором мы провели ночь. Среди полей там и тут были разбросаны домишки, но и они исчезли, когда мы ступили на гребень хребта.

Против всякого ожидания в небольшой ложбинке мы увиде­ли маленькое озеро в окружении великолепных сосен. Озеро вы­глядело настолько сказочным, что я не стал возражать, когда Вангду объявил, что здесь мы заночуем.

После полуденной жары и крутизны царственные сосны и шелковый травяной ковер, устланный сосновыми иглами, под густой тенью напоминали райские кущи. Это место называется Самтенгаг; как мне сказали, здесь король обычно останавли­вался по пути к Тонгсе. Какое счастье, что дневной марш за­кончен! Впереди еще бесконечное множество часов, когда при­дется вот так шагать вверх и вверх...

Вангду добавил, что дальше целые сутки не будет источни­ка. Конечно, раз сам король ночует здесь, место вполне подхо­дит и для меня, «самого умного человека в мире»! Старик улыб­нулся шутке. В лесу он показал, где разбивают шатер для его величества. Место представляло выровненную площадку, разде­ленную на три тенистые платформы, по краю которых окрест­ные жители насадили дикие ирисы. Между деревьями возвыша­лись обломки скал, поросшие мхом; все вместе напоминало японский сад. Чуть поодаль проглядывали цветы лотоса. По­истине волшебный уголок!

Лес был священный. Мне не раз уже показывали подобные леса. Старик пояснил, что в них живут «лу» — божества земли, а один особый «лу» проживает на деревьях. В стороне от коро­левского лагеря, среди камней, в нескольких футах над землей был вход в пещеру. Его украшали молитвенные флаги. Здесь, с почтением возгласил проводник, живет очень важный «лу».

Это была моя первая встреча в Бутане со странными божест­вами, не принадлежащими ни к буддийскому, ни к индуистскому пантеону. Они сохранились от древней религии бон, которая, как я вскоре убедился, имеет еще немало приверженцев в Бутане.

Я хотел было разбить палатку на берегу озера, но Вангду категорически воспротивился. Во-первых, у него самого нет па­латки, а потом, я, как важная персона, обязан ночевать в школе.

— В школе? — переспросил я.

— Да, в школе. Она здесь.

И он повел меня по скользкой тропинке между скалистыми выступами. Передо мной открылась еще одна темно-зеленая ложбина, где стояли дома, а поодаль высились два белых мона­стыря.

—Вот она, школа.

Он указал на большой бутанский дом прямо под нами — но­вое двухэтажное деревянное здание с маленькими готическими окнами по фасаду и тюдоровской надстройкой посредине.

—Пять лет назад Джигме Дорджи приказал открыть в про­винции более сотни подобных школ, — рассказал мне молодой «лопда дакпо» (школьный учитель).

История создания этих школ очень интересна. Поначалу ко­роль отобрал по всей стране способных детей и отослал их в Калимпонг учиться английскому. Затем королевским эдиктом было велено построить повсюду, включая самые отдаленные районы страны, школьные здания.

Внешне все выглядело просто, однако я помнил, что в Непа­ле, несмотря на значительную помощь и давнее распростране­ние английского, в затерянных уголках Гималаев не удалось со­здать ничего подобного.

—Многие дети живут очень далеко отсюда, — продолжал учитель. — Поэтому они остаются в интернате и сами себе гото­вят. Король выделяет школе рис.

Он ввел меня в один класс — совершенно пустое помещение с гладким деревянным полом, на котором сидела стайка ребя­тишек в черных кхо; они дружно приветствовали меня по-анг­лийски.

—Здесь они учатся дзонгкха и английскому. Учебников не хватает, но сейчас в Тхимпху готовятся к их изданию, — расска­зывал наставник.

В следующем классе дети читали что-то нараспев. Письмен­ного бутанского языка не существует. Монахи и правительство пользуются тибетским. Но как раз сейчас несколько ученых-лингвистов вырабатывали бутанскую грамоту, используя тибет­ский алфавит и упрощая орфографию, которая в литературном тибетском невероятно сложна.

Молодой учитель понравился мне своей начитанностью и энергией. Когда я спросил, что побудило его выбрать столь от­даленное место, он ответил: «Такова была королевская воля. И потом, я ведь тружусь на благо страны».

Учителей-бутанцев еще очень мало, так что во многих шко­лах английский преподают индийцы. Мне довелось встретить впоследствии несколько таких педагогов.

Погода утром была сырой и туманной, в священном лесу на­крапывал дождичек. Мы обогнули озеро и продолжили путь по вчерашнему карнизу. За поворотом гребень сплошь покрывали рододендроны. Добрых четыре часа мы шли сквозь кустарник. Вангду подал пример, сорвав несколько веток, усыпанных слад­чайшими мелкими ягодами, и мы стали жевать их на ходу.

Тенсинг рассказывал о своем детстве в Тромо — название этой тибетской области, окаймляющей Бутан с северо-запада, в переводе означает «жара». Однако вопреки своему наименова­нию этот край представляет собой холодную пустыню, где паст­бищное скотоводство является единственным средством сущест­вования. Отец его был родом из Кхама, и Тенсинг гордился сво­им родством с кхампа — гордыми кочевниками Восточного Тибе­та, славящимися своим ростом и силой.

Однажды ночью, взяв жену, Тенсинга и его сестру, отец дви­нулся через перевал в Северный Бутан. Отец Тенсинга был зна­ком с влиятельными людьми в Бутане и получил разрешение остаться в Тхимпху.

У сестры Тенсинга оказался красивый голос, привлекший внимание короля. Ее неоднократно приглашали ко двору петь тибетские песни. Тенсинг сообщил, что король — большой лю­битель музыки и часто приглашает во дворец группы певцов и танцоров. Тенсинг показал мне очень красивые швейцарские во­донепроницаемые часы.

—Это король подарил моей сестре, — гордо сказал он. Интересно, сколько же тонн часов должен ежегодно ввозить король из Швейцарии: ведь я встречал десятки чиновников и людей попроще, носивших лучшие изделия женевских часовщи­ков! Все они утверждали, что получили их в подарок от короля.

—Я уже был старый, чтобы ходить в школу, когда мы при­ехали в Бутан, — заметил Тенсинг с грустью.

Он работал прислужником у Паро Пенлопа, много ездил с ним по северу Бутана. В одной из поездок он заболел и с тех пор вынужден помогать отцу содержать крохотную чайную на базаре Тхимпху.

Разговор перешел на трудности нашего пути. Мы обменялись впечатлениями о мулах и их хозяине, окрестных домах и полях, и еще мы много говорили о девушках. У Тенсинга было много подружек, но, как он сказал, ему придется жениться «еще очень-очень нескоро».

—Без дома, без земли что я буду делать с женой? — развел он руками.

Я согласился. Но позже он очень удивил меня, когда я спро­сил, какое у тибетцев самое сильное желание. Не задумываясь, он ответил: иметь сына. Замечание быстро поставило меня на, место. Я подумал, что бы ответили мне молодые люди на Западе. Скорей всего — деньги, собственный дом, гоночную машину, легкую жизнь. Разве вырвался бы у двадцатилетнего американ­ца или европейца такой ответ: «Иметь сына»? Хотя самая боль­шая радость для взрослого человека — это дети...

Все утро осклизлая тропа ползла вверх по карнизу, зарос­шему сплошной стеной рододендронов. В густых кустарниках не было видно соседних гор, и, казалось, мы достигли туманной вершины.

Постепенно лес рододендронов уступил место высокогорным лугам. В тумане можно было различить черные туши пасшихся быков. Размытые силуэты их двигались словно призраки в белой пелене, окутавшей мир.

Еще через какое-то время подул ветер, разгоняя туман, и сквозь насупленные тучи ударил в глаза пронзительный луч солнца. Вангду объявил привал.

Мы уселись прямо на сырую траву и закурили. Десять минут спустя нас нагнали вчерашние попутчики. Они тоже направля­лись в Тонгсу. Потом появились еще четверо мужчин и ребенок, разглядывавший нас любопытными глазенками. Вновь прибыв­шие оказались высокими мускулистыми горцами с четко выра­женными монголоидными лицами и приплюснутыми носами. Вместо традиционных кхо на них были грубошерстные халаты. Мне сказали, что это дрокпа, кочевники-скотоводы. Я слышал об этих кочевниках, и мне было очень интересно познакомиться с ними.

Дрокпа проводят всю жизнь на вершинах гор, никогда не спускаясь в долины. Стада баранов, коров, яков и дзо (помесь яков с коровами) обеспечивают их существование. Они все вре­мя находятся в движении, следуя странному ритму перегонов: летом идут по хребтам на север, до вечных снегов и ледников на высоте 4—5 тысяч метров, а с приближением зимы начинают медленно откочевывать к югу, примерно на 150 километров, ми­нуя деревни и ночуя на перевалах в палатках из коричневого ячьего фетра.

Таким образом, кочевники Центрального и Западного Бута­на остаются все время на одной высоте, меняя лишь широту.

Население Бутана состоит из двух народностей. У каждой свои обычаи и свой диалект. Между тем разделяют их всего несколько сот метров, правда, по вертикали. Единственными по­стоянными местами привалов кочевников остаются монастыри, там происходит их общение с сельским населением долин. Ко­чевники платят в монастырях налоги дзонгам и снабжают их молоком, маслом и мясом. Высокогорные жители пасут также королевские стада и скот, принадлежащий крепостям.

Нет нужды говорить, что они практически не имели контак­тов с чужеземцами. Выглядят они куда более сурово, чем оби­татели дзонгов. Каждая долина имеет два склона, и на каждом склоне свое кочевое племя. Таким образом, в Бутане произошло «поэтажное» этническое распределение. Действительно, переваливая через новый хребет, мы всякий раз встречали новых ко­чевников.

Мне очень хотелось поближе узнать этих практически неве­домых миру людей, поглубже проникнуть в их странную жизнь, попробовать понять, что они испытывают, глядя из своего вы­сока на крепкие дома в долинах. Откуда это нежелание смеши­ваться с крестьянами и знатью — настолько, что даже продук­ты собственного труда они обменивают при посредничестве мо­настырей?.. К сожалению, войти с ними в контакт пока не удалось.

Мулы снова навьючены, мы начинаем спускаться по крутому склону в заросшую долину. Туман отступил, и впервые откры­лась во всей красе массивная стена Черных гор. Колоссальный хребет делит Бутан пополам и тянется почти ровным барьером до самой индийской границы. Через день-два мы заберемся на перевал, чье название то и дело возникало в наших разгово­рах, — знаменитый Пелела, лежащий на высоте 3300 метров.

Вскоре дорога нырнула в густые джунгли, становившиеся все более мокрыми по мере снижения. Черные горы исчезли из виду. Рядом с тропой зарокотала река, устремлявшаяся в доли­ну. Окрестности стали похожи на верховья Амазонки, которые так любят публиковать иллюстрированные журналы. В воде мок­ли низкие ветви и стволы срубленных деревьев, опутанные пол­зучими растениями.

За несколько часов холод вечной зимы сменился удушающей жарой тропиков. Как будто мы за два дня перелетели из пу­стынных долин Мексики, покрытых кактусами, к сосновым ле­сам Альп, сделали по дороге остановку в девственных лесах Но­вой Гвинеи и оказались в бассейне Амазонки.

С утра не встретилось ни одной деревни, ни единого дома, вообще ни одной души. Вокруг расстилался огромный ботаниче­ский сад, в котором нас бросало то в жар, то в холод. Нигде в Гималаях мне не доводилось видеть такого растительного раз­нообразия. В мире вообще вряд ли сыщется столь экстравагант­ное место — разве что в соседнем с Бутаном Сиккиме. Там бо­таники и энтомологи обнаружили редчайшее сочетание деревьев, растений и насекомых. Я лично уверен, что Бутан раскрыл бы природоведам еще более удивительные феномены: топография здесь более вычурна, чем в Сиккиме, а климат поэтому богаче оттенками. Бутан еще ждет своих первооткрывателей.

Природные крайности объясняются редким сочетанием пере­падов высот и рельефа, играющих роль естественных «загоро­док» и «ширм» для дождей и ветров. Так, две лежащие рядом долины резко отличаются флорой в зависимости от того, под каким углом они повернуты к солнцу, а третью долину на той же высоте ветер превращает в пустыню. Теплые ветры несут сюда влагу с Индийского океана и Бенгальского залива. Здесь впервые за тысячи километров они встречают преграду — дож­девые облака наталкиваются на непреодолимый барьер бутанских Гималаев. В засушливый Тибет они не проникают, посколь­ку последние капли падают на южные склоны бутанских хреб­тов. Западная и центральная части Гималаев менее подвержены действиям муссонов и не столь экзотичны, как Сикким и Бутан.

Мы спускались вдоль «амазонского» потока, поминутно оскользаясь в дождевых лужах, завязая в океане нагретой гря­зи. Сквозь древесную кровлю слабо процеживался зеленоватый свет, лица задевали лианы. Плотный подлесок из пальм и папо­ротников скрывал до половины липкие стволы в три-четыре об­хвата, обмотанные орхидеями и десятками других паразитов. В этом неистовом мире растения пожирают друг друга. Мулы выглядели не крупнее кошек под сводами зеленых кафедраль­ных соборов; они ступали крайне осторожно, пугливо озираясь на нас. Где вы, песчаные пляжи Мачу, пахучий сосновый ветер, озеро с лотосами и зелень лугов? Неужели мы в самом деле ви­дели их?

Если вам доводилось шагать целый день или несколько дней подряд, то вам, очевидно, знакомо оцепенение, в которое впадает мозг после тяжкой дороги. Я одолевал милю за милей, словно робот, тело механически повторяло одни и те же движения. Мозг подстраивался под этот ритм и уже с трудом отзывался на внеш­ние раздражители. Поэтому я с таким изумлением смотрел сей­час на окружающие декорации. Маленькие пучки травы вдруг сделались родными и близкими — это была единственная при­вычная деталь в мире тропического буйства.

Первые дни я часто вспоминал мир, оставшийся позади, в Тхимпху, и терявшийся теперь в туманной дымке воспоминаний. Воспитанный в Англии, я с ранних лет полагал, что подлинный мир где-то в другом месте. Многие знают, что мышление англо­саксов склонно к мечтательности — возможно, потому, что они проводят четкую грань между работой и удовольствием, отделяя действительность от вымысла. Латиняне, те легко смешивают удовольствия с делами, религию с любовью и действительность с грезами.

Я был воспитан на мечтах, как другие — на бульоне. В ре­зультате самые экзотические формы действительности не вызы­вали у меня ни малейшего восторга: все это я уже успел «про­смотреть» в мечтах. Короче, когда в 20 лет я изнемог в мире грез и смог начать наконец собственную жизнь, я потерял спо­собность удивляться.

Я и в Бутан стремился затем, чтобы увидеть наяву страну, давным-давно запечатленную в мечтах.

Некоторые смотрят на путешествия как на бегство от жизни. Для меня они — реальное воплощение вымышленного мира, на­рисованного ребячьим воображением; погружение в чудеса, в которые, повзрослев, мы перестаем верить. Сказочные замки за­меняются заводами или рабочими столами (что по сути одно и то же), а прекрасные принцессы теряют пряничный флер. Мы сознательно разрушаем свою мечту. Но вот сейчас, во второй половине XX века, здесь, в Бутане, я оказался среди королей, лучников и крепостей, не созданных фантазией, а живущих ре­альной жизнью в одном времени с нами.

Мулы плелись совсем понуро. Словно псы в жару, они вы­валивали языки, с трудом вытягивая копыта из жирной жижи. Тенсинг и Вангду все чаще требовали остановки. Вангду хотел устроить привал прямо на тропе, в джунглях. Но я знал, что впереди где-то есть деревня, и поэтому торопил спутников.

— Долго еще идти? — спросил я Вангду. Тот безнадежно махнул рукой:

— Очень далеко и все время в гору.

Ужасно не хотелось ночевать в тропической долине, киша­щей москитами.

—Попробуем дойти!

Я переложил на своего мула несколько тюков, сняв их с его несчастных товарищей по походу, и двинулся впереди каравана.

Довольно скоро тропа отклонилась от берега реки и пошла вверх. Лианы стали потоньше — обычно такие растут в более умеренном климате. Еще выше джунгли исчезли, уступив место соснам. И вот мы вынырнули на альпийский луг. Появилось поле, а за ним белая масса монастыря в окружении деревьев и розовых цветов гречихи. Чуть ниже виднелись несколько доми­ков, уже затененных начинавшимися сумерками.

Это место называется Миндже, и оно лежит у подножия пе­ревала Пелела...

Гречишное поле дышало свежестью, когда на заре мы по­кидали дом. Сразу за полем начался густой темный лес. Тропа вначале ползла зигзагами, а потом круто пошла по вырублен­ному в скале карнизу, поросшему мхом; вода хлюпала под но­гами. Сверху спускались замшелые лианы и цепкие воздушные корни деревьев.

Вираж за виражом мы поднимались в мир, где висевшие в воздухе холодные капельки конденсировались, покрывая деревья и камни волглой, словно морские водоросли, зеленью.

Мы оказались в краю вечного тумана. Летом и зимой горы тонут в облачности; деревья растут беззвучно, и даже бег пото­ка приглушает ватное одеяло тумана. Единственные обитатели этого странного уголка — черные гималайские медведи.

Дорога забирала все круче. Под каким углом? Какая высота уже — тысяча или две? Мулы, вытянув шеи, упрямо карабкались вверх, отталкиваясь от каменистой почвы задними ногами.

Сил больше не осталось, и я решил в конце концов сесть верхом. Но из этого ничего не вышло: мул, как и я, хватал воз­дух ртом и останавливался через десять шагов. Он набирал силы для следующего рывка и вновь останавливался, шатаясь.

На каждом вираже я задирал голову в смутной надежде уга­дать близкую вершину. Но горы как чайник: тот ни за что не закипает, если сидеть и сверлить его взором. Вершина должна «вызреть»...

Я заметил, что дышится с трудом. Значит, близка отметка «3 тысячи метров». Но каменистая тропа упрямо лезла все выше и выше, виляя между стволами деревьев, чьи верхушки смазывал туман.

К концу четвертого часа мучительного подъема я уловил дав­но ожидаемые признаки близости вершины: клочки ваты на вет­вях кустарников и молитвенные флаги признательных восходи­телей, поставленные во славу «коней ветра» — воинственных бо­жеств, живущих на горных пиках.

На перевале стояла каменная пирамида, насыпанная поколе­ниями пилигримов, воинов, торговцев и одиноких путников. Это был единственный путь, соединяющий Центральный и Западный Бутан.

Я тоже добавил в пирамиду свой камень и рухнул в изнемо­жении у подножия, поджидая Тенсинга и Вангду с мулами.

Вот и они. Тенсинг улыбается во весь рот. Вангду жалуется на возраст — с каждым разом перевал дается все тяжелее...

Когда мы втроем встали на гребне Черных гор, туман, слов­но по мановению волшебства, поднялся, и мы могли полюбовать­ся местами, оставшимися за спиной. Для меня — навсегда. На­сколько хватало глаз, в небо врезались острые пики, покрытые темным лесом. Бутан — это целый континент, поднятый по вер­тикали, где люди вынуждены искать убежища в узких щелях долин. Невероятный, трудновообразимый край!

На юго-восток спускались альпийские луга. Я с удивлением увидел, что они засеяны не травой, а крохотными — 15 санти­метров, не больше — ростками бамбука. Твердые столбики сли­вались в сплошной ковер.

На окраине деревеньки паслись красивые кони; здесь жили королевские пастухи. Пока мы отдыхали на перевале, появились трое мужчин. Они молча полюбовались моими камерами, потом сказали, что утром на бамбуковом поле, совсем рядом с домами, застрелили крупного медведя. Я пошел взглянуть на него. Мед­ведь — черный, с белым треугольником под шеей — был и в са­мом деле огромен. Тенсинг отвернулся. — Какой грех! — пробормотал он. Душа буддиста страдала от этого зрелища. За перевалом Пелела начиналась территория крепости Тонгса. Это самый крупный из бутанских дзонгов, долгие столетия он внушал страх и уважение.

Пенлопов (правителей) Тонгсы, прославленных воинов, чаще других избирали дебами страны. Так было до 1907 года, когда пенлоп по имени Ургьен Вангчук, дед нынешнего короля, про­возгласил себя гьялпо — наследственным монархом Бутана.

Джон Клод Уайт, британский атташе в Сиккиме, был при­глашен на коронацию в Пунакху. В церемониальном зале дзонга пенлоп Тонгсы, сидя на троне, по очереди принимал подарки от глав 32 бутанских крепостей и настоятелей главных монас­тырей.

Уайт рассказывает, что дарители гордо бросали подношения на пол, когда громко называли их имя. Свертки тончайшего шелка из Бумтанга, мешки с шерстью и хлопком, ящики ценнейшего тибетского чая, мешочки с золотой пылью кучей громоз­дились у подножия трона.

Каждый, вассал преподносил затем королю белый церемони­альный шарф. Когда кортеж дарителей иссяк, король и далай-лама благословили котел с пивом, предназначенный для угоще­ния присутствующих. Таков был ритуал признания пенлопа Тонгсы королем всех цитаделей, монастырей, деревень и жителей Страны дракона.

По эту сторону Пелела оставался «новый Бутан» с современ­ной дорогой и строящейся столицей. Дальше лежали иные края — Центральный Бутан, замкнутый со всех сторон высокогорьем, отрезанный от внешнего мира. Здесь свои традиции, свои диа­лекты, свои нравы.

Как обычно, дорога спускалась вдоль реки. Километров де­сять мы петляли по берегу, заросшему величественными кед­рами.

На околице селений стояли выкрашенные в красное и белое сооружения — молитвенные водяные мельницы. Маленькие ци­линдры с заклинанием «Ом мани падме ум» соединены с дере­вянным колесом, которое крутит поток. При каждом обороте звенит колокольчик. В цилиндрах заложены бумажные листы с молитвами, и каждый круг обеспечивает особые заслуги в следующем перевоплощении тем, кто построил мельницу. Спо­койное вращение, сопровождаемое мелодичным звоном, похло­пывание деревянных лопастей по воде, пение птиц — все слива­лось в концертную сюиту.

Сосны, речка, травянистые лужайки, деревеньки с побелен­ными домиками вызывали желание писать их на холсте. Я был даже разочарован, настолько окружающий ландшафт был лишен экзотического налета. Подобную картину можно увидеть в лю­бом месте Европы с той, правда, разницей, что панораму здесь не уродовали железобетонные столбы, рекламы и автомашины. Все дышало покоем: трава, кони, деревянные мостики, с которых маленькие бутанцы, бросив играть, следили за нашим приближе­нием. Бубенцы на мулах позвякивали в такт шагам.

В Миндже мне сообщили, что в Тонгсе должен начаться трехдневный фестиваль священных танцев. Если поторопиться, мы успеем попасть туда. Вангду, конечно, начал ворчать — жи­вотные устали, а это последнее жилье перед следующим пере­ходом.

— Буду ночевать в палатке, — твердо сказал я.

Да, но у Вангду-то палатки не было... Проблему удалось раз­решить с помощью трех попутчиков, чей караван следовал от перевала за нашим. У них была трехместная палатка, и они согласились приютить товарища.

В половине восьмого мы вышли на очередной — который уже по счету! — карниз над извивами реки. Там стоял большой чортен — массивное сооружение метров девяти в форме полусферы, увенчанное колокольней. Загадочные глаза, нарисованные на четырех гранях цоколя, пристально смотрели на пас.

В сумеречном свете глаза взирали с высоты с каким-то смут­ным упреком. Начал накрапывать дождик, и решено было ста­вить палатки.

Полчаса спустя дождь лил как из ведра, а мы с Тенсингом все еще сражались с упрямой палаткой.

Я купил ее в Риме. Теперь, держа размокшую инструкцию, я пытался разобраться, какие тесемки следует затягивать, а Тенсинг светил фонарем. Колышки то и дело пропадали в ги­гантских складках зелено-оранжевой материи, рвавшейся из рук, словно парус в бурю. Инструкция скромно уведомляла, что палатка «является самой передовой моделью», оснащенной вме­сто привычных веревок металлическими «креплениями». Нет нужды говорить, что эти крепления беспрерывно соскакивали с мокрых распорок, катапультируясь в папоротниковые заросли, и, пока мы ползали на четвереньках, дождь щедро поливал нас.

—«Воткнуть колышки», — читал я.— Черт, забыл, как по-ти­бетски «колышек». Втыкай эту штуковину, — кричал я Тенсингу.

Не понимает.

— «Чакдонг» (металлические палки)! — перевел я. — Толкай их вниз, в землю!

Тенсинг понял. Слава богу, можно залезть внутрь. Но что это? Все ясно: мы вывернули палатку наизнанку...

—Ладно, как-нибудь...

И тут погас фонарь. В темноте я услышал чей-то смех. Вся суматоха и так была отвратительна, но она к тому же происхо­дила на глазах у четырех зрителей. Пока мы героически сража­лись с инструкцией и колышками, Вангду и трое попутчиков си­дели в уютной сухой тибетской палатке, которую они растянула за полминуты.

—Лучше вам ее выбросить, — комментировал Вангду.

Я отступил немного, чтобы окинуть взором «самую передо­вую модель». Бесформенный мешок с какими-то вздутиями и провалами, весь вымокший, а рядом темная фигура Тенсинга на четвереньках: одна защелка успела ускакать в кусты...

С горечью залезаю под парусину и тут вяжу, что все сделано шиворот-навыворот; дивное итальянское изделие грозит вот-вот рухнуть, и в довершение — вопреки клятвенным гарантиям фир­мы — внутренняя часть уже превратилась в маленький бассейн! Перевод с итальянского на тибетский, как видно, оказался не­точным...

Я втащил внутрь свои рюкзаки, позвал Тенсинга и внима­тельно прочитал еще раз инструкцию. Первая фраза прозвучала под аккомпанемент дождя, барабанившего прямо по голове: «Поздравляем вас с тем, что вы выбрали нашу палатку «прин­цесса»...»

Кончалась бумага совсем уже издевательски: «А теперь же­лаем вам счастливого путешествия!»

В Европе мне не приходилось иметь дела с палатками, я даже не состоял в бойскаутах. Два моих предыдущих похода в Гималаях сейчас казались верхом роскоши: у меня были но­сильщики, повар с помощником, а однажды даже посыльный!

Настроение не стало лучше, когда после часа бесплодных попыток разжечь под дождем огонь Тенсинг уведомил меня, что сегодня мы останемся без риса. Последний раз я ел в пять ча­сов утра, целый день мы шли без остановки. Вообще с тех пор, как в Вангдупотранге мне перепала пара яиц, я не ел ничего, кроме риса, посыпанного горчичным порошком фирмы «Колман»; исключение составили несколько размокших лепешек из маниоковой муки...

Я буквально падал от усталости, не было сил даже злиться на судьбу. Под ложечкой сосало от голода. Было уже десять вечера, когда Тенсинг, одолжив у Вангду немного огня, подал мне рис, политый смесью пальмового масла и карри.

— Завтра будем пить чай, — сказал повар, чтобы как-то ободрить меня.

— А почему не сегодня? — спросил я, давясь рисом.

— Сегодня очень тяжело.

И вправду, он устал не меньше моего. Ведь я какое-то время даже трясся на муле. Ничего не поделаешь, Гималаи легко не даются.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...