Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 16 страница



Я вдруг вспомнил, что экипажи каравелл Христофора Колум­ба ели в темноте, чтобы не видеть в тарелках личинок мясных мух. Возможно, мне пригодится их опыт... Тогда я не знал, что подлинные трудности еще впереди и перевал Пелела будет вспо­минаться как райское место.

Мы сидели с Тенсингом, прижавшись друг к дружке и ляз­гая зубами от холода. Я опять забыл взять чайник! Перед каж­дой экспедицией я клялся себе, что возьму этот ценнейший при­бор, но всякий раз с удивлением обнаруживал, что его нет среди уложенных мною вещей.

Десять лет — достаточный срок для того, чтобы подготовить­ся к бутанской экспедиции, но я оказался на мели. Не взято ничего из того, что так помогает переносить тяготы пути,— ни сухофруктов, ни фляжки с коньяком, ни других продуктов. А ведь фабриканты охотно расфасовывают и выдают — бесплатно! — изделия, заранее облизываясь при мысли, что их кекс с изюмом будут есть у истоков Амазонки или сосать их леденцы в джунг­лях Новой Гвинеи. Невиданная реклама!

Но не лежит у меня сердце к подобным сборам. Даже мои прошлые экспедиции оснащались не традиционным способом; они выглядели смехотворно в сравнении с 900 носильщиками американской экспедиции на Эверест $ 600 шерпами англичан. Что-то всегда удерживало меня от излишеств снаряжения; было предчувствие, что каждая вещь и каждая банка консервов по­мешают достичь подлинной цели походов — узнать жизнь «ту­земцев» (не люблю этого слова, но употреблю его для нагляд­ности).

Однако в этот вечер, вымокший, дрожащий от холода, го­лодный, я с тоской смотрел, как в нескольких метрах «туземцы» сидели у огня, с аппетитом поедая сыр, цзампу и гречневые блины внушительных размеров. Голод — прекрасное подспорье для воображения, и я стал развлекаться, придумывая себе фан­тастические меню: омары, фаршированные икрой и обложенные осетриной горячего копчения.

«Нет, нет, — перебил внутренний голос, — лучше бифштекс толщиной четыре сантиметра. А почему только четыре? Незачем жадничать. Пять, шесть... еще толще? Хватит, а то трудно будет резать». Я даже услышал легонький шум, с которым ложка от­рывает золотистую корочку суфле.

— Япо шита, япо (очень вкусно, очень), — пробормотал Тенсинг.

— О чем ты? — встрепенулся я.

Ага, рот у него набит мясными шнурками.

—Дай мне немного, — заклянчил я.

Подавив в себе гордость, делаю глубокий вдох и засовываю в рот два шнурка... Ничего, даже жуется. «Интересно, что это за мясо — як или говядина?» Вопрос остается без ответа, пото­му что мозг мой уже погружается в сон...

Поднялись очень рано; я хотел попасть в Тонгсу еще до ночи, хотя Вангду и остальные дружно пророчили, что так не полу­чится.



Все утро спускались вдоль реки — это был тот же поток, что стекал тоненькой струйкой с перевала Пелела. Сейчас она обза­велась уже солидным руслом, забитым круглыми валунами. Сосны вновь уступили место безлюдным джунглям; мы попали в турецкую баню, нас окутал зеленый сумрак. Какая резкая смена климата всего за два-три часа!

В полдень быстро позавтракали рисом с чаем; Вангду при­нес ветку вкуснейших красных ягод.

Было ясно, что при такой скорости движения мулов мы не попадем в намеченный срок в Тонгсу. Ужасно не хотелось опаз­дывать на фестиваль, который, как мне сказали, начнется зав­тра. Попробую оставить Тенсинга с Вангду, а сам быстро пойду вперед. Какие-то опасения оставались: мало ли что может слу­читься в краю, где не видали иностранцев! Все встреченные мужчины носили на поясе большущие кинжалы, а в Тхимпху меня предупреждали, что у жителей бутанского Востока крутой характер.

Но любопытство возобладало, и я оставил спутников. По предварительным оценкам членов моего каравана, я сумею добраться до ночи в Тонгсу, если пойду в два раза быстрее мулов. С легким сердцем я запрыгал по каменистой траве среди джунг­лей, зорко поглядывая по сторонам. Воображение легко рисо­вало медведей, следящих за мной из-за кустов.

Довольно скоро я вышел на открытую поляну, дальше к югу расстилалось ущелье; вдалеке виднелись очертания домиков и ухоженных полей. Я свернул влево.

Деревенька начиналась возле источника, выбивавшегося из-под скалы. У встречных крестьян я справился о дороге — на­правление было верное. Они сказали, что я должен выйти к чортену на краю возделанного участка.

...Три часа спустя показался чортен; за ним склон нырял в зеленую массу джунглей. Еще через несколько сот метров сквозь деревья далеко-далеко в долине мелькнул белый силуэт дзонга.

Навстречу шел караван. Я поздоровался и спросил, далеко ли до дзонга. Люди посмотрели на меня округлившимися гла­зами: чужеземец обращался к ним на языке, который они пони­мали!

— Часа через три доберетесь... А вы один?

На всякий случай я громко ответил, что мои слуги вот-вот появятся, и быстро зашагал вниз по змеившейся дороге.

Чуть дальше я нагнал красиво одетого молодого человека с девушкой, которые вели двух тяжело нагруженных мулов. Они сказали, что следуют в Тонгсу. Я немного прошел с ними, но, поскольку животные явно устали, я ускорил шаг.

Дзонг все увеличивался в размерах. Спуск был настолько крут, что я с тревогой подумал о наших мулах — как они здесь пройдут? Один неверный шаг — и все кончено.

Неожиданно впереди показался мост, подход к которому сте­регли две квадратные каменные башни. Настил был сделан из бамбука. Толстенные балки, подпиравшие проезжую часть, об­разовывали над пенистым потоком арку длиной около тридца­ти метров.

На той стороне по откосу почти вертикально поднималась длинная лестница. Пришлось замедлить шаг: сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Неужели доберусь?.. Под деревьями уже почти стемнело.

Ловя ртом воздух, вышел на гребень, за которым начиналась гигантская стена. Я дошел до Тонгсы.

Другой дороги не было. Все путники, хотят они того или нет, обязаны пройти сквозь крепость.

Над головой послышался какой-то шум: свесившись вниз, на меня смотрели трое солдат. Один вытянул свисток и пронзи­тельно засвистел; второй, с белым шарфом, начал бить в бара­бан.

Таких почестей я удостоился по случаю прибытия в самый мощный дзонг Бутана.

 

Открытия в тонгсе

 

Узкий портал вывел меня в темный коридор, поворачивав­ший под прямым углом. Новая дверь — и я оказываюсь на мо­щенном плитами дворе. Невозможно поверить своим глазам!

Со всех сторон поднимались фасады пяти-шестиэтажных до­мов. Окна и галереи, выкрашенные в пастельные цвета, смот­рели во двор. Слева на ступенях крутой лестницы сидели пятеро мужчин в элегантных зелено-оранжевых кхо. На всех были обя­зательные внутри дзонгов белые шарфы; только тут я почувст­вовал, до чего изгрязнилось мое платье. Правда, я успел по­бриться, но после четырех часов марш-броска выглядел непре­зентабельно. Во всяком случае не в таком виде мне хотелось предстать перед тримпоном Тонгсы.

Я спросил мужчин, где можно видеть властителя закона. До­вольно долго они осматривали меня, наконец один велел следо­вать за ним. Я поднялся на несколько ступеней и оказался в другом дворе — так сказать, на более высоком уровне. Широкую платформу окаймляли изящные дома, средь которых выделя­лось большое квадратное здание, равное по величине... всему дзонгу Паро.

Пока я медленно шел за провожатым, за мной следило не­сколько десятков пар любопытных глаз. Вновь ступени, тесный коридор и новая дверь в толстой стене с узкими бойницами. Мы покинули крепость и очутились на скалистом гребне шириной метров десять, который нависал над речкой. С высоты она вы­глядела тоненькой белой лентой, а ее свирепый рокот не доле­тал сюда. Здесь стояло с десяток домиков. В одном из них жил тримпон.

В тесной прихожей толпилась группа мужчин, дружно повер­нувшись ко мне.

Сквозь дощатые перегородки из соседней комнаты доноси­лись голоса. Судя по всему, разговор шел на приподнятых тонах. Вскоре из комнаты вышел молодой человек. Он сухо по­требовал кашаг и тут же исчез. Прошло еще довольно много времени, пока появился другой человек, постарше, и пригласил меня внутрь.

В комнате на покрытых ковром подушках восседали десять мужчин в кхо и двое монахов в тогах. Возле стен в ожидании приказаний застыли слуги. Один из них наполнял чаем сере­бряные чаши, стоявшие на низеньких столиках перед чиновни­ками.

С моим приходом повисло молчание. Затем один из присут­ствующих, в котором я угадал властителя закона, широким же­стом открытой ладони показал мне на место против него, рядом с очень полным гостем, меч которого я тут же неловко зацепил ногой.

Все молчали, окидывая меня оценивающим взором. Наконец тишину нарушил человек, сидевший рядом с тримпоном: он при­нялся с выражением читать мой кашаг. Остальные одобритель­но закивали головами. Когда чтение закончилось, мне передали чашку тибетского чая. Лед тронулся, когда я поблагодарил.

— Он говорит по-тибетски! — воскликнул хозяин.

— Совершенно верно, — робко откликнулся я.

— Где ваши слуги?

—Они на подходе. Правда, не знаю, смогут ли они добрать­ся до Тонгсы сегодня.

Мне не хотелось вдаваться в подробности. Тримпон подозвал слугу, что-то зашептал на ухо, потом встал, прицепил меч и пригласил меня следовать за ним.

Мы покинули собрание и вышли на скалистый гребень. Не­сколько минут спустя слуги поставили стол, европейские склад­ные стулья и подали чай с индийскими конфетами. Мы уселись на виду у всех.

Отсюда открывался дивный вид на окрестности. Справа вниз уходил головокружительно крутой склон, слева у подножия дзонга виднелась деревня, а прямо — величественная стена кре­пости.

Дзонг контролировал торговые пути всей округи; ничего уди­вительного, что, занимая такое стратегическое положение, дед нынешнего короля — Ургьен Вангчук — сумел установить свою власть над страной. Мне не доводилось видеть более импозант­ного шедевра военной архитектуры. Громадными размерами он затмевал цитадели времен крестовых походов, которые показы­вают туристам в Европе.

Входившим и выходившим из дзонга приходилось огибать наш стол, при этом они почтительно кланялись тримпону, скла­дывая руки под подбородком. Трое слуг ожидали малейшего знака повелителя; подходя к тримпону, слуга закрывал рот, чтобы не осквернить своим дыханием господина.

Стоя поодаль, группа крестьян пыталась привлечь внимание тримпона. Наконец, набравшись храбрости, они приблизились и стали жаловаться на несправедливый налог, испрашивая от­срочки. С аристократической непринужденностью, продолжая беседовать со мной, тримпон отправлял свои обязанности.

Волосы его были коротко подстрижены, лицо серьезно. На хозяине был великолепно сшитый тонкий шелковый халат, ни­спадавший роскошными складками. От него исходила властная уверенность, которую еще более подчеркивало спокойствие тона. Приятный голос и изысканно вежливая речь отметали даже мысль о каких бы то ни было возражениях.

Ни на одну секунду он не забывал, что на него устремлены все взоры и что в руках он держит бразды правления целой об­ласти. Даже лицо тримпона призвано было символизировать власть над тысячами подданных, живущих в окружении высо­ких гор. Он представлял ту силу, которая затворяла с прибли­жением ночи ворота дзонга, объявляла праздничные дни или мобилизовывала на повинности. Не только хромую лошадь, даже фунт риса нельзя было продать без его согласия.

Но этот человек, сознавая свою громадную власть, выказы­вал ее крайне сдержанно. Он в буквальном смысле верховодил отсюда — со скалистого гребия у подножия своей крепости — делами провинции.

В странах Запада власть слишком часто прячется за закры­той дверью, ее представляют безликие персонажи в кабинетах, скроенных по стандартному образцу. В Бутане все происходит на миру, и за безграничную власть тримпоны и сам король рас­плачиваются своей личной жизнью. Они никогда не остаются одни, без подданных. У самого бесправного раба есть право ви­деть, как они едят, пьют и спят; правители и управляемые при­надлежат здесь друг другу.

Тримпон — не просто представитель правосудия, порядка и закона, он сам и есть порядок, правосудие и закон. В его лице собраны разом все общественные институты. А поскольку в Бу­тане мораль и закон представляют одно целое, от властителя закона ждут добродетельной жизни и проявления лучших ка­честв.

Я объяснил тримпону, что очень хотел попасть на фестиваль священных танцев и поэтому пришел один, мои люди должны появиться завтра. Он был удовлетворен разъяснением и лишь озабоченно спросил, как же я буду устраиваться и питаться.

Чай мы допивали уже в темноте, когда туман наползал из долины на гребень. Тримпон пригласил перейти в дом. Гости уже разошлись.

Тримпон принялся расспрашивать меня о Франции. Я отве­чал очень старательно, хотя и чувствовал, что ,это похоже на рассказ об иной планете. Как объяснить те или иные вещи?

Тримпон представил меня своей дочери, красивой девушке лет шестнадцати; стриженые волосы придавали ей очень совре­менный вид. Она была одета в длинное, до пят клетчатое пла­тье, скрепленное на плечах чеканными серебряными застежками. Я бы не отличил ее от привычных мне молодых людей, хотя ей не доводилось ни разу в жизни видеть автомобиль или слы­шать радио. Она не подозревала о существовании магазинов женской одежды или капризах моды, и, когда она выйдет за­муж и будет рожать ребенка, ее не повезут в клинику. И все же ничто или, чтобы быть точным, почти ничто не выделяло ее из среды сверстниц на Западе.

Мы были современниками — она, ее отец и я. Мы абсолютно одинаково реагировали на жалость и сострадание, гнев и не­удовольствие. Мы хохотали над одними и теми же вещами и го­ворили на одном языке.

На Западе часто думают, что игрушки «новой» цивилиза­ции сделали нас другими. Это не так. Разве у этой девушки иные мечты и желания? Она тоже хочет быть счастливой и кра­сивой, любить и быть любимой, болтать с подружками, при­влекать внимание. Какое дело, что на бутанке иное платье? Ка­кая разница, что она готовит у очага, а не на электрической плите или что музыка, которая ей нравится, не так ритмична?

Мне не приходилось искать слов, хотя собеседники в Бутане подчас и удивлялись ходу моей мысли. Удивление вызывало лишь качество одежды — я щупал их кхо, а они мяли пальцами терилен моих брюк. В остальном все было понятно и просто.

В чем же заключался так называемый прогресс? Где при­знаки того, что я принадлежу к более «высокоразвитой» циви­лизации? Неужели в знании факта, что нитрат серебра чувстви­телен к свету, что очищенная нефть приводит в движение пор­шень цилиндра, а пенициллин убивает микроорганизмы?

Разве мог я сказать властителю здешнего закона, что мы нашли лекарство от людских невзгод, сумели придать более глубокий смысл жизни или способны ответить на все вопросы, разрешить все сомнения, которые обуревают человека равным образом в Бутане, как и в любой другой стране? Рядом с тримпоном Тонгсы я был ребенком, а знания, почерпнутые в Сор­бонне и Оксфорде, бледнели в сравнении с его мудростью...

В тот вечер я разделил с тримпоном скромный ужин — рис с пряностями. Это лишний раз убедило меня в том, что, за ис­ключением почестей, связанных с его рангом, жизнь знатного господина ничем не отличается от жизни его подданных и под­чиняется тому же полумонастырскому уставу.

Обеспокоенный моим комфортом, властитель закона велел слуге отнести в домик одеяла и ковер. При свете факела я соо­рудил себе на полу постель и, совершенно измотавшись за день, мгновенно уснул.

Утром, когда я открыл ставни на оконцах, то увидел напро­тив лужайку с двумя огромными кипарисами и побеленное шале. Там, мне сказали, останавливается король, приезжая в Тонгсу; в этом доме он родился в 1925 году.

Цитадель примыкала к склону горы и кончалась полукруг­лой башней, выдвинутой вперед, на гребень, где мы восседали накануне вечером с тримпоном. Эта башня называется «тадзонг» (форпост) и вместе с центральной башней и четырьмя бастионами поменьше составляет в плане букву V, причем угол нацелен на гору. Неприступная твердыня сверкала на солнце побеленными стенами, подчеркнутыми широкой красной поло­сой на уровне крыш.

Где Тенсинг и Вангду? Я отправился к дому тримпона. Воз­ле дверей толпился народ, внутри тоже было множество лю­дей — часть сидела рядом с властителем закона, остальные, стоя, дожидались приказаний.

Мне подали чай. Тримпон отечески поглядел на меня и ска­зал, что фестиваль начнется через час. Праздник был приуро­чен к открытию большой ярмарки в Тонгсе — она входила в ко­ролевский план включения Бутана в систему товарообмена, при которой можно будет пустить в обращение деньги. По такому случаю тримпон пригласил тибетских торговцев и велел выстро­ить для них бамбуковые павильоны.

Весть о ярмарке разнеслась по всему району, дойдя до са­мых отдаленных долин и заброшенных монастырей. Чтобы при­влечь в крепость как можно больше людей, тримпон решил устроить представление священных чамов. Это новогодние тан­цы, в которых духи смерти и зла терпят поражение перед носи­телями учения Будды. Когда двухдневное «шоу» закончится, лучшие лучники крепости Тонгса будут состязаться в благород­ном искусстве стрельбы.

Сотни бутанцев уже прибыли в цитадель. Мужчины облачи­лись в свои выходные кхо. Женщины щеголяли в переливчатых шелковых блузках и узких длинных платьях, скрепленных узор­чатыми серебряными пряжками, инкрустированными бирюзой. Толпа весело гомонила возле дома тримпона и на поле. Горные лошадки с колокольцами и помпонами из красной шерсти под нарядными седлами, в которых сидели пожилые люди или по двое, по трое ребятишки, степенно прохаживались по гребню. Несколько раз промелькнули кочевники; их грубые одежды из коричневой ячьей шерсти выделялись на фоне праздничных пла­тьев остальных, за пояс были заткнуты большие кинжалы.

Приличия требовали, чтобы я выпил не менее десяти чашек чаю; только после этого можно было встать. Властитель закона, главный интендант, почтенные ламы пешком двинулись к лугу возле новой школы.

Толпа расступилась, пропуская нас, и кортеж во главе с тримпоном приблизился к палаткам нового рынка. Торговцы-тибетцы с длинными косами, заплетенными алыми лентами, при­ветствовали поклонами именитых граждан и всем, включая меня, вручали подарки.

В первом павильоне, где торговали кофе, негоциант препод­нес пиалы для «чанга». Властитель закона отклонил дар, однако главный интендант и я приняли по сувениру. Потом мы какое-то время стояли, глядя, как тримпон вытаскивает из кармана своего пышного кхо горсть конфет и щедро одаривает детишек торговца. Затем перешли к следующему прилавку. В общей сложности их было десять. Прилавки ломились под тяжестью бумтангского шелка, луков и стрел, индийских иголок и тибет­ского плиточного чая.

Со стороны могло показаться, что это венецианский князь со свитой обходит средневековый рынок.

Рядом с павильонами были раскинуты белые шатры. В од­ном, расшитом красным узором, сидели, подогнув ноги, прибыв­шие из отдаленных монастырей ламы. Вскоре из дзонга пока­залась процессия, в которой участвовало около двухсот священ­нослужителей.

Праздничная атмосфера была повсюду. На краю поля муж­чины повязывали бамбуковые шесты зелеными, оранжевыми и красными лентами — эти штандарты будут развеваться перед навесом, под которым соберется знать. В небольшом шатре, разбитом прямо за павильонами, на столе водрузили портрет короля Вангчука, увив его церемониальным шелковым шарфом. А в дальнем углу, возле хижины, служившей гримерной танцо­рам, теснилась публика.

Тримпон обходил народ, подавая советы, принимая знаки по­чтения, коротко отдавая приказания. Ребятишки стайками носи­лись по лугу, приезжие привязывали лошадей к коновязи на склоне. Зубчатые горы выглядели декорацией к спектаклю. Кре­стьяне, не веря собственным глазам, обходили прилавки, зава­ленные роскошными товарами. Во всем чувствовалось радост­ное возбуждение торжища.

Властитель закона пригласил меня сесть по левую руку. Ньерчен, очень высокий, крепкого сложения мужчина в желто-зеленом кхо, занял место справа.

И тот и другой выглядели весьма импозантно: сверкали ме­чи, с пояса свисали кошели и сумки. Я чувствовал крайнюю не­ловкость за свой грязный костюм, но переодеться было не во что. С тоской я подумал, что мы, на Западе, вообще потеряли вкус к праздничной одежде. Наши вещи из синтетики выглядят жалким тряпьем в сравнении с пурпурными тогами и новень­кими халатами бутанцев.

На середину луга вышла группа девушек — первые танцо­ры. Очень хорошенькие, с короткой стрижкой, они пели, водя хоровод и прихлопывая в такт ладонями. Зрители стали усажи­ваться на траву. Праздник начался.

Почетных гостей и меня в их числе стали обносить чаем; кро­ме того, крестьяне угостили своих именитых граждан персика­ми. Мне также досталась пригоршня, и я с удовольствием при­нялся уплетать их — рацион последних дней хорошо давал себя знать.

Внезапно загудели два длиннейших серебряных рога, раз­дался звон цимбал. Гомон смолк. Все обратили взоры на палат­ку танцоров. Барабан начал отбивать быстрый ритм.

Из палатки словно молния вырвалось какое-то белое бесфор­менное существо, за ним — три других. Тишина сковала присут­ствующих: это появилась грозная смерть — нелепая, отврати­тельная и вместе с тем величественная. Барабан замедлил ритм; он словно успокоился, породив четыре чудища в масках.

Так начался первый чам. Эти танцы играют в Бутане ту же роль, какую выполняли для средневековых жителей Европы представления «страстей». Чам — мистический спектакль, пол­ный трагизма и глубокого религиозного смысла. В нем расска­зывается, какие видения являлись святым ламам, когда они смотрели на жертвенный погребальный костер; мимически изо­бражаются страдания мучеников.

Перед нами были четверо мужчин в белых широких балахо­нах с рукавами, заканчивающимися как бы громадными перчат­ками, разрисованными страшными скелетами. Необычно боль­ших размеров маски изображали кошмарные черепа с прова­ленными глазницами и оскаленными зубами; они были увенчаны тиарами из черепов поменьше.

Танцоры медленно кружились перед нами, кивая черепами. Артисты смотрели не сквозь прорези глазниц, а через широко разверстые рты. Под звон цимбал и рокот больших барабанов они имитировали ужас, который охватывает каждое живое су­щество перед лицом смерти. Этот страх преследует души во всех шести гееннах, через которые обязан пройти дух, прежде чем достигнет совершенства, которое зовется нирваной, ибо лишь нирвана способна разорвать адское вращение человеческой жизни на колесе бытия, приводимом в движение богом смерти. Таким образом, свободу можно обрести, только переходя из смерти в смерть.

Целый час все нараставший рокот барабанов заставлял при­сутствующих хранить ледяное молчание. Обычно эти танцы устраиваются раз в году. По этому случаю священные маски и великолепные костюмы вытаскивают из молелен, воздвигнутых в честь богов войны,— «гунг кхангов»; там в потайных помеще­ниях хранятся символы смерти.

В Стране дракона буддисты, последователи тибетского тант­ризма и члены древней секты «красных колпаков» верят, что страдания приносят опасные духи, которые смешиваются с людьми, следят за каждым их шагом, поглядывают за всеми по­ступками и ожидают их смерти, чтобы преследовать их и в бу­дущей жизни. Так продолжается до тех пор, пока праведные поступки и заслуги в последующих перевоплощениях не помо­гут человеку обуздать свои чувства. Только в этот момент он оказывается в состоянии разорвать земные путы и достичь со­вершенства Будды — нирваны, в которой личность теряет свои индивидуальные особенности.

Первый танец закончился. Юноши и девушки вышли на луг, образовав два раздельных хоровода, и затянули старинные бутанские песни.

Мне захотелось посмотреть, что происходит в хижине, где танцоры готовятся к следующему номеру. Тридцать пять муж­чин облачились в туники, сшитые из сотен ярко-оранжевых, красных, синих и зеленых шарфов, перехваченных широким поя­сом; грудь закрывал передник из шелковой парчи. Все танцы исполнялись босиком.

Читатель, по-видимому, поразится, узнав, что все танцоры были «запы» — принадлежащие дзонгам рабы*. Эти люди — по­томки пленников, захваченных во время прежних войн, которые вела крепость Тонгса, либо уведенных после набегов во владе­ния южных соседей.

Их «учили» танцам при помощи кнута, но и прежде и те­перь праздник был днем их славы. Представление рождалось после долгих месяцев репетиций. Рты и подбородки актеров, торчавшие из-под нижнего края масок, закрывали длинные белые шарфы; смотреть можно было только через ротовые отвер­стия. Маски, увенчанные высохшими человеческими черепами, представляли жутких демонов с налитыми кровью глазами.

Наконец танцоры выскочили на солнце. Толпа вновь замер­ла. Несколько часов кряду они выделывали сложные движения под звуки необычной музыки, сражались деревянными мечами с демонами, приседали и выпрямлялись во весь рост, прыгали на одной ноге. Шуршали шелковые туники, ярко переливались краски.

День пролетел незаметно. Зрелище прерывалось лишь крат­кими визитами к прилавку тибетца, торговавшего пивом. Часам к четырем появился Тенсинг. «Все в порядке, — сказал он,— тюки сгрузили и сложили в бунгало возле дзонга. Вангду ожи­дает расчета».

Незадолго до окончания праздника властитель закона обра­тился к толпе. Он высказал пожелание, чтобы торговцы прихо­дили в Тонгсу дважды в месяц — чем больше их будет, тем лучше, а крестьяне пусть несут на базар продукты, которые они желают продать.

На следующее утро мы с Тенсингом отправились в дзонг за провизией. Ньерчена нашли в маленьком помещении возле скла­да; для этого нам пришлось забраться на четыре лестницы, пе­ресечь два двора и пройти узкий туннель.

Амбар, в который складывают зерно, поступающее в виде налогов от крестьян округи, представлял собой каменный ме­шок, ньерчен взломал печать на двери. Вдоль стен стояли дере­вянные лари по шесть метров в длину и полтора метра в вы­соту. Ньерчен звякнул толстым ключом и открыл замок. Тенсинг взял из ларя шесть бре — больших мер риса. Счет вел один из помощников.

Затем ньерчен подошел к другому ларю, в котором был рис худшего качества. Оттуда он отпустил 50 мер в деревянный бочонок, за которым явились двое монахов. Это ежедневная пор­ция обитателей монастыря. В углу лежал большой кусок масла. Со строгим видом школьного экзаменатора ньерчен наблюдал, как монахи отрезали от него ломти и взвешивали с помощью каменной гири.

Рядом с амбаром находились прочие склады; двери их были завязаны джутовыми веревками и запечатаны серебряной печа­тью, которая висела у ньерчена на поясе.

Вслед за интендантом мы спустились по крутой лестнице в его контору. На желтых стенах были нарисованы крупные оран­жевые цветы, резные столбы и балки покрыты красным, синим и желтым узорами. Одна стена представляла собой алтарь, на­поминавший старинный буфет с несколькими ступенями, на ко­торых стояли изящные статуэтки бронзовых лам. Вся мебель сверкала позолотой.

Ньерчен преклонил колена перед алтарем, после чего усел­ся, поджав ноги, на ковер перед низеньким столиком. Помощ­ник немедленно извлек из складок своего кхо коричневый бу­мажный свиток и записал туда количество зерна, отпущенного со склада.

На стене за спиной ньерчена висели шесть дивных мечей в инкрустированных золотом серебряных ножнах. Некоторые бы­ли обернуты шелком. Рядом с ними — три кнута. Один сплетен из толстых бычьих жил, другой — из кожаных ремней; у треть­его на древке был очень красивый серебряный набалдашник. Я вспомнил с легким ознобом время, когда учился в закрытой школе в Англии — там этот воспитательный агрегат был в ходу. Ньерчен снял самый красивый меч и прицепил его к поясу, по­яснив, что делает это по случаю праздника.

Фестиваль должен был продолжиться сегодня. Танцы еще не начались, и я воспользовался паузой, чтобы осмотреть дзонг.

В главном дворе кипела лихорадочная деятельность. В од­ном углу 30 мужчин в обыденных костюмах приплясывали под аккомпанемент бубна — репетировали перед вечерним представ­лением. В другом дворе рамджам отдавал приказания толпе крестьян — те сидели на земле, положив на колени мотыги и плетеные ивовые корзины. В воротах показалась цепочка но­сильщиков, сгибавшихся под тяжестью деревянных балок. Ма­териал складывали у ног плотников, и те ловкими ударами то­пориков расщепляли балки на доски — шел ремонт молельни.

Взад и вперед сновали посыльные, пронося барабаны, меш­ки с рисом и охапки соломы.

В дальнем углу я увидел странную фигуру — человека, у ко­торого на шею был надет огромный деревянный хомут. Оказа­лось, это преступник; голова его торчала из невообразимого во­ротника так, словно уже была положена на плаху. Заметив мой взгляд, он встал; ноги у него были скованы железной палкой на уровне щиколоток. Человек медленно повернулся и пошел прочь, неловко звеня железом и поддерживая руками свой хо­мут.

Тягостное зрелище выглядело еще более трагическим оттого, что рядом с мужчиной бежала девчушка лет трех — возможно, его ребенок. К преступнику подошел солдат — не потому, что должен был охранять его, а просто поболтать со старым прияте­лем. Мне сказали, что закованный преступник тоже был до не­давнего времени солдатом, но его уличили в воровстве. Вид это­го мужчины в деревянном ярме напомнил мне, что правосудие в современном Бутане действует по средневековым канонам...

Это был не единственный аспект бутанской жизни, восходив­ший к жестоким традициям древности. Когда я смотрел репети­цию танцоров, на площадке появился танцмейстер с кнутом в руке. Какое-то время спустя, сочтя, что один из артистов не про­являет должного старания, он огрел его по спине. Жертва как ни в чем не бывало заняла свое место в ряду и продолжала вы­делывать сложные па, быть может подскакивая чуть выше, чем раньше...





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...