Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 17 страница



Я был шокирован. Мне приходилось видеть телесные наказа­ния, но уж по крайней мере они назначались за проступок. А тут просто заставляли человека усерднее танцевать! Искусст­во и насилие — две вещи несовместимые, так мне всегда каза­лось. Выходит, я ошибался.

Мы, на Западе, сплошь и рядом бываем шокированы физи­ческой грубостью и в то же самое время не обращаем внимания на психологические мучения. Современный человек страшится физической боли, но моральные муки он находит абсолютно «пристойными».

Тримпон Тонгсы рассказал мне много интересного о соци­альной структуре бутанского общества. Если воспользоваться знаменитым изречением, то здесь все люди равны, но некоторые «равнее» других.

В Бутане нет ни торгового, ни ремесленного сословия. Есть только крестьяне. Нет даже дворянства, за исключением бли­жайших родственников короля.

Это общество тем не менее разделено на три общественные группы: крестьяне, владеющие землей,— их называют «треба» (налогоплательщики); затем арендаторы монастырских зе­мель — их называют «траба» — и, наконец, дети обеих категорий крестьян, которые не наследуют родительских наделов, а по­ступают в монашество или идут служить в дзонг.

Первая группа крестьян — треба — владеют не только зем­лей, но и семейными домами. Налоги они платят в форме от­числений от урожая и повинностей дзонгу; иногда эти обработ­ки занимают два, а то и три месяца. Треба составляют подав­ляющее большинство бутанского населения. Они выбирают де­ревенских старост, а уже те выдвигают из своей среды рамджама, которого король может назначить на более высокий пост тримпона или ньерчена.

Безземельные крестьяне — траба — тоже умеют свои дома, но трудятся на монастырских землях. Речь в данном случае идет не о монастырях, расположенных в дзонгах, но о бесчис­ленных обителях, рассеянных по всей стране. Траба не имеют права продавать или передавать свои наделы, однако они воль­ны обрабатывать их по своему усмотрению, отдавая монастырю в виде ренты солидную часть своего урожая.

Третья группа состоит из тех, у кого нет ни земли, ни дома. Это младшие сыновья, на которых не распространяется право наследования. На их долю остается только служба — богу или королю.

Таким образом, главной поддержкой государства являются землевладельцы — треба. Налог им назначается не с владения, а подушно. Повинности и выплаты натурой (деньги еще не име­ют хождения) крайне многочисленны.

Семья не только отдает часть собранного урожая риса, яч­меня и гречихи, но еще и поставляет в дзонг дрова; их заготов­ляют в больших лесах, принадлежащих государству. Крестья­нин обязан поставить также в крепость три мешка «домашней земли» — так называют смесь жженой глины с золой из очага, идущую на изготовление бумаги для священных книг. Крестья­не обязаны привезти в дзонг некоторое количество коры.



В каждом доме над лампой-жирником подвешен камень, на котором собирается копоть. Раз в году треба должен принести в крепость полную меру этой копоти — из нее делают чернила. В некоторых районах крестьяне делают масло, но, как правило, оно поступает от кочевников, чьи налоги включают также мо­локо, мясо и. другие субпродукты, такие, как шерсть и кожа.

Налоги различны в каждой долине и зависят от величины надела и количества душ в семье. Ко всему добавляется «улаг», о котором мы уже рассказывали, — извозная повинность, когда крестьянин обязан предоставлять своих лошадей и мулов.

В Бутане нет профессиональных рабочих и специфической торговой прослойки. Таким образом, крестьяне вынуждены сами изготавливать для себя орудия труда и инструменты, ткать ма­терию, делать бумагу и ковать мечи. В каждой семье кто-то спе­циализируется на ремесле, при этом, разумеется, не выключа­ясь из крестьянской работы. Бутанцы поистине мастера на все руки — плотники, маляры, каменщики, кузнецы, резчики по де­реву, красильщики и т. д. Раз в год из каждой семьи отряжает­ся один мужчина для работ в дзонге; там он получает только пищу. Работы могут длиться до трех месяцев, и эта повинность считается наиболее тяжкой. Крестьяне строят крепости, расши­ряют монастыри, возводят мосты и красят здания, принадлежа­щие государству.

Согласно народной традиции, все отцовское состояние на­следует старший сын. Младшие дети поэтому остаются без кро­ва и средств к существованию. Они могут стать монахами, как и поступают многие, поселяясь в деревенском или крепостном монастыре; в крепости, кстати сказать, они могут рассчитывать на определенную карьеру, ибо обители играют активную роль в управлении районом. Второй выход — сделаться там же, в дзонге, солдатом, чиновником или кладовщиком. Как и мона­хи, они получают из крепости питание и одежду, больше ни­чего.

Существует еще и третий путь для сыновей, лишенных прав первородства: они могут жениться на единственной дочери тре­бы, которой после смерти отца отойдет земельный надел; та­ким образом, зять сам со временем становится требой.

Младший брат может также войти в дом на правах второго супруга. Обычай полиандрии, с которым я столкнулся в Мустан­ге, распространен в тибетском мире, но в Бутане он менее по­пулярен. Старший брат, хотя и делит свою жену с младшим, остается хозяином в доме и отцом всех родившихся от такого «тройственного» союза детей.

Наряду с полиандрией в Бутане встречаются и случаи поли­гамии, когда мужчина заводит двух-трех жен*.

На первый взгляд семейная организация в Бутане, за исклю­чением полиандрии, во многом напоминает средневековую Ев­ропу: младший сын становится священником, средние — солда­тами или слугами в господском замке, а старший наследует от­цовское дело.

При желании человек волен покинуть монастырь или оста­вить службу в дзонге: они не связаны пожизненным обязатель­ством. К тому же хозяин их — не конкретная личность, а дзонг, то есть государственное учреждение, руководимое, как мы уже видели, выборными лицами крестьянского происхождения. Именно в этом заключена неповторимая оригинальность обще­ственного устройства в гималайском королевстве.

Естественно, как и всюду, здесь есть исключения. В Бутане это запы и ку, как еще называют рабов. Слово «зап» в переводе означает «работник»; они не могут уйти по своей воле из кре­пости или владеть имуществом. Запы составляют незначитель­ное меньшинство в Бутане. Среди них много выходцев из Дуара. Их нельзя купить или продать, поскольку хозяином является не конкретное лицо, а дзонг, то есть государство. У них есть свои дома, семьи, и они получают пищу вне зависимости от того, заняты работой или нет, больны или здоровы. Ежегодно им вы­дается по новому кхо.

Одетые в парчу запы танцевали на изумрудной траве под солнцем. Окрестные горы голубели вдали. Пели птицы. Монахи, чиновники, властитель закона, треба, траба, детишки, старики, женщины и сам я — все смотрели и восхищались ими.

На луг выскочил шут-аттара с красным лицом, его комиче­ские движения вызывали дружный смех. Он подтрунивал над божествами, вышучивал властителя закона, а потом вдруг подошел и на радость всем присутствующим дернул меня за нос. Да, рабство здесь облечено в яркие краски…

Что, если дать немного воли воображению? Попробуем пред­ставить над лавчонками чудовищный дирижабль с рекламными лозунгами, прожектора и ревущие громкоговорители, выровнен­ный бульдозерами луг, срубленные деревья — они «мешают»... Так выглядел бы праздник у нас. И слово «деньги» было бы на устах у всех.

...Фестиваль продолжался. Как и накануне, маски смерти пялились на зрителей, а танцоры кружились вокруг символов всеобщего страха.

Словно в шекспировских трагедиях, шуты разряжали напря­жение. Они корчили рожи позади помпезных демонов и пере­дразнивали их походку. Знатные господа смеялись над тем, как шуты пародировали их жесты и манеру держаться, постепенно они становились центром затянувшегося представления. Шуты показали карикатуру на похороны, а под конец изобразили шарж на тримпона. Народ хохотал до слез.

Смех достиг апогея, когда властителю закона, главному ин­тенданту, четверым другим важным лицам и мне пришлось со­ставить ансамбль и исполнить танец. Особенно нелепо выглядел я в бутанском кхо и сапогах фирмы «Моррисон и Таттл».

— Вам не следует надевать кхо,— предупредил Тенсинг, ко­гда я советовался с ним по поводу своего праздничного облаче­ния.

— А что, это шокирует?

— Нет, нисколько, им понравится, что вы будете в бутанской одежде.

— Тогда почему же?

—Потому что, — ответил Тенсинг, — вы знатный господин, а ваш кхо слишком дешевый и короткий!

Я не обратил тогда внимания на это соображение. Откуда мне было знать, что длина кхо должна соответствовать рангу человека? Кроме того, мне не хотелось говорить Тенсингу, что у меня нет денег на роскошное одеяние, достойное «знатного господина». Лучшее платье делают в Бумтанге из шелка энди, теплого, как мех, и стоит такой халат столько же, сколько мул,— 150 долларов. В среднем женщине требуется полгода, чтобы выткать сложные ярко-желтые, красные и зеленые поло­сы с белыми значками, символизирующими долголетие...

Наши артистические потуги сменила программа тибетских танцев. Их исполнили торговцы по просьбе властителя закона: тот считал, что коммерсантам тоже должно быть весело, тогда они почаще станут приходить в Тонгсу и базар расцветет.

Со стороны гор поползли тени, пора было заканчивать пра­здничный день ритуальным танцем, посвященным счастью; его исполнили вместе юноши и девушки. Затем на луг вынесли сто­лик и водрузили на него деревянный чан с ячменным пивом. По краям лежали нарезанные огурцы: в Бутане их едят, как у нас конфеты. Весь фестивальный день тримпон раздавал кружоч­ки огурцов детишкам, усевшимся на земле у ног почетных го­стей.

Первую кружку пива под мелодичную песню расплескали по земле — для богов. Следующую поднесли властителю закона: дотронулись медной ручкой до его лба и нацедили несколько ка­пель в ладонь, чтобы он попробовал. Затем пивом обнесли всех присутствующих, танцоров в первую очередь; слуги прикатили еще несколько бочонков с чангом.

Последние звуки смолкли, упала темнота. Лошадей и мулов, прибывших из дальних мест, пустили пастись на луг. Все смот­рели на тримпона. Наконец он поднялся и двинулся своим сте­пенным шагом в сторону дзонга.

Тьма сгустилась настолько быстро, что никто не успел за­жечь факелов. Властителю закона освещали путь мощным керо­синовым фонарем, привезенным из Индии. Он коротко приказал слугам держать его повыше — спуск был крутой и практически невидим в ночи. Тримпон отечески следил за тем, чтобы ребя­тишки не потерялись и не упали вниз. Он самолично за руку сводил их по ступеням.

Мне вдруг стало ясно, что величественная цитадель, обоюдо­острые мечи и все прочее существуют не как институты устра­шения, а как символы покоя. Они призваны вселять уверенность и покой в человека, когда над горами спускается непроглядная тьма и холодный мир внезапно становится враждебным. Челове­ку нужно надежное пристанище, когда он остается один на один с безбрежностью природы...

Наступил рассвет пятого дня моего пребывания в Тонгсе. С четырьмя пони и четырьмя носильщиками мы сделали еще один шаг в глубь времени: выступили в Бумтанг (Сто тысяч долин), сердце Бутана.

Туман стыдливо прикрывал вершины. Дозорные башни ис­чезли из виду, едва мы перевалили через первый гребень. Впе­реди был Донгла, один из высочайших перевалов на террито­рии страны. Дорогу жидкая грязь, прихваченная холодом, пре­вратила в самый настоящий каток. К тому же сверху частенько ссыпались любопытные камни.

Наконец я с облегчением увидел трепетание флагов на вет­ру— перевал.

Вокруг, насколько хватало глаз, тесным строем стояли горы. Каньоны и ущелья, образованные эрозией в районе Тонгсы, уступили место альпийским лугам — никакого намека на близ­кие джунгли. Это край снегов и долгой-предолгой зимы.

По спине пробежал озноб: неужели придется одолевать все эти кручи? Сумеем ли? Меня предупреждали, что Восточный Бу­тан — грозный противник, но такого нагромождения я не пред­ставлял.

Однако необитаемых мест на земле нет. В сумерках мы с Тенсингом увидели дымки и бледные силуэты трех монастырей. Вблизи оказалось, что каждый окружен пятью крестьянскими домиками. С той стороны неслись крики, восклицания и какое-то тягучее пение. Легкая пелена поднималась над розовым гре­чишным полем. На краю его целая армия мужчин — человек сто, не меньше, — мотыжила землю. Они шли развернутой це­пью и пели в такт. Это были рабы королевского имения.

Долина лежит на высоте 2700 метров. Нигде не видно и следа рисовых полей, столь характерных для Западного Бутана. Никогда еще картина не была столь похожа на «моментальный снимок» средневековой Европы: быки тянули деревянные сохи, а рядом, погоняя их кнутом, шагали босоногие мужики, одетые в вывернутые медвежьи шкуры.

Женщины смотрели на нас с деревянных балконов. В дома вели ступени, вырубленные в приваленном стволе; на ночь его втягивают наверх, и жилье превращается в миниатюрную кре­пость. Где можно переночевать? Старики посылали нас от дома к дому, пока наконец какая-то мудрая старуха не согласилась приютить «знатного господина».

Пение возвращавшихся с поля стало громче. Слышался смех. Люди, по-хозяйски перекликаясь, расходились по своим домам. Некоторые стали спускаться вниз, и из тумана выплы­вали лишь их плечи и головы.

Было по-настоящему холодно, и мы с наслаждением устрои­лись в помещении. Три отверстия в квадратной глиняной печи дышали жаром, оранжевые сполохи освещали комнату. Задрав голову, я увидел массивные почернелые балки. Две стены были сплошь увешаны глиняными горшками и медными таганками; встречались также деревянные кружки и похожие на бочонки ведра.

С потолка свисали кожаные бурдюки с бараньим жиром. Возле двери стояли открытые ушаты с молоком. В углу лежали темно-коричневые медвежьи шкуры — они прекрасно служат не только в качестве теплой одежды, но и как удобная подстилка для переноски тяжестей на спине. А тяжестей приходится та­скать немало: воду из реки, молоко с пастбищ, дрова из лесу, зерно на мельницу.

Каждая вещь в доме заслуживает отдельного рассказа: и маленький светильник из глины, наполненный растопленным салом, и круглый камень для сбора сажи (повинность дзонгу), и сотни деревянных колышков, и железные наконечники для сохи.

Старуха оглядела нас с обычной крестьянской недоверчиво­стью и, похоже, осталась довольна. «Молодой господин», сказа­ла она, может спать в кладовке, а Тенсингу и носильщикам, чьи лошади звенели колокольцами во дворе, места, наверное, не хватит. В этот самый момент мои спутники внесли тюки и ме­таллическую посуду, упряжь и седельные коврики. Старуха мол­ча оглядела наше добро.

— Куда это вы идете? — спросила она.

—В Ташиганг, — гордо ответил я.

Через всю страну, мог бы я добавить. Старуха покачала го­ловой.

—Долгий путь...

Однако после этого она отнеслась к носильщикам с большим состраданием и показала им на темные углы: «Можете спать здесь». Затем повела меня в кладовку. Старинный ключ с тру­дом влез в замок, старуха налегла на него всем телом, звякнула пружина, и толстая дверь отворилась.

Мы вошли в темное помещение. Старуха открыла ставни, и слабый фиолетовый свет просочился сквозь маленькое оконце. Кладовка была пуста, если не считать трех бамбуковых корзин с зерном. На стенах, покрытых копотью, ясно виднелись отпе­чатки человеческих ладоней.

— Зачем это? — спросил я.

— «Она», — буркнула старуха. — Это наш обычай. Пау (кол­дун), когда мой муж заболел, велел сделать так, чтобы отогнать злых духов.

Старуха, должно быть, не вполне доверяла мне, потому что собрала кое-что с пола, открыла другим ключом еще одну дверь, поменьше, и спрятала вещи там. Я заглянул через пле­чо. На потолке в чулане висели сотни лоскутков сушеного мяса, по стенам стояли сундуки с праздничной одеждой — крестьяне надевают ее во время фестивалей или перед визитом в дзонг. Там же хранились соль и бурдюки с жиром.

— Ама (мать), — сказал Тенсинг, — продай нам яиц.

— Нет у меня яиц. Я бедная крестьянка. Попроси еды в дзонге.

— Ну что ты, ама, — ехидно улыбнулся Тенсинг, — у тебя столько жира, что ты лопнешь за зиму.

— Осталась вот пара картошек, — буркнула хозяйка.

Она принесла горсть картофелин. Тенсинг протянул ей но­венькую бутанскую монету в полрупии. Старуха улыбнулась, вышла и тут же вернулась с яйцами.

—Для молодого господина, — сказала она, с шумом захло­пывая дверь. — А ты, — продолжала она, обращаясь к Тенсингу, — будешь ночевать за дверью.

Я пошел к печке погреть руки.

—Тяжелый у вас груз,— сказал один из носильщиков по имени Дава.

Он бросил на пол седельные коврики, лег на них и принялся шарить в бесчисленных карманах своего кхо. Потом вытащил деревянную кружку и обратился к хозяйке.

— Мать, дай водички.

— Сам сходишь, — отрезала та. — Вода на улице под гале­реей.

Носильщик остался лежать. За водой отправился другой па­рень, более покладистый. Дава развязал холщовый мешочек и высыпал в воду какой-то порошок. Это была молотая овсянка — цзампа. Подождав немного, Дава принялся вылавливать раз­мокшие катышки и ловко засовывать их в рот.

—Япу ду (все в порядке)? — улыбнулся он, закончив тра­пезу. И добавил: — Худшее, почитай, уже позади. Завтра прой­дем еще один перевал и днем будем в Джакаре.

— Вымой как следует картофелины, потом вымой кастрюлю, налей в нее чистой воды, добавь немного «белой штуки», по­режь картофелины на части и доставь кастрюлю на огонь, — проинструктировал я своего кулинара. — Яйца я сварю сам.

— А риса у нас нет? — спросил настороженно Тенсинг.

— Нет, — радостно откликнулся я: наконец-то можно было сменить диету.

— Что? Будем есть одну картошку?

Повар был явно разочарован. В Тибете рис считается рос­кошью, и только сейчас я понял, что в его глазах наш моно­тонный режим питания выглядел нескончаемой оргией...

Старуха подкинула в огонь несколько чурок, пламя забило сквозь отверстия в печи. Звон колокольцев возвестил о возвраще­нии мужа нашей гостеприимной хозяйки. Привязав лошадей под домом, он прошел по бревну, молча поклонился мне и про­ник сквозь кладовую на галерею, где стоял грубо сколоченный алтарь. То была домашняя молельня.

Хозяин принялся бить в большой барабан, низко кланяясь трем статуям.

Я умирал от усталости. Но так хотелось все посмотреть! Сколько чудес вокруг, начиная с белых отпечатков ладоней на закопченных стенах, кончая глиняным горшком необычной фор­мы. Тысячелетняя гончарная традиция в районе Бумтанга, быть может, исчезнет через десятилетие, когда сюда завезут алюми­ниевые кастрюли...

Красота всех этих предметов зиждется на любви, которую вкладывает умелец в свое изделие. Мастера совершенствуют искусство до той степени, когда форма и рисунок превращаются в ритуал, то есть не диктуются ставшей общим правилом наше­го производства «функциональностью», а выполняют некую свя­щенную роль. Резьба балок, лепка кувшинов, ковка чугунков — все это в своей первооснове было искусством, к которому при­ступали с песнопениями и молитвами.

Кажется, прошли годы с тех пор, как я покинул Тхимпху, и века, как я оставил Европу, а ведь еще не пройдена и поло­вина намеченного пути.

Дальняя цель как-то отошла на второй план, оттесненная тысячью мелких каждодневных забот. Воспитанный в мире же­стких расписаний и телефонов, статистики и последних изве­стий, я с трудом приспосабливался к неуверенности, характер­ной для будней средневековья. В нашем мире телеграммы, под­робные карты, книги и справочники свели неожиданности до минимума. В Бутане же новизна — доминирующий фактор.

Когда человек отправляется в дальнюю дорогу, он не знает ни когда доберется до места, ни что с ним случится, ни когда его следует ждать назад, ни где будет ночевать, ни что увидит по пути. Завтрашний день несет всегда что-то занимательное, к чему надо готовиться. В Бутане нет контор, где можно полу­чить страховой полис, нет бюллетеней по болезни, нет никаких средств, с помощью которых мы пытаемся — чаще всего иллю­зорно — уменьшить риск случайностей в своей жизни.

Постоянная неуверенность рождает у людей в Бутане некое смирение перед судьбой. Поначалу его причины трудно понять, но потом они становятся ясными. Вспоминаю, как один тибетец, побывавший в Англии, рассказывал мне, что больше всего его поразило там то, что люди знают, чем они будут заниматься в следующем году. В Англии о будущем говорили как о прошед­шем...

Он был прав.

Мы расчертили свое существование на клеточки и убили не­ожиданность. Этим, на мой взгляд, объясняется скука, на кото­рую жалуется добрая часть жителей Запада. Мы подорвали свою способность бороться с неуверенностью. Поэтому каждый кризис застает нас врасплох и вызывает такую панику. Одно из последствий излишка доверия — это потеря сопротивляемо­сти. Малейший сбой в запланированном существовании порож­дает слепой страх перед абсурдностью мироустройства. В этом причина всех наших «комплексов», неведомых бутанцам.

В отличие от нас они готовы к неожиданностям и в опреде­ленной мере редко подвержены разочарованиям. Они умеют ку­да лучше нас наслаждаться моментом, принимают жизнь та­кой, как она есть, и стараются извлечь максимум из счастли­вого события или выпавшей на их долю удачи.

Мне кажется, вопрос неуверенности — это то, что отличает нас от многих других народов.

И тем не менее, сознавая это, я продолжал беспокоиться. Всегдашняя привычка просчитывать варианты и будущие пре­пятствия не давала покоя. Препятствия чаще всего возникали лишь в моем воображении, безуспешно пытавшемся предста­вить непредвидимое. Кто мог нарисовать мне трудности, кото­рые встретятся в ближайшие недели?

Скажем, наутро я узнал о мелкой неприятности: наши лоша­ди отвязались и куда-то ушли. Три часа носильщики бегали по долине, описывая встречным их приметы, но крестьяне в ответ лишь отрицательно качали головами.

Я, как истый бутанец, решил не переживать, а воспользо­ваться паузой для подробного осмотра деревни. Дома удивили меня своими размерами; как и в Паро, бросалось в глаза сход­ство с альпийскими селениями в Европе.

Вообще говоря, предметы хозяйственного быта, которые мы считаем порождением нашей культуры, по-видимому, являются производными окружающей среды. Почему в Бутане люди «изо­брели» те же сельскохозяйственные орудия, те же глиняные горшки, те же бочонки и даже ту же архитектуру, которую мы видим в европейских районах со схожим климатом? Индийца или китайца удивили бы в Бутане маслобойки, деревянные сед­ла, кровли домов, форма дверей, лопаты на длинных ручках, величина сохи, сложенный во дворе кизяк и толстобрюхие ко­ровы, никак не похожие на брахманскую породу и водяных буй­волов Индии или Южного Китая. Но мне все это было знакомо. Излишне, видимо, говорить, что в прошлом между Западной Европой и Бутаном не было никаких контактов. Гигантские просторы в тысячи километров разделяют Альпы и бутанские Гималаи. Но сходство бросается в глаза в мельчайших деталях.

Довольно часто встречаются утверждения о том, что климат и экология обусловливают развитие цивилизации, но никогда еще я не видел столь яркого подтверждения этому, как в Бута­не. Возможно, существует некий инстинктивный «модуль» в том, что мы считаем разумом, и поэтому все ухищрения нашей тех­нологии по сути являются бессознательным проявлением этого< инстинкта, а не изобретениями нашего ума. Я уверен, что, если бы Бутан оставался в изоляции, там непременно появился бы свой Ньютон и со временем бутанцы прошли бы тот же путь развития — не случайно же они изобрели лопаты и сохи, форму кровли и дверей, в точности похожие на наши. В самом деле, почему бутанцы предпочитают лопаты с длинными черенками, в то время как во всей Азии крестьяне пользуются инструментами с короткими черенками? Подобные сравнения можно распро­странить и на многие другие сферы жизни, даже на обществен­ное устройство, которое куда ближе к европейскому, чем к ази­атскому.

Ни в одном другом месте я не чувствовал себя более «до­ма», чем в Бутане. Здесь в поведении людей я не обнаружил черт, столь свойственных жителям других азиатских стран. В Бутане пересеклись пути Востока и Запада, но я не мог обна­ружить свидетельств этой встречи...

Конечно, скажут мне, путешественник всегда склонен срав­нивать увиденное с уже известным ему. Знаю. Но здесь я не мог отделаться от ощущения, что я не дивлюсь на чужую стра­ну, а просто новыми глазами смотрю на свою собственную. Ис­чезли лишь дымная заводская завеса и коммерческий налет, с начала века так исказившие наши ландшафты.

Когда наконец лошади были найдены, мы смогли двинуться дальше на север. Несколько красивых чортенов стояли на кром­ке соснового леса. Долина, розово-зеленая под солнцем, при­жималась к величественным горам.

Одышка, боль в щиколотках и пот на лбу — привычные спут­ники пешего хождения — вновь давали себя знать. Подъем и спуск заставляют совершенно иначе оценивать пройденный путь.

И вот нам воздалось за труды. На перевале росли высокие кедры — самые царственные деревья на свете.

Подойдя к краю, я увидел внизу перед собой долину Бумтанга.

КОНЕЦ ПУТИ

 

Да, это была центральная долина Бумтанга и крепость «Бе­лой птицы» — Джакар. Построенная в конце века на развалинах древнего сгоревшего форта, она являет собой типичный пример бутанской военной архитектуры.

Цитадель возвышалась на узком гребне и состояла из мощ­ной полукруглой башни, причем закругленная часть была обра­щена к уязвимому подходу со стороны гор. Считая башню от­правной точкой, дзонг вытянулся на 200 метров вдоль гребня и делился на три части. Первая представляла узкий двор, окаймленный двумя симметрично поставленными домами — то были резиденции властителя закона и главного интенданта. Тол­стая дверь вела во второй двор, заканчивавшийся четырехэтаж­ной квадратной башней. За ним — третий двор, отданный мо­нахам.

С северной стороны дзонг закрывала мощная зубчатая сте­на, укрепленная четырьмя башнями и спускавшаяся с круглого склона наподобие Великой китайской стены в миниатюре. Она закрывала подход к колодцу.

Я был наслышан, что здешний властитель закона — «тяже­лый человек», и ожидал увидеть грозного, вспыльчивого влады­ку, а оказался перед сдержанным человеком с изысканными ма­нерами. Вид, правда, бывает обманчив, но мне довелось погля­деть тримпона в деле.

Тримпон в два счета на моих глазах уладил тяжбу между двумя крестьянами, которые едва не кидались друг на друга, размахивая руками перед властителем закона, сохранявшим абсолютное спокойствие. Он выслушал обе стороны со внима­нием. Рамджам и слуга помогали ему выспрашивать жалобщи­ков. Он коснулся всех деталей дела и в конце концов, судя по блаженным лицам крестьян, сумел примирить их... По край­ней мере мне так показалось, ибо я не понимал бумтангского ди­алекта, который сильно отличается от языка западной части Бутана.

В Джакаре я сумел пополнить свои лингвистические позна­ния. Местный диалект происходит от языка, на котором говори­ли племена, обитавшие здесь до распространения тибетской ре­лигии.

Здесь, в Бумтанге, я впервые встретился с легендами о та­инственном короле Синдху Радже. Предание утверждает, что он пришел из Ассама и построил в долине железную крепость в целых девять этажей (очевидный миф).

Этот Синдху Раджа жил, по-видимому, в IX веке, но память о нем сохранилась у благодарных потомков: его портреты и сейчас украшали стены молельни, воздвигнутой на развалинах древнего небоскреба. Легенда гласит, что именно он покрови­тельствовал проникновению буддизма в Тибет, поставлял вели­кому ламе Ургьену Римпоче бумагу местного изготовления для того, чтобы тот записал на ней святое учение.

Бумтанг — самая высокогорная долина из тех, что я посе­тил. Она представляет разительный контраст с западными рай­онами: окрестные горы какие-то округлые, нет следов вывет­риваний. Долина очень похожа на Тибетское нагорье, от кото­рого ее отделяет несколько миль.

В прежние времена дважды в год долина становилась мес­том привала огромного скопища людей: сотни бутанцев отправ­лялись на север, ко двору далай-ламы, с грузом риса и знаме­нитых шелковых покрывал местной выделки.

Король Бутана избрал прохладную цветущую долину Бумтанга для своей первой личной резиденции. Над дзонгом стояли два больших дома — владения королевской семьи.

Мне удалось побывать в верхнем дворце «Ламе Гумпа», трех­этажном здании из толстых балок, во внутреннем дворе которо­го разместились молельня и каменная библиотека.

Как и во всех бутанских жилищах, внешняя строгость двор­ца контрастировала с пышностью внутреннего убранства. Не осталось ни единой стены или двери, которая не несла бы сле­дов терпеливого труда местных умельцев, покрывших резьбой, скульптурами и позолотой каждую балку, буквально каждый сантиметр поверхности.

Я пришел в «Ламе Гумпа» без всякого приглашения. Стайка девушек у входа прыснула от смеха при виде моей одежды. Слу­ги окинули меня строгим взором, но впустили. Во дворе ока­зался элегантный молодой человек, к моему удивлению говорив­ший по-английски.

Это был домоправитель, друг короля. Ему исполнилось 23 года, и он окончил школу в Калимпонге. Домоправитель раз­говаривал любезно, хотя и не без некоторой холодности, свой­ственной всей бутанской знати. Не угодно ли чашку чаю?

— По-английски, — небрежно заметил он.

Домоправитель ввел меня по узкой лестнице в затейливо раз­рисованную комнату, полы которой были устланы пушистыми коврами, возле стены стоял позолоченный алтарь.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...