Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА ПУТИ К БУТАНУ 18 страница



«Чай-по-английски» беззвучно внес оборванный слуга. На подносе кроме чая лежала гора персиков. Вгрызаясь в барха­тистую мякоть, я слушал, как молодой человек горделиво по­вествует о своей родовитости. Закончил он изъявлением надеж­ды получить чин в королевской армии.

Бумтанг — его родина, и он очень любит свой край. Именно сюда 800 лет назад пришли тибетские монахи, принесшие буд­дийское учение.

Монахи в красных шелковых халатах с молитвенными фла­гами и мельницами осели в Бутане, дабы обратить народ в свою веру. Не скоро добрались они до живших высоко в горах пле­мен, а в Бумтанге им так и не удалось вытеснить местный язык и традиционное искусство.

Глубокое знание свойств трав и ядовитых корней, умение приготавливать из коры бумагу и искусство стрельбы из лука бумтанцы унаследовали от своих предков — охотников VI—VII веков. И все же первые тибетские монастыри возникли в Бум­танге и долине Паро.

Довольно быстро вокруг этих монастырей сплотилась груп­па новообращенных. Чудже (монахи) стали элитой, из которой впоследствии выросла бутанская аристократия. Монастыри по­степенно превращались из обителей в поместья, росли вширь, набирали мощь, пока не стали цитаделями религии — нынешни­ми дзонгами.

Процесс был схож во всех долинах. Тем не менее каждая сумела сохранить печать индивидуальности: обретала собствен­ных божеств, строила собственные святилища, провозглашала собственных лам и славила своих воинов.

Феодальные раздоры не мешали культурной и религиозной общности страны; она проявлялась в архитектуре и главным образом в традициях и нравах. Военачальники никогда не призывали на помощь чужестранцев. В прошлом, равно как и сейчас, бутанцы были слишком горды, чтобы решать свои спо­ры, прибегая к иностранным посредникам.

«Ламе Гумпа» восхищала сохранившимся до наших дней средневековым блеском. Босоногие слуги, казалось, разыгрыва­ли историческую пьесу времен Франциска I.

Но это не было театральной постановкой, и молодой ари­стократ в роскошном красном кхо был абсолютно серьезен, ког­да описывал мне обнаруженную в Бутане диковину — растение, являющееся одновременно... червем. Эта трава растет в полях и якобы сама передвигается с места на место. В доказательство он показал мне засушенное создание, действительно похожее на червяка, у которого из головы торчал травяной стебель.

Бесшумный слуга принес блюдо кукурузных хлопьев.

Разговор перешел на политику. Ее хитросплетения каза­лись нереальными здесь, в Бумтанге. Как и много веков назад, монахи били поклоны перед громадной статуей Будды. Через окно я видел неизменившуюся картину: крестьяне, пашущие поле на запряженных в соху быках.



Хозяин провел меня в нижний этаж, где десяток девушек ве­село болтали за прялками. Эти девушки, так же как и другие ремесленники, жили в имении, получая за свою работу стол и кров. Несколько мужчин в мастерской чеканили серебряные ла­данки, которые солдаты надевают на шею для защиты от дур­ного глаза.

Мне показали связки высушенных корней ядовитых расте­ний; в случае необходимости этим ядом обмазывают наконечни­ки для стрел. Рядом делали луки, склеивая тонкие бамбуковые пластинки и вырезая на них буддийские эмблемы.

Большой дом жил как бы замкнутой жизнью. Но это не был отмирающий дворец, реликвия, вокруг кипела работа. Единст­венное, что раздражало,— это излишняя самоуверенность моло­дого домоправителя, демонстрировавшего мне королевское име­ние как свою собственность.

Подавая завтрак в домике рядом с дзонгом, где мы распо­ложились, Тенсинг объявил:

—«Желтая штука» потерялась.

Пришлось жевать рис без горчицы. Кукурузные хлопья — вот что надо было купить. Однако, оказалось, их дают только «знат­ным господам».

И я понял, какая пропасть отделяет мой мир от средневе­ковья.

—Во Франции,— пожаловался я Тенсингу, — можно купить любую еду.

Хотя, честно сказать, что может быть вкуснее спелого пер­сика? А кукурузные хлопья я раньше никогда не любил...

Почти все время в Бумтанге ушло на осмотр монастырей. Вообще со дня прибытия в Бутан я повидал такое количество обителей, молелен и часовен, что потерял им счет; трудно даже представить, сколько их умещается на столь малой территории.

В Италии, да и в остальной Европе деревенские церкви и городские соборы являются главными памятниками искусства, но их нельзя сравнивать с бутанскими монастырями. В любом селении их минимум два, не считая десятка молелен. Каждое здание — свидетельство неиссякаемого таланта крестьянских строителей, каменщиков, художников, резчиков, плотников. Все эти сооружения представляют как бы открытую книгу, по кото­рой можно читать историю развития цивилизации этой затерян­ной страны.

Я видел повсюду множество строящихся монастырей; масте­ра покрывали заново краской и позолотой часовни, резали но­вые скульптуры, чеканили по серебру и меди. Когда я смотрел на их работу, у меня не было ощущения, что я погружаюсь в прошлое, как на Западе, — нет, я заходил в мастерские, где ки­пела работа.

Путешественники обычно довольствуются указаниями в путе­водителях о том, что данная реликвия далекого прошлого явля­ется творением безвестных мастеров. В Бутане тоже есть мона­стыри, построенные в XVI веке и даже раньше. Но их без кон­ца реставрируют, украшают, улучшают, увеличивают. Здесь еще не получила хождения торговля древностями, потому что про­шлое самым будничным образом присутствует в настоящем, а сегодняшнее искусство естественным образом продолжает тра­дицию вчерашнего дня.

Во многих странах народное искусство окаменело и свелось к механическому воспроизведению застывших форм. Достаточно взглянуть на витрины сувенирных лавок в Испании, Индии, Мек­сике или Швейцарии, чтобы понять: все эти уродливые шкатул­ки, вазы и прочие поделки превратились в мумифицированные репродукции когда-то высокого, благородного искусства.

В Бутане искусство — не столько средство выражения от­дельного художника, сколько отражение коллективного духа. Здания и росписи никогда не являются плодом индивидуального творчества, потому что ни архитектору, ни живописцу не при­ходит в голову создавать что-то «оригинальное». Творчество, стремление к красоте — всеобщая цель, начиная от женщины, которая прядет какой-нибудь фантастический узор, кончая крестьянином, который на гончарном круге делает кувшин для своего дома. Здесь стремятся внести красоту в будничную жизнь точно так же, как мы, на Западе, стараемся окружить себя ком­фортом.

Счастье и красота — синонимы в Бутане, и чаще всего эти понятия бывают выражены одним словом. В погоне за счастьем у себя мы сплошь и рядом забываем, что красота входит в него непременной составной частью. Мы почему-то зарезервировали производство красоты за немногими специалистами — горсткой прославленных личностей, которых все называют художниками. Но разве в состоянии все Пикассо, вместе взятые, прикрыть уродства, окружающие нас повсеместно? Глазу не на чем оста­новиться там, где представления об «удобстве» и «функциональ­ности» вытеснили красоту и естественность.

В Бутане я стал лучше понимать потерянную гармонию сред­невекового города, где художественное мастерство считалось просто ремеслом. Его не прятали за музейными стенами, а зани­мались им ежедневно.

За три дня в Бумтанге мы обошли с Тенсингом всю долину, все окрестные монастыри. Каждый раз я свидетельствовал свое уважение настоятелю, перекидывался шуточками с молодыми монахами. Те при моем появлении дивились моему виду и тро­гали себя за нос, дабы удостовериться, что он не такой длинный, как у гостя. Я делал записи, фотографировал и старался узнать как можно больше об истории этих монастырей.

В монастыри, как правило, отдают младших сыновей. Они поступают туда в девять лет, поэтому забавно было видеть, как стены, изображающие суровых святых и страшных демонов, оглашаются звонкими ребячьими голосами и смехом. Дети бе­гают взапуски среди крашеных колонн в залах для торжествен­ных собраний, носятся по крутым лестницам, виснут на балко­нах, играют во дворе с собаками и кормят ручных голубей. У всех чисто вымытые довольные мордашки; одеты они в крас­ные развевающиеся на бегу тоги.

В Джакаре надо было решать, продолжать ли путь на вос­ток или возвращаться назад. Семнадцать дней прошло с тех пор, как я покинул Тхимпху; давали себя знать недоедание, плохой сон и усталость долгих переходов.

Тем не менее я был преисполнен решимости идти на восток — в самую неисследованную, самую труднодоступную часть Бута­на. Душа стремилась в поход, но холодный рассудок противо­поставлял ей резонные доводы.

Смогу ли выдержать три недели, питаясь одним рисом?

Муссон еще не кончился, и дороги размыло.

Описание маршрута наводило уныние: сплошные ущелья и перевалы, холод, дождь, снесенные мосты. Все в один голос твердили, что самое худшее еще впереди...

Я размышлял, сидя при свете керосиновой лампы. Бутанские горы кольцом сомкнулись вокруг меня. На карте значились бе­зымянные цитадели — я узнал об их существовании только здесь от властителя закона и старого ньерчена в Джакаре.

Может, не стоит? Я ведь и так достаточно повидал в срав­нении с другими визитерами. Но в моменты депрессии магиче­ские названия всплывали в памяти как далекие негасимые маяки.

Нет, надо продолжать. Надо посмотреть все закоулки и по­метить на карте кружками места, где зияют белые пятна.

Четыре дня спустя я послал Тенсинга к джакарскому тримпону просить лошадей и носильщиков.

Решение принято. У толстого, вечно улыбающегося ньерчена удалось раздобыть две дюжины яиц (большинство оказались тухлыми). Властитель закона отрядил с нами пятерых носиль­щиков.

Могучей старой деве лет тридцати пяти предстояло возгла­вить отряд. В него входила хрупкая пятнадцатилетняя девушка с обезоруживающей улыбкой на хорошеньком личике. Она сму­щенно теребила пальцами цветастое платье и, похоже, была го­това исполнить любую работу, за исключением переноски тяже­стей. С нею был постоянно ухмыляющийся жених и еще один паренек, помоложе. Завершал парад мужчина лет тридцати на вид, крепкий холостяк, пришедший из далекого монастыря. Я быстро заметил, что громкогласная начальница с пышными формами внушает ему нескрываемый ужас.

При виде такой компании я понял, что дело мое обречено на провал и, кроме неприятностей, ничего не выйдет. Для меня был предназначен молодой пони, почти жеребенок, громко имено­вавшийся верховой лошадью.

— А есть к ней седло? — спросил я.

— Нет.

При этом было добавлено, что седло можно попытаться раз­добыть в пути. На пони явно ни разу не садились; я не решил­ся играть в ковбоев, а попросил попробовать паренька.

— Сами пробуйте, — буркнул тот.

Я рассердился:

— Найдите тогда другую лошадь!

Парень ответил, что ничего не выйдет: все лошади отправ­лены на пастбище высоко в горы.

Я не боялся ходьбы (слава богу, опыт уже достаточный), но шагать без страховки — верховой лошади или на крайний слу­чай мула — было страшновато. Пять, а то и все шесть дней про­длится путь до Лхунци, следующей крепости за перевалом. А перевал этот, судя по описаниям, выше всех, что встречались нам до сих пор.

Пришлось отправиться в дзонг на прием к властителю за­кона.

—Мне нужна верховая лошадь,— твердо заявил я.

Тримпон в ответ улыбнулся, напомнив мне Пасанга — несго­ворчивого управителя гостевого дома в Тхимпху. Зная, что только гнев короля заставит действовать местного владыку, я, чеканя слова, сказал, что король распорядился оказать мне всю необходимую помощь.

Тримпона это нисколько не тронуло. Паренек из моей ком­пании, видя, что высшая власть не реагирует, злорадно заухмылялся. Я набрал побольше воздуха и добавил, что не двинусь с места, пока мне не найдут верховую лошадь.

—Дайте по крайней мере мула, — подсказал я. В дзонге я видел несколько крепких животных.

—Это королевские мулы, — с почтением произнес тримпон. Иными словами, неприкосновенные.

—Попробую организовать вам что-нибудь завтра, — пообе­щал он наконец. Я вышел в полной уверенности, что он не уда­рит палец о палец.

Так оно и вышло. Утром, когда я пришел к властителю за­кона, он потягивал пиво с высоким молодым мужчиной. Это ока­зался рамджам округа, который мне предстояло пересечь по пути на восток. Пиво несколько успокоило гнев, и мы сговорились, что я возьму пони рамджама. Он отправится с нами пешком и в пер­вом селении достанет лошадь.

Удовлетворенный, я велел Тенсингу выступать, а сам остал­ся в компании, решив что несколько кружек не повредят. Время, конечно, было не самое подходящее для возлияний: солнце едва встало из-за гор и полдолины еще лежало в фиолетовом тумане...

Когда мы достаточно заправились, рамджам изменил свое мнение по части удовольствий от пешей ходьбы и взял одну из королевских лошадей. Часам к десяти мы уже ехали шагом по тропе, а за нами бежал слуга.

Возле священного леса я попросил остановиться: хотелось сделать несколько снимков бумажной мельницы, которую я по­сетил накануне. Это была низенькая, сплетенная из бамбука хи­жина. Двое крестьян выполняли здесь повинность, готовя бу­мажную массу.

Выделкой бумаги занимаются во всех крупных крепостях Бу­тана, и это ремесло требует высокой квалификации. В Бумтанге производится большая часть бумаги, на которой не только в Бу­тане, но и за границей печатают с деревянных матриц священ­ные тексты и трактаты. Бумага слегка бежевая, шелковистая на ощупь, хотя и с пятнами. В Европе мы еще долго царапали бы на выделанных ослиных шкурах, если бы много веков назад в Бутане не сделали первую бумагу из древесной пульпы.

Местный сорт изготовляют из коры низенького дерева, в оби­лии растущего на окрестных холмах. Содранную кору вымачи­вают в горном ручье. Затем отделяют внешнюю темную корку. Очищенную кору варят в больших чанах, добавляя в воду золу, порошок обожженной глины, известь и пепел для отбеливания. Вываренная кора превращается в тягучую массу, которую отби­вают деревянными колотушками и вываливают в кадку с во­дой.

Сидя над кадкой и помешивая содержимое широкими дере­вянными лопатами, бумажных дел мастера вытаскивают затем тонкие слои пульпы с помощью квадратного решета, похожего на китайские шторы из сшитых бамбуковых дранок.

Пульпу раскатывают тонким слоем на деревянной доске: каждая страница бумажного пюре покрывается затем новым слоем и так далее до тех пор, пока примерно тридцать страниц не окажутся собранными в один квадратный блок, который при­давливают тяжелыми камнями. Пресс выжимает из пульпы оставшуюся воду, и после просушки получается не единый «кир­пич», а стопка готовой бумаги — тонкие листики ее легко разлипаются.

Бутанская бумага помимо всех других качеств не подверже­на действию насекомых, так как кора, используемая в качестве сырья, содержит инсектицидные вещества.

Стопы готовой бумаги отправляют в монастыри и канцеля­рии Бутана. В разных местах с ней обращаются по-разному: разрезают на листы нужного формата, наносят глянец трением о камень, окрашивают в черный или темно-синий цвет, с тем чтобы можно было затем писать золотой и серебряной тушью. По большей части бумагу режут на полосы шириной семь с половиной сантиметров и печатают на обеих сторонах с деревян­ных матриц, обмазывая их смесью масла и копоти.

Оставив бумажную фабрику, мы поскакали через гречишное поле к берегу реки, разрезавшей долину пополам. Арочный мост имел высоту около 25 метров. Перил и ограждений на нем не было, и я удивился, с какой легкостью лошади перешли на ту сторону, нисколько не пугаясь ревущего внизу потока.

К Ташигангу, последнему пункту моего назначения на восто­ке страны, вели два маршрута. Один легкий — через форт Монгар — занял бы девять дней. Решено было идти вторым путем, северным, через изолированные форты Лхунци и Таши-Янцзи. Меня предупредили, что это очень опасная дорога, самая опас­ная во всем Бутане.

Чтобы добраться до Лхунци, придется одолеть перевал Рутола на высоте 3600 метров. Затем на отрезке до Таши-Япцзи будут еще два столь же высоких гребня, и, если все пойдет глад­ко, через 30 дней я доберусь до Ташиганга.

Итак, мы свернули с торной дороги и поехали по серпанти­ну, который взбирался по крутому восточному склону джакарской долины. Вскоре, однако, пришлось слезть вопреки тибет­ской поговорке, гласящей: «Лошадь, которая не может довезти мужчину до вершины, не лошадь». (Другая пословица звучит так: «Мужчина, который остается в седле, спускаясь с горы, не мужчина».)

Понадобился час, чтобы достичь хребта, отделявшего нас от высокогорной Долины Ста Тысяч Долин. По ней были рассеяны группы домиков в окружении гречишных полей, сосновых рощиц и пастбищ. При входе в долину виднелось королевское имение Ургьенчулинг — владение мужа сестры короля. Местные жители платят налоги Джакарскому дзонгу и королевскому имению.

После перевала молодой рамджам стал словоохотлив и при­нялся рассказывать, какие налоги вносят натурой: хлеб, гречи­ху, дрова, копоть, бумажную кору, золу... Вскоре мы нагнали носильщиков; они встретили нас шуточками, хотя увесистый груз за плечами был способен согнать улыбки и с более мужествен­ных лиц, чем у них.

Туман исчез. Солнце сверкало на острых вершинах, со всех сторон окружавших долину; впереди высился покрытый волную­щим таинственным лесом хребет. На севере можно было разли­чить заснеженные пики.

Появление рамджама возле деревни вызвало оживление. Не­сколько человек вышли к дороге с глиняными и серебряными кружками. Я не стал отказываться от согревающего напитка. Крестьяне тем временем объясняли рамджаму, почему они опо­здали с уплатой налогов в этом году, жаловались на плохой уро­жай. Большинство крестьян здесь были треба.

В деревне удалось купить яиц. Рамджам продолжал усердно поглощать пиво, пока мы устраивались на ночь в большом доме на заросшем травой берегу реки.

Рамджам сдержал свое слово и наутро раздобыл мне доб­рого коня. Наша группа увеличилась еще на двух человек — мо­лодая пара попросила разрешения присоединиться к каравану, чтобы одним не подниматься на грозный перевал Рутола.

В шесть утра сделали маленькую остановку в монастыре, ко­торый, казалось, висел на крутом берегу прямо над пенистой рекой. Это было последнее жилье — дальше шли необитаемые места.

Группа носильщиков оказалась самой веселой в моей жизни. Раскаты хохота могучей девы, хихиканье девушки, бесконечные шуточки ее жениха и клоунские выходки такого солидного на вид холостяка пять дней подряд оглашали весельем окрестные горы. Ко всеобщему удовольствию, Тенсинг добавлял по каплям свой едкий юмор. Подзуживания и остроты перемежались пес­нями в течение всего подъема — сантиметр за сантиметром, миля за милей.

Когда пейзаж совсем оголился и остались одни зубчатые вершины, я понял, что веселье было призвано играть куда более серьезную роль. Оно отгоняло страх, против которого нет луч­шего лекарства, чем смех. Мы углублялись во враждебный мир, таинственный лес пугал больше, чем пустынные просторы Тибета.

У Рутолы плохая репутация. Для меня перевал был сопря­жен с трудностями подъема, но для моих спутников это место было чертогом демонов — не менее реальных, чем каменистая дорога, по которой мы шагали. Здесь, в расселинах перевала, гнездились лу — демоны скал, деревьев и воды. Ни кочевникам, ни кому-либо из отшельников не удалось обжить эту гору. От нее исходила скрытая угроза, сопротивляться которой можно было только одним — веселым смехом; так демоны поймут, что никто из нас их не боится.

Мои спутники знали, что смерть не раз заставала здесь пред­шественников. Носильщики оставляли позади не только родную деревню, привычный край — они покидали пределы своего мира. Когда, случалось, смех и песни смолкали, повисала мучительная тишина, невидимые враги настораживались, прислушиваясь к нашим шагам...

К полудню лес сгустился, поглотив нас пахучим сумраком. Треск сухой ветки под ногой рождал орудийное эхо. Мы, не сго­вариваясь, перешли на шепот, словно боясь потревожить истин­ных хозяев здешнего царства.

Лошади и те боязливо прижимали уши, хотя им попросту было невмоготу карабкаться по склону. Я соскочил наземь и стал тянуть своего Россинанта за повод, понукая его, насколько хватало дыхания. Никто не отстал. Каждые пять минут мы со­бирались в кучу, глядя друг на друга. Очень не хотелось остать­ся одному за слепым поворотом.

Здесь не было чортенов, благословляющих дорогу, никто не напоминал последующим путешественникам о вере. Даже бутанские монахи, облюбовавшие самые изолированные и недоступные уголки, отказались жить на этих склонах, девять месяцев в году покрытых снегами.

Было еще довольно рано, когда мы вышли на прогалину, где из снега робко выглядывала трава. Горизонт со всех сторон за­крыли деревья. Темно-зеленая стена выглядела настолько плот­ной, что было даже странно, как нам удалось просочиться сквозь нее.

Выше 5 тысяч метров возносились только острые пики. Ре­шили готовить ночлег.

Носильщики поставили мою палатку против своей, собрали валежник для костра — не столько для того, чтобы приготовить ужин (он же завтрак и обед), сколько чтобы отпугнуть медве­дей; те представляли не меньшую опасность, чем ночные при­зраки.

Мужчины воткнули у входа в мою палатку две елочки — для уюта.

Неожиданно работу прервал треск ветвей. Все вскочили. Из кустарника вышли два огромных диких яка. Громадные звери были раза в два больше домашних — настоящие бизоны. Гу­стая свалявшаяся шерсть покрывала их целиком, от ноздрей до копыт. Толстенные рога выглядели впечатляюще. Звери выжи­вают здесь, только если сумеют противостоять волкам — так что судите сами... Дикие яки — наиболее почитаемые обитатели ти­бетских нагорий и лесов Северного Бутана. Только они сохра­нились здесь, другой скот, по словам носильщиков, погибает, поедая отравленные листья особой разновидности рододендронов.

Я хорошо знал яков по предыдущим путешествиям, знал, что внушительные размеры не мешают им легко прыгать по камням и стремительно нападать; их можно сравнить с оленями, но оле­ни не весят больше тонны!

При виде нас яки стали шумно втягивать ноздрями воздух. Мы сгрудились у костра и ждали, что будет дальше.

Дальше ничего не было. Звери постояли, инспектируя нашу группу, и удалились в свой лес, ломая ветви с треском бульдо­зера. Мы привязали пони и уселись потеснее вокруг костра, пы­таясь отогнать спускавшийся с гор холод.

Женщины нашей команды начали готовить катышки из греч­невой муки с водой, которые они приминали затем до формы ле­пешек и пекли на углях. Это была их единственная пища. Греч­ка не слывет лакомым блюдом в Тибете и Бутане: считается, что от нее бывают рези в желудке. Но муки голода куда тяжелее резей от гречки.

Покончив с трапезой, мы собрались в палатке носильщиков. Простая холстина, натянутая на деревянных палках и открытая с двух сторон, представляла иллюзорную защиту от холода; к тому же холст не доходил до земли, и мы заткнули дырки вью­ками.

Девушка запела тягучим голосом. Лица ее не было видно: тьма окутала нас пеленой так, что соседа можно было только чувствовать, но не рассмотреть. Куплет за куплетом баллада разворачивалась в тиши. Это была простая и грустная история, от которой становилось теплее на сердце. Песня смолкла, и тут же надтреснутым голосом затянул что-то свое холостяк.

В тот вечер я с особой отчетливостью понял, сколь хрупки человеческие создания перед безбрежной пустотой мира. Мы мог­ли помочь себе только пением, слабой жалобой, обращенной к мирозданию.

Никогда еще я не чувствовал такой близости с незнакомыми мне людьми. То была уже не просто дружеская привязанность — я всем сердцем полюбил Тенсинга. Он умел подставить плечо в нужный момент, улыбнуться своей чуть-чуть беспомощной улыбкой, и все становилось на место. Ничто так прочно не свя­зывает, как совместно пережитые тяготы!

Я не страдал от физического одиночества и вместе с тем постепенно терял контакт со своим «я», не находил отклика на знакомые душевные порывы. Мне не доводилось знать себя та­ким. Какой из этих двух людей настоящий — тот, что сидел сей­час в безлюдных горах у костра, или тот, что жил в шумном городе на другом континенте?

Влажный туман и дождик основательно вымочили палатки, так что складывать их утром было сплошным мучением. Перед выходом я оглянулся: на месте ночлега не осталось ни единого следа пребывания людей. Все вернулось в первобытное естест­во. Но раздумья под аккомпанемент тягучих бутанских песен оставили в душе след, который, наверное, не изгладится с го­дами...

Дорога превратилась в ручей, по которому низвергались по­токи ледяной воды. Лес кончился только через пять часов; по­тянулся своеобразный сад камней, где каждый круглый голыш таил опасность для нас и лошадей.

Мы успели промокнуть до костей. Не хватало кислорода, каждый шаг требовал значительного усилия. Бутанцы считают, что на высоте из камней сочатся вредные газы, поэтому там так трудно дышать. Редкие цветы несмело пробивались сквозь мох, покрывавший сырые скалы.

Наконец вот он, перевал. Исхлестанные ветром призрачные флаги темнеют сквозь туман. Ну как не возблагодарить богов за то, что они уберегли тебя от всех превратностей судьбы в же­стоких горах! Перевал был высшей точкой, на которую я под­нимался в Бутане; он оказался самым трудным не только в этом путешествии, но и вообще за все хождения в Гималаях. Точную его высоту никто не измерял.

Теперь все должно пойти по-иному... Не тут-то было! Спуск выглядел почти отвесной кручей, обрывавшейся на 2700 метров вниз. Полутора суток едва хватило на то, чтобы дойти до вос­точного подножия Рутола. Нет слов для описания козьей тро­пы, по которой мы сползали, судорожно цепляясь за камни.

Покинув в полдень перевал, мы до шести часов вечера шагали по ступеням, вырубленным в скале. Копыта лошадей прихо­дилось переставлять руками. Группа разделилась: передние за­нимались лошадиными ногами, а задние крепко держали живот­ных за хвост. В некоторых местах куски скал грозно нависали над долиной. Если неосторожный жест вызовет их падение... Страшно подумать!

Ландшафт потерял альпийский вид и превратился в хаотиче­ское нагромождение, опровергавшее все законы равновесия. В сумерках набрели на пустую хижину, чудом уместившуюся на выступе. Там мы провели ночь, обессилевшие и вымокшие.

Наутро надо было спускаться дальше. Только через шесть часов вошли в тропический лес, где жирная грязь, вязкая тина и тучи москитов никак не облегчили существование. Наконец послышался рокот реки, и к трем часам дня, по-прежнему под сплошным дождем, мы ступили на мост перед входом в дере­веньку. Здесь впервые за долгое время встретились возделан­ные поля.

На полях росла кукуруза, и, несмотря на мои громкие про­тесты, носильщики тут же начали ломать початки. Для них куку­руза — экзотический плод: она не растет в высокогорных доли­нах. Мужчины срезали также стебли и высасывали сладкий сок.

«Грабеж» продолжался до тех пор, пока звяканье колоколь­цев не оповестило о приближении встречного каравана. Из-за поворота показался высокий бутанец с ружьем. За ним шество­вал красивый мул, покрытый ярко-оранжевым ковром с голу­быми и зелеными полосами. За мулом шагал старик в дорогой одежде, сопровождаемый шестью носильщиками, согнувшимися под тяжелым грузом.

Старик оказался властителем закона Лхунци — одиноко сто­явшего дзонга, куда мы направлялись. Я тут же бросился к нему, на ходу разворачивая кашаг. Тримпон прочел дорожную грамоту и сказал, что направляется в Паро на королевский со­вет, а посему, к глубочайшему его сожалению, не сможет при­нять меня в крепости, но оставшийся вместо него рамджам исполнит все мои желания.

Тримпон вез королю подарки от глав окрестных племен: ве­ликолепные шкуры снежного барса и дивные вышивки — работу мастериц его далекого округа.

Мы пожелали встречным счастливого пути и проводили ка­раван долгим взглядом. Мне было искренне жаль старика, ко­торому предстояло карабкаться на адский перевал. Я бы не со­гласился за все золото мира еще раз проделать этот путь.

Непогода и просчет веселых носильщиков заставили нас идти весь следующий день без привала. Тропа вилась над речкой ки­лометр за километром, пейзаж не менялся — покрытые лесом горы да острые камни. Временами на обочине встречались сос­ны неизвестного мне вида. Как только вышли к реке, дорога свернула на север. В полдень забрались на невысокий перевал, откуда открывался вид на головокружительные ущелья реки Куру; этот мощный поток, начинающийся в Тибетском нагорье,— один из немногих, которому удалось перепилить Гималаи.

Мы прошагали в тот день 15 часов, миновали, не останавли­ваясь, несколько деревень. Мой пони захромал, второй, помоло­же, просто остановился, так что с него пришлось снять часть груза. Дорога, все время дорога. Когда же появится дзонг? Пять дней назад мы покинули Джакар.

Уже вытягивались вечерние тени. Отчаявшись, я решил обо­гнать спутников в надежде достичь Лхунци.

...Белые стены показались вдали за поворотом. Крепость была построена на выступе, нависавшем над рекой. Рядом не было ни одного селения, и форт высился как часовой на тропе. Еще полчаса я брел в темноте, часто опускаясь для удобства на четвереньки. Да, носильщики явно не успеют войти в крепость до ночи. Но не оставаться же им на дороге: у нас не было во рту ни капли воды за весь день.

Подойдя вплотную к дзонгу, я услышал пение и воинствен­ные крики: заканчивался праздник стрельбы из лука.

Шатаясь от усталости, я подошел к навесу из ветвей, осве­щенному факелами, где в окружении слуг сидел рамджам. Око­ло полусотни лучников исполняли воинственный танец, вздымая луки над головой.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...