Главная Обратная связь

Дисциплины:






Торжество метафизики 10 страница



У нас в отряде три бригады: 49‑я, 50‑я, 51‑я. 49‑я, в ней состоят мои хлебники Карлаш и Ярош, стоит у самой ограды локалки, выходящей на Via Dolorosa. Их выкликают первыми. Офицер достает карточки из такого как бы портмоне и монотонно выкликает осужденных. Назвали твою фамилию: «Иванов!», ты говоришь: «Иван Иванович» и делаешь несколько шагов вперед и становишься в произвольном порядке в шеренгу по пять человек. Когда вся бригада названа, офицер достает карточки другой бригады и передвигается к ней, выкликают их. Если осужденный дежурил ночью и спит, бригадир или завхоз сообщает офицеру. Козел с прялкой делает на ней записи. Когда проверка отряда заканчивается, либо завхоз, а чаще Али-Паша или Солдатов объявляет: «Отряду сделать четыре шага назад!» Бригады сдвигаются, занимают изначальную позицию и замирают. Пока не обойдут проверяющие всю колонию и пока у них не сойдется цифра человекопоголовья, все мы стоим. Более всего у зэков загорают уши. Верхняя часть ушей выглядит копченой. У нас копченые уши, вот что. У кого еще копченые уши? У пастухов заволжских степей, может быть. А три проверки — это три большие изнурительные молитвы.

 

XXX

 

Судья появился в колонии не через пять дней, как обещал, а появился, когда я уже и перестал его ждать. Таким образом, я уже объективно не ждал судью. Однако разведка донесла мне все-таки о прибытии судьи за два дня до его появления. Правда, разведка (в данном случае всюду ходящий дядя Толя) не знала, по какому случаю совершит к нам свой неурочный визит судья города Энгельса. Я же, получив сведения о прибытии, тотчас понял, что судья едет по мою душу.

За день до судьи приехал и встретился со мной в кабинете оперативника Никонова мой защитник — адвокат Беляк. Свидание происходило так: за столом спиной к солнечному окну сидел оперативник. Рядом со столом в полумраке сидел Беляк. Ну и я сел у этого же стола лицом к Беляку. За спиной Никонова дрожала в желтом мареве наша Via Dolorosa.

— Завтра, Эдуард, состоится выездное внеочередное заседание суда здесь, в колонии. На котором будет принято решение по твоему делу.

— Угу, отлично,— сказал я.

— Мы надеемся, что решение будет позитивным,— сказал Беляк.

Он был загорелый, но не такой загорелый, как мое лицо, как мои копченые уши. Он, возможно, съездил в Подмосковье на несколько дней. Обычно Беляк отдыхает в Таиланде месяц и появляется оттуда бронзовый, как статуя Будды. Беляк попросил у Никонова разрешения накормить меня шоколадом.

Никонов взял плитку «Алёнушки», развернул фольгу, посмотрел на плитку и подвинул к Беляку.



— Только пусть ест здесь. Всю.

«Алёнушка» — шоколад, в значительной степени смешанный с молоком. На воле я такого не покупал. Я люблю черный шоколад. Тут я сладострастно впился в плитку. Подумав, что не смогу принести часть шоколада ребятам-хлебникам Юрке и Мишке. Но был уверен, что они меня простят. Никонов и так сделал добрый жест, по правилам в колонию допускаются лишь передачи, никаких кормлений адвокатами. Хотел Беляк передать мне шоколад — должен был сдать его в обычном порядке в пункте приема передач.

Мы поговорили немного. Беляк наставил меня, что я должен буду говорить судье. Самая крупная проблема проистекала оттого, что на суде я свою вину не признал. А для того чтобы уйти условно-досрочно из колонии, я должен был свою вину признать, осознать и сделать многие шаги к перевоспитанию себя, и чтоб мое перевоспитание было хорошо видимо администрации колонии. Однако я не мог признать свою вину по моральным соображениям. И потому что дорожу своей репутацией сильного человека. Обо мне стали бы говорить, что я сломался, что меня сломали. СМИ радостно подхватили бы эту версию. После короткой, не очень оживленной дискуссии с Беляком мы сошлись на том, что я задержу внимание судьи на факте неоспаривания мной приговора. Я принял приговор, то есть наказание, так как не обжаловал его, Ваша Честь. Так я буду говорить завтра. Действительно, de facto так и получалось. Нужно увести судью от факта непризнания мной вины к факту необжалования наказания.

— А как они тебя нашли?— поинтересовался я.— Твой адрес и телефоны остались у меня в черной сумке в тюрьме. Я просил передать сумку адвокатам…

— Через Мишина вышли на меня. И сумку твою он получил из тюрьмы.

— Все там на месте?

— Хм… господа,— прервал нас Никонов,— говорите так, чтобы мне все было понятно.

— Конечно, майор, конечно…— заверил его Беляк. И мы опять заговорили о судье.— Прокурор будет задавать тебе вопросы, ну, ты знаешь об этом?— напомнил Беляк.

— Ну, да, понятно. Они не хотят, чтобы я вышел.

— Ничего-ничего, все идет как надо…— сказал Беляк.— Все, конечно, может случиться…

Короче, Беляк вел обычный talk опытного адвоката. С одной стороны, все будет хорошо, отлично, заебись все будет, а с другой — все может случиться…

Через полчаса я сидел в клубе рядом с Юркой, делал вид, что слушаю его рассказ о его «жене», но украдкой взглядывал на девочку с зелеными волосами. Она сделалась печальной, была взволнована и волновала меня. Очень возможно, о мой Демон, мне придется покинуть тебя, уйти туда, откуда я пришел, а ты останешься здесь среди грубых людей, не замечающих твоего очарования…

На следующий день к 11 часам Антон привел меня к посту №1. Небо над нами висело синее и пронзительное. Из такого неба должен выкатываться сияющий шар и, распускаясь лепестками, осторожно опускать к нам экзотического какого-нибудь Бога. Кришну там, Шиву, ну, во всяком случае, ослепительного и страшного кого-то. А мы пришли к посту, и beau garçon удивленно спросил, куда мы направляемся.

— К Хозяину,— сказал Антон, высокомерно поглядев на beau garçon'а.

— Так Хозяина нет в колонии.

— Значит, в кабинет к Хозяину.

— А!— озарило наконец красавца.— Там уже телевизионщики, журналистов нагнали. Это что, из-за него?— Beau garçon счел необходимым не общаться со мной напрямую.

— Ну!— ответил ему Антон междометием.

И мы пошли в административное здание, и я опять бросил свое кепи туда, куда обычно, на пол второго этажа. И там у входа в коридор Антон оставил меня моей судьбе.

Сразу появились все действующие лица. И адвокат Беляк, и молодой адвокат Мишин, и неизвестный мне майор, и несколько телекамер. Кто из них раньше, кто из них позже и в какой последовательности появились, я не разобрался. Было видно, что все они волнуются. Беляк сжимал свои руки! О эти руки Беляка! Я помню, как 15 апреля (Беляк стоял спиной ко мне у нашей клетки, судья зачитывал нам приговор и начал с меня) ногти нескольких пальцев адвоката Беляка вонзились в его ладонь. И стояли там, глубоко погрузившись в синие ямы. По мере того как судья снимал с нас обвинения, ногти подымались из мякоти ладони. И когда судья дал мне всего четыре года, оправдав по трем статьям, кисти рук Беляка уравнялись в правах и благодушно хлопали друг друга и поглаживали, успокаиваясь. И вот теперь опять он сжимает руки. Я встал в коридоре и говорил с адвокатами. Но положение мое уже было иное, чем во все другие мои появления здесь. Я не стоял навытяжку спиной к стене. Я обнаружил, что стою в вольной позе — одна рука оперлась о стену, другая искала карман брюк. Я вовремя одумался и опустил руки.

— Ну что, уйдете сегодня?— спросил меня журналист из Москвы.

— Не могу ответить на этот вопрос. Это к судье.

Из дальнего кабинета вышел главный оперативник майор Алексеев, похожий на рыжего рослого Чубайса. И пошел на нас.

— Здравствуйте, гражданин начальник!— сказал я ему громко.

Все замолчали.

— Да ладно-ладно,— смутился Алексеев.

От двух женщин, стоявших за моей спиной в легких шелковых платьях, вдруг резко дунуло сладкими духами.

 

 

* * *

 

Затем мы все зашли в кабинет Хозяина. Старый краб, ушлый и умный Хозяин выбрал время уехать в командировку. За его столом стоял судья, расправляя мантию. Рядом присела протоколистка. По обе стороны стола для посетителей, приставленного к столу Хозяина так, что получалась буква «Т», сели с одной стороны прокурор, а с другой — два моих адвоката. Представители администрации уселись за еще один стол, помещавшийся ближе ко входу: несколько офицеров спинами к окнам. Журналисты уселись вдоль стены за спинами адвокатов и дальше до самой входной двери. Телекамеры остались в коридоре, их допустят на чтение приговора.

Меня поставили боком к представителям администрации, лицом к судье. Хотели дать стул, но я отказался. Встал там в убогой своей лагерной одежке, куртец с горизонтальной полосой, узкий в плечах, и хэбэшные брюки.

И началось. Мои адвокаты мотивировали необходимость условно-досрочного освобождения тем, что осужденный на четыре года лишения свободы за организацию незаконного приобретения оружия Савенко отсидел уже более двух лет. Кроме того, сказали они, заключенный уже не молод, ему перевалило за 60 лет, у него престарелые родители, которые нуждаются в помощи. Далее Беляк и Мишин зашелестели бумагами, оглашая их и передавая судье. Бумаги были от депутатов Государственной Думы, поручительства. Были характеристики от PEN-центра, а судья огласил полученное им письмо от советника президента по вопросам помилования Приставкина. После чего Беляк и Мишин добавили ходатайства от издательств AD MARGINEM и «Ультра-Культура» и еще ходатайства депутатов. Всего от депутатов получилось семь ходатайств. В том числе от Жириновского, Шандыбина, Алксниса.

Слышно было, как летают мухи. А я вспомнил слова старинной блатной песни, я горланил их в детстве. Там говорится о приговоре, что, когда судья должен был огласить его, стало все пронзительно тихо, «видно было, занавес качался, / слышно было, муха пролетит». Свой приговор в холодном апреле в зале Саратовского областного суда я слушал, занимаясь наблюдениями за кистями рук Беляка. А вот во второй приговор, по УДО, я чувствовал себя неуютнее под перекрестными взглядами журналистов. Я старался не двигать лицом, выглядеть невозмутимым.

Представитель администрации колонии — майор — встал и сказал, что они не возражают против досрочного освобождения Савенко. И замолчал. Потому что далее ему следовало сообщить, что характеристику они мне не могут дать, так как недостаточное время наблюдали меня. Прокурор, язвительный тип по фамилии Шип, хмыкнул.

Судья перешел к допросу осужденного Савенко. Я ответил на все их вопросы, и судьи, и прокурора, включая и проклятый вопрос о непризнании мной вины. Я так иезуитски и сказал, как задумал: «Я согласился с присужденным мне наказанием и не обжаловал его в суде». Прокурор Шип попытался пробить мою броню, наскакивая на меня и так, и эдак. Я упорно повторял ту же формулировку.

Начались прения. Главным было выступление прокурора. Шип в голубом мундире не жалел меня. Он сказал: «Я руководствуюсь законом. Да, Савенко не был на свободе более двух лет. Но он в течение этого времени и не отбывал наказания в колонии, как было определено приговором. В учреждении номер тринадцать он лишь несколько месяцев. Остальное время содержался в тюрьме Лефортово и Саратовском областном СИЗО-1. Разница между изолятором и колонией есть. Условия разные, методы воспитательного воздействия. Это во-первых. А во-вторых, Савенко не признал себя виновным и не раскаялся. А это необходимо при условном освобождении. Если человек не раскаялся, то он вновь может совершить преступление. Зачем же его тогда выпускать? Ведь колония — это не только наказание. Это система воспитания. Выйдя оттуда, человек должен вести законопослушный образ жизни. Савенко же не прошел этой системы… Интересно, что в учреждении №13 он не получил ни выговоров, ни поощрений. Администрация не может как-то определенно охарактеризовать личность заключенного. Тем не менее руководство учреждения не против досрочного освобождения Савенко, хотя и не ходатайствует о нем… Я прошу суд в условно-досрочном освобождении Савенко отказать».

Наступила тишина. Опять стали слышны летающие мухи. Судья объявил перерыв на 30 минут до вынесения приговора. Я вышел в коридор, и все обходили меня как чумного, а те, кто не обходил, смотрели на меня с сочувствием.

— Ну, видишь, этого следовало ожидать,— сказал Беляк.— Что прокуратура не успокоится, потерпев поражение.

— Ну да,— сказал я.— Понятно. Почему прокуроры все такие уродливые?

— Все с вами будет хорошо, Эдуард,— сказал неизвестный мне гражданский, с плешивой головой.— Все будет хорошо.— И он отошел.

 

 

* * *

 

После перерыва судья Городского суда г.Энгельса Саратовской области Г.Курапов, взвесив все доводы защиты и обвинения, принял решение об условно-досрочном освобождении заключенного Э.В.Савенко с испытательным сроком 1 год 9 месяцев и 18 дней. Я должен был провести в колонии еще 10 дней, пока приговор вступит в законную силу.

 

XXXI

 

Я стою в ПВО, протирая один и тот же аквариум уже полчаса. Сегодня пятница, с утра мы вынесли наши тумбочки, постели и табуреты в локалку, и они возлежат там. Я вижу их в окна: тумбочки, матрасы обиженных отдельно, а наши общей массой кончаются у спортивных снарядов. Впрочем, матрас одного из обиженных, Кузнецова, лежит на железном ящике развернутый. Кузнецов опять обоссался, и матрас сушат. Его уже даже не наказывают за обоссывание, что толку! На наших матрасах лежат наши баулы. Мероприятие это, если задуматься, здоровое; частично, хотя и скрученные бельем вниз, наши вещи проветрятся, и, может быть, из них выползут вредные насекомые. Или вползут в них, потому что через ограду наискосок от нас чесоточный отряд.

Я держу тряпку в руках, а рыбы, совсем мелкие — внизу, а те, кто покрупнее,— у самой поверхности, живут своей рыбьей жизнью в замкнутом пространстве. У них красивые перья, отливы синего, стального, изумрудно-зеленого, перламутрового, красного и золотого на их боках.

Приходит Бадри с червями и начинает, апеллируя ко мне, тихо ругаться: «Я, Эдик, слушай, попросил Кузнецова накопать мне червей, у меня времени не было, меня загнали сегодня на озеленение после завтрака. Ну не за так, обещал сигарету. Так он мне двух червей принес. Я говорю: ты что, смеешься? А он говорит: там червей нет. Я говорю: как нет, я каждый день копаю». Бадри вынимает червей из пластиковой банки и начинает их резать. Черви вертятся остатками туловищ, живучее племя… Поглощенный работой, Бадри затихает. У стола у самого входа, под нашими двадцатью семью грамотами и кубками две спины склонились над сочинением трактатов о работе секций, а может быть, графиков дежурств. Одна спина пацана Сафронова, вторая Юркина. А ближе ко мне в простенке девочка-демон ощупывает меня мерцающими глазами. Жадные горячие губы полуоткрыты, зеленые волосы. Возможно все же, что это одна из реальных фотографий, сделанных автором «Алисы в стране чудес». Перенесенная в серийное производство puzzles случайным сотрудником, рыщущим в поисках материалов, за которые никто не потребует денег за копирайт. Копирайт — вот причина, по которой этот некто, лысый служащий, обратил внимание на книгу довольно скабрезных фотографий английского джентльмена Льюиса Кэролла. Роскошный альбом, хорошее качество, джентльмен умер так давно, что права принадлежат государству, Британской короне… Если мое допущение неверно, то откуда эта благородность у девочки-демона? Такую фотографию не способен сделать простолюдин, фотографирующий дочь простолюдинки. Тут необходимо изощренное эстетство глаза и эстетство натуры, то есть маленькой бестии…

В ПВО в это время нет случайных людей. Никто не осмелится зайти сюда, поскольку у всех свои места в ежедневном лагерном сизифовом труде. Бадри с рыбками — только грузинская спина, Юрка и Сафронов — согбенные спины писцов, потому мы с демоном наедине. Она ползает губами по моему рту, сует мне свои пухлые ручки, трется о меня попой… В пятом измерении — в мире мысли — начинает складываться в слова мелодия, поступающая из параллельного мира. Слова выступают из шума, шум внутренний, они освобождаются от бестелесности шума. Получается вот что:

 

«В земли носорога Егузея

Шли мы, изумляясь и глазея,

тута-тита-тата, Егузей

Нам в глаза глядел из-за ветвей.

 

Пауза.

 

Твоя попа рядом колыхалась,

Маленькая ручка мне вцеплялась…

 

Повторим сначала, заключенный Савенко:

 

В земли носорога Егузея

Шли мы, изумляясь и глазея,

Изумрудный страшный Егузей

Нам в глаза глядел из-за ветвей…

 

Твоя попа рядом колыхалась,

Маленькая ручка мне вцеплялась

В взрослую суровую ладонь,

Вел тебя я, как кобылку конь…

 

В горы безобразные и дали,

Ах чего же мы не повидали,

Звери и разбойники в детали

Часто перед нами возникали…

 

Дальше, неумолимо скотская, следовала животная развязка, за которую мне было жгуче стыдно перед маленьким демоном, несмотря на то что она меня сама провоцировала и просилась. Дальше следовало: «А когда заканчивался день, я входил в тебя, как толстый пень…»

Стыд! Забудем, мой ангел, эти непристойные строки. Я люблю тебя любовью чистой и горячечной. Она, конечно, признана человеками извращенной, ибо разве может быть любовь между базарной puzzle с портретом девочки-демона (ангела, конечно, ангела, потому что демона!) и заключенным шестидесяти лет с седыми волосами? Ну какая любовь между существом как будто бы живым еще, мной, и тобой? В ответ на эти мои сомнения она испустила на меня лучи своего влияния, и в результате я признал: что якобы бестелесная девочка-демон на портрете реальнее мясистой лагерной докторши, если бы мне привели ее сюда. А то, что я, бедный заключенный, пытался похотью облечь тебя, ангел мой, во плоть, ну не есть грех, правда ведь? Есть же легенда, что ангелы согрешили с дочерьми человеческими. Ангелы-девицы не против сомнительных приключений в землях носорога Егузея с осужденными за организацию приобретения автоматов, боеприпасов и взрывчатых веществ сынами человеческими, да? А ведь меня еще обвиняли в терроризме, в создании незаконных вооруженных формирований, в намерении свергнуть конституционный строй, но не доказали. С кем же еще, как не со мной, тебе, такой изумительной, попавшей в линзу фотоаппарата необычного джентльмена Льюиса Кэролла в нежном возрасте, с кем же еще, как не со мной?

Юрка опять подтвердил, что не помнит, кому из заключенных «закинули» эту puzzle. Нет, не помнит. Она висит здесь как предмет искусства. А тот заключенный давно освободился. Он, Юрка, не знает, кто такой Льюис Кэролл. У него музыкальное образование. А кто он такой, Эдуард?

— Английский эксцентричный джентльмен, математик и автор книжек для детей, Юра. Настоящие его имя и фамилия Чарльз Людвиг Доджсон. Он читал лекции по математике в Оксфорде, в этом гнезде английских джентльменов-эксцентриков. Когда он родился, я не помню. В 1865 году он опубликовал книгу под названием «Приключения Алисы в Стране изумлений» под псевдонимом L.С. Книга эта выросла из истории, которую он рассказывал, желая позабавить трех маленьких девочек, включая оригинал Алисы — племянницу декана Церкви Христа в Оксфорде. На протяжении его жизни Доджсон всегда отрицал свое авторство книг, опубликованных не под его именем. Общественные нравы были более строгие, чем сейчас, в Оксфорде ты или нет. Оксфорд ведь находился, как и сейчас, в Англии. Еще при его жизни английский суд бросил в тюрьму на два года другого оксфордца Оскара Уайльда.

 

«Soon the rabbit noticed Alice, as she stood looking curiously about her and at once aid in a quick angry tone: «Why, Mary-Ann, what are you doing out here? Get home this moment and look on my dressing-table for my gloves and nosegay, and fetch them here, as quick as you can!»»

 

— Английский,— заметил молодой Сафронов с воодушевлением.

— Что это значит?— спросил Юрка.

— Не скажу.

— Эдуард, кончай свои вольные заморочки,— сказал Юрка.— Ты в колонии. Отвечай за базар. Может, ты оскорбил нас с Сафроновым.

— Вскоре кролик заметил Алису, когда она стояла, с любопытством оглядываясь вокруг, и тотчас же приказал быстро рассерженным тоном: «Мэри-Энн, что вы делаете здесь?! Идите домой немедленно и найдите на моем таулетном столике мои перчатки и носовой платок и тащите их сюда как можно быстрее!»

— Да,— промычал Юрка.— Да!

— Помимо всего прочего, и это выяснилось уже глубоко в XX веке, а Доджсон-Кэролл умер в 1898 году, оказалось, что он снимал маленьких девочек в неглиже, этот странный джентльмен. В том числе и Алиску, и ее подружек. Фотографии были опубликованы в нескольких альбомах.

— Что такое «неглиже»?— спросил Сафронов.

— Ну, в нижнем белье. По нашим современным понятиям, там ничего противозаконного нет на этих фотографиях, но непристойность присутствует. Она создается тем эффектом, что эти мелкие леди одеты во взрослые, по нашим понятиям, одежды (тогда не было спецодежды для детей) и выглядят поэтому как маленькие раздевающиеся проститутки.

— Доджсон,— сказал Юрка.— По-моему, группа такая есть. Или была. А группа «Алиса» была,— сказал он торжествующе.

И они затихли. И Карлаш, и Сафронов. А я пошел к портрету демона, чтобы войти в нее через ее глаза. Через некоторое время я заметил очевидное, что сразу отметало все подозрения от английского джентльмена. Непонятно, почему только я не заметил этого ранее: на маленьком демоне была джинсовая куртка! И если на большей части портрета джинсовость не была так уж очевидна, то один завернутый рукав над пухлой ручкой был безошибочно джинсовый.

Пошел дождь, и мы выбежали за матрасами, тумбочками и баулами. Пока я бегал, я думал: ну и что, что это не портрет линзы Льюиса. Это могло быть сканерное омоложение портрета одной из его подружек — бесовок XIX века. Я вернулся через полчаса и прошел перед портретом. Она с интересом, но, как мне показалось, и с печалью следила за мной, горячечная, ангел мой! Она, несомненно, узнала, что через десять дней я, вероятнее всего, уйду от нее. И кто же мне даст унести ее портрет?! Да и будет ли она такой пылкой вне места торжества метафизики, вне 13‑й колонии?

 

XXXII

 

Мы сидим в пищёвке. Времени около 21 часа, еще 45 минут до отбоя. Никому уже ничего от нас, слава богу, не надо. Чай у нас есть, крутой и сильный, есть конфеты, и даже по две, а не по одной на брата. Такое впечатление, что в этот вечер у всех есть чай. Даже Сычов не бродит у столов, даже ненасытные Дьяков и Остров сидят за литровой банкой чая, хотя и бледного, опивки, но лучше, чем ничего. Из черных ящиков нашего отрядного музыкального центра сладким ядом льется на наши раны голос певца: «Не пожелаю и врагу пятнадцать строгого режима…» Задумался суровый слон Али-Паша и, растрогавшись, передал нам хороший ломоть домашнего сладкого пирога. У него именно пятнадцать, или «пятнашка», как ласково называют этот срок заключенные. Пятнадцать это много, что строгого, что общего. Человек истирается за пятнадцать лет до тонкости, а еще больше истирается его душа. Опять же, смотря где сидеть. Пятнадцать в красной зоне, даже и общей,— долгий и тяжелый срок, а если в черной с хорошими ребятами, с бражкой время от времени, с водочкой на праздники и чтоб на промку не ходить, тогда тоже тяжело, но вынести можно. «Не пожелаю и врагу пятнадцать строгого режима…»

Все застыли и размышляют. Души раздобрели от чая, набухли чувствами.

— Человек часто не знает своего блага, а, ребята,— говорю я.— Я так упирался, не хотел в Саратове судиться, заставили, замгенпрокурора и зампредседателя Верховного суда в один день по протесту заявили, и меня в Саратов примчали судить на спецсамолете. А в итоге судья Матросов хорошо меня судил, в Мосгорсуде мне бы такого приговора не видать, мне бы все 15 сунули, как прокуратура хотела. Вот и слушал бы я сейчас «Не пожелаю и врагу пятнадцать строгого режима…» По-другому бы мне песня звучала с приговором в 15 или 14 лет, а?

Юрка кивает.

— А что, Юр, старых зэковских песен нет? Я бы сейчас «Магадан» послушал,— говорю я.

— Старых нет. Это все новые исполнители.

Юрка отпивает два глотка и передает чашку мне. Я — Мишке.

— А чё за «Магадан», Эдуард?— спрашивает Мишка.

— Старая зэковская. Очень мощные и слова, и мелодия.— Я откашливаюсь и тихо, наклонившись к клеенке стола, напеваю:

 

Я помню тот Ванинский порт

И вид пароходов угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт

В холодные, мрачные трюмы.

 

От качки стонали зэка,

Кипела стихия морская,

Пред нами вставал Магадан,

Столица Колымского края,

 

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чудом планеты,

Сойдешь поневоле с ума,

Оттуда возврата уж нету…

 

— Забыл дальше. Раньше зэковские песни суровее были.— Я замолкаю…

И все молчат. Антон сидит на самом уютном месте в углу, почти под музыкальным агрегатом. Тоже задумался.

— Когда выйду, пойду в кабак, сяду в углу и закажу «Магадан». И буду водку пить и вспоминать всех, кого я встретил в тюрьмах и в лагере… Пить буду, пока не напьюсь.

— Нет, я пить не стану,— задумчиво говорит Юрка.

Он, судя по лицу, быстро заглянул в будущее, в 2007 год, когда ему освобождаться, взвесил все за и против. Представил себе первые свои шаги на свободе, начиная от ворот колонии…

Мы молчим. Редкий тихий вечер выдался. В пищёвке шесть столов, накрытых клеенкой, один из них для обиженных. В этом смысле им даже хорошо. У нас на пять столов — восемьдесят с лишним человек, у них один на девятерых. Пищёвка — комната метров двадцать квадратных. Вдоль одной короткой стены у самой двери — железные шкафчики с дверцами, но без ключей. Каждая металлическая дыра шкафчика служит троим приблизительно зэкам. В шкафах наши чашки и кружки. Немного чая, немного конфет. Ложки наши. Лишнего держать в шкафу не полагается. Лишнее в холодильнике, он стоит в углу у противоположной короткой стены, там можно хранить еду в банках или плошках, следует только вложить бумажку с фамилией, кому принадлежит. Непортящиеся продукты — как то чай, конфеты — нужно хранить в баулах. По мере использования небольших количеств из шкафчика вынимаешь из баула продукты и переводишь в шкафчик.

Наша пищёвка вылизанная и ухоженная. Все после себя вытирают клеенку специальными тряпками, да еще двухразовую уборку в день производят дежурные по пищёвке. Евроремонт! Блеск! Красота! Несколько портретов мясистых девушек в шляпках и без и несколько рисунков, изображающих агрессивных животных: барсов и леопардов. Все рисунки принадлежат гению некоего А.Иванова, о котором мы, не его современники, ничего не знаем. Был такой, отсидел свой срок, вышел, а рисунки висят в рамочках под стеклом, числом пять штук. Я не раз размышлял о выборе художником объектов: ну, ясно, что девичье мясо — дефицит в местах отбытия наказания, но леопарды и барсы? А это зэковская агрессивность, забитая и униженная, их мужская гордость и сила воплотились в больших животных, в их клыках и когтях, ушах, прижатых к черепу, и бьющем по снегу хвосте. В суженных глазах злоба и месть. Я тоже леопард. И Мишка леопард, и Юрка леопард. Все мы леопарды. Пусть нас и загнали за решетки, за контрольно-следовую полосу.

Пищёвка — тоже дело рук Антона. Сейчас-то ему уже все равно, восемь месяцев осталось, а может, и раньше уйдет домой, но он годами все доставал. И большой холодильник, и музыкальный центр с колонками, со всеми стрелками, бьющимися и мечущимися по желтым шкалам, и краску для окон, и светлые обои с золотым тиснением. Лучшие во всем лагере.

— Не хочешь покурить, Эдуард?— спрашивает Антон, проходя мимо меня.

Он знает, что я не курю, но я знаю, что он хочет поговорить со мной. Наедине. Выходим, надеваем туфли и кепи. На улице чуть заголубел вечер.

— Ну что, отпустят тебя в понедельник, как думаешь, Эдуард?

— Уф, должны бы вроде. Если прокуратура не обжалует.

— Ты хорошо держишься, скажу я тебе. Тут у нас люди начинали за год готовиться к освобождению. А ты вроде и не переживаешь. Не дергаешься.

— Да переживаю, конечно. Виду не подаю, тем более что от прокуратуры многое зависит. Захотят подать протест — и тогда сиди до следующего суда. И еще неизвестно, что новый суд решит. Другой судья будет. Я на всякий случай рассчитываю на худшее, вдруг прокуратура протест…

— А я тебе признаюсь, Эдуард, боюсь выходить. Как там будет, что будет? Я сел малолеткой, восемнадцати не было, а уже двадцать пять, у меня вся взрослая жизнь здесь прошла, здесь я сформировался. Здесь я все знаю, в землю меня закопай — выживу. А там я ничего не знаю, а? Как себя вести, что делать. Там же другое все…

— Да…— говорю я и замолкаю. Оцениваю это удивительное по честности признание. Наш сверхчеловек, один из самых сильных зэка колонии, признался, что страшится воли. Ну и в самом деле он ведь должен ее страшиться.

Он курит. Русский расшлёпаный нос с веснушками и темные, трагические азербайджанские, то есть турецкие, глаза.

— Я здесь такого навидался, Эдуард. Как людей просто забивали, как опускали по приказу администрации. Ты этого всего не увидел, тебе не покажут, от тебя спрятали, прячут это, а меня не стеснялись, не боялись. Я весь их путь прошел, я такого мог бы нарассказать. Но я никогда этого не сделаю…— Он молчит.— У меня, как ты понимаешь, Эдуард, самое низкое представление о людях, потому что я их навидался, на меня лучшие друзья докладные писали, офицеры мне их показывали. И вот я выйду с представлением о человечестве как о банде предателей и дрожащих трусов и буду с ними в одном транспорте разъезжать. Зная, как их каждого можно заставить заговорить, зная, как конкретно к этому приступить… Администрация думает, что они меня сломали. Они не верили, не верили и поверили. Нет, Эдуард, я сознательно сделал вид, что я с ними, что я подчинился. Так было умнее поступить, чем противостоять и, в конце концов, сломаться. Я тебе говорю, здесь всех ломают, а когда не ломается человек, его просто опускают. И дают всем знать, что его опустили.





sdamzavas.net - 2018 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...