Главная Обратная связь

Дисциплины:






Возможность "большой теории" в современной философии



Данная проблема является, на мой взгляд, прямо-таки животрепещущей для сегодняшней отечественной (постсо —

ветской?) философии: после гегемонии "советского марксиз­ма", который был теорией даже слишком большой для нор­мальной философской практики, воцарилось — уже доволь­но неприлично затянувшееся — состояние интеллектуальной разрухи. Быть может, несколько утрируя, я бы рискнул ут­верждать, что за последние лет десять на одной шестой части суши ничего особо значимого в плане развития философс­кой мысли не случилось, т. е. так и не появилось идей и кон­цепций, которые были бы: а) "свободно конвертируемыми" и конкурентоспособными на мировом рынке идей и б) своими и оригинальными.

Одной из основных причин столь неудовлетворительной производительности многочисленного цеха профессиональ­ных философов является стратегическая растерянность, ис — ключающая возможность появления претенциозных и кон­цептуально сильных философских проектов. В этой связи критически важной задачей мне представляется определение релевантных базовых ориентиров философской работы — ценностных, тематических, стилистических, — которые ста­ли бы прочными опорами для масштабных начинаний и обес­печили бы кумулятивность усилий. Иными словами, речь идет о поиске парадигмы ', и именно в этом режиме следует кри­тически прицениваться к образцам, имеющимся сегодня на мировом рынке.

Однако, даже если отвлечься от наших специфических местных бед, приходится признать, что возможность "боль­шой теории" проблематична и в современной западной фи­лософии. Кажется даже, что сегодня вообще не ее день: если серьезно относиться к тезису о том, что исчерпала себя не только онто — теологическая, но и трансцендентальная модель самообоснования философии (а к этому тезису, пожалуй, все же стоит относиться серьезно2), то радикально ставится под вопрос сама возможность масштабных теоретических захо­дов в актуальной философии.

Имея в виду этот проблемный контекст и сильно забегая вперед, можно в самом общем виде, требующем разъясне­ний и конкретизации, сформулировать следующий "урок Хабермаса" (как мы увидим в дальнейшем, это — целая гроздь более конкретных уроков): современная критическая теория общества является образцом "большой теории" в актуаль­ной философии.

Как я только что сказал, данная формула является изряд—

ным забеганием вперед, она требует относительно простран­ных подготовительных разъяснений, и ее точное содержание еще нужно установить. И прежде всего необходимо экспли­цировать само понятие критической теории общества. В этих целях, видимо, оправдано обращение к парадигматической статье Хоркхаймера "Традиционная и критическая теория" (1937), где данное понятие и было впервые программно пред­ложено и аналитически развито. Само собой разумеется, кон­цепция критической теории, действительно развитая в рамках Франкфуртской школы, не совсем вписывается в эту программ — ную модель, однако, коль скоро в этом заключительном разде­ле ставится задача, скорее, постановки проблем, чем их обсто­ятельной проработки, я считаю позволительным оставить вне поля зрения немаловажные нюансы и ограничиться прагмати­чески достаточным объемом привлекаемых источников.



Критическая теория, как явствует уже из названия ста­тьи Хоркхаймера, определяется им через противопоставле­ние традиционной. Традиционное понимание теоретическо­го знания, философски обоснованное декартовским "Рассуж­дением о методе", господствует сегодня, по его мнению, во всех специальных науках — как естественных, так и соци­альных. Задача традиционной теории — объяснение как мож­но большей области известных фактов и предсказание но­вых. По своей форме она представляет собой оперирование с универсальными условными предложениями применитель­но к конкретным ситуациям: при определенных обстоятель­ствах мы должны ожидать определенного события, при из­менении обстоятельств меняются и наши ожидания.

Основной изъян традиционной теории состоит, по Хорк — хаймеру, в том, что для нее являются принципиально вне­шними как социальный генезис ее проблематики, так и ре­альные ситуации, в которых применяется теоретическое зна­ние, и цели, для которых оно используется. Однако деятель­ность ученого — теоретика представляет собой на самом деле момент динамики общественного целого, и если мы представ — ляем теоретическое знание как нечто самостоятельное, то понятие теории "превращается в реифицированную, идеоло­гическую категорию"'.

Свой основной упрек Хоркхаймер обосновывает посред­ством указания на то, что принципиальная позиция традици­онной теории коренится в особенностях структуры челове­ческого сознания в капиталистическом обществе: восприни­маемый мир предстает здесь для индивида как совокупность

фактичностей, он просто имеется в наличии и должен непос­редственно приниматься как таковой. Однако следует учиты­вать, что между "системами координат" индивида и обще­ства есть существенная разница: "Тот самый мир, который для индивида является чем —то самим по себе существующим, тем, что он должен принимать, как есть и с чем он должен считаться, является в такой же мере — и именно в том виде, в каком существует и продолжает существовать — продук­том всеобщей общественной практики" '.

Факты, о которых говорит нам чувственный опыт, явля­ются общественно детерминированными двояким образом: через исторический характер воспринимаемых предметов и через исторический характер органов восприятия. И те, и другие формируются в ходе общественной деятельности, тогда как индивид осознает себя в восприятии пассивным нача­лом. В основе традиционного понятия теории лежит капита­листическая действительность, в рамках которой глубинная активность (общественная практика) остается для "обычно­го" теоретика, как и для профана, скрытой.

Тогда становится понятным тезис об идеологической на — груженности традиционной теории: полагая социальный кон­текст научной деятельности внешним для теоретической ра­боты, "ученый муж"2 посредством своих теорий объясняет и предсказывает факты. Но это значит, что все, что вообще попадает в поле его теоретического зрения, идентифициру­ется как факт, как нечто просто наличное и некритически принимаемое. То есть данная действительность, имеющая свой социально — исторический генезис, неявно легитимируется тра — диционной теорией, выполняющей, таким образом, апологе­тическую функцию: деятельность ученого оказывается в дей­ствительности моментом самосохранения, простого воспро­изводства наличного положения дел. Социальная невинность теории оказывается той простотой, которая хуже воровства.

Традиционной теории Хоркхаймер принципиально проти­вопоставляет критическую: то разделение "систем отсчета" индивида и общества, в силу которого индивид принимает предначертанные рамки своей деятельности как нечто есте­ственное, в критической теории релятивируется. "Если специ­алист в той или иной научной дисциплине "в качестве" учено­го рассматривает общественную реальность, включая ее про­дукты, как нечто внешнее для себя, а "в качестве" гражданина реализует свой интерес к ней через политические статьи, член —

ство в партиях или благотворительных организациях, связы­вая одно и другое, а также прочие свои образы действия, не иначе как, самое большее, через психологическую интерпре­тацию, то критическое мышление мотивируется сегодня по­пыткой реально преодолеть это напряжение, снять противо­положность между сознательностью, спонтанностью, разум­ностью как свойствами индивидуума и отношениями процес­са труда, основополагающими для общества" '.

В качестве субъекта критического мышления предстает не мнимо автономное буржуазное Эго, но и не "человечество", а определенный индивидуум в его действительных взаимодей­ствиях с другими индивидами и группами, в его отношениях с общественными классами и, наконец, в его опосредованной таким образом включенности в общественное целое и в при­роду. Изображением этого критического субъекта является конструкция исторической современности: "В ходе истории люди достигают познания своего действования (Тип) и пости­гают при этом противоречие в своем существовании" 2.

В приведенных определениях Хоркхаймером сути прин­ципиальной позиции критической теории легко прочитыва­ются идеи и мотивы Маркса. Более того, сам Хоркхаймер со­вершенно недвусмысленно указывал на генетические корни своей эпистемологической модели: характеризуя предлагаемый им тип мышления и теоретической деятельности как "крити­ческий", он понимает эту характеристику прежде всего и глав­ным образом именно в смысле Марксовой критики полити­ческой экономии3. И конкретное содержание критической те­ории, как его видел Хоркхаймер в то время, текстуально близ­ко положениям классического марксизма: в статье отмечается когерентность как с основными теоретическими положения­ми, так и с историческими прогнозами Маркса.

Вместе с тем уже в первом выражении новой модели те­оретического знания присутствуют положения, конститутивно важные для нее (и впоследствии прописанные еще более от­четливо) и маркирующие принципиальное размежевание (своего рода "эпистемологический разрыв") с классическим марксизмом. Как представляется, этот разрыв локализован в трех основных точках.

Во-первых, в статье Хоркхаймера более эксплицитно, чем это имеет место в работах Маркса, заявлены эпистемологи­ческие характеристики критической теории. Автор указы — вает, что этот тип теоретического исследования противосто —

ит как позитивизму, утверждающему фактуальную науку в качестве единственно законной формы познания, так и ро­мантическому спиритуализму и философии жизни, отрица­ющим доступность общественного развития для эмпиричес­кого анализа.

С одной стороны, принципиально важен философский остов критической теории общества: при всем внимании к конкретным деталям она тяготеет к выявлению общих тен­денций, ее целью является разработка образа современного общества на основе познания общественного процесса в его целостности. С другой стороны, она порывает со спекулятив­ной самодостаточностью, характеризовавшей традиционную философию, и интегрирует результаты эмпирических иссле­дований. При этом дело не ограничивается рассмотрением лишь экономического аспекта общественной жизни: крити­ческая теория общества представляет собой кооперативное предприятие — такое исследование, в котором на долговре­менной основе объединяются усилия философа, социолога, политэконома, историка, психолога.

Выступая формой интеграции социальных наук, крити­ческая теория общества сохраняет свое эпистемологическое своеобразие относительно них: "При всем взаимодействии между критической теорией и специальными науками, на прогресс которых она должна постоянно ориентироваться <...>, она никогда не имеет своей целью лишь умножение знания, но нацелена на эмансипацию человека из порабоща­ющих отношений"'.

Эта особенность критической теории накладывает отпеча­ток на весь ее понятийный аппарат: понятия критического мыш — ления (например, Марксовы понятия наемного труда, эксплу­атации, прибавочной стоимости, кризиса и т. п.) выполняют не только объяснительную, но и критическую функцию; они суть моменты такого понятийного целого, подлинный смысл которого следует искать не в воспроизводстве современного общества, а в его изменении. Используемые здесь понятия, с одной стороны, понимаются как соотносимые с эмпирически­ми реалиями наличного общества; с другой стороны, их ис — пользование критической теорией означает не простое при­знание значимости этих реалий, а их оценку. Причем крити­ческая теория критична не только в отношении обществен­ных феноменов, но и в отношении наличных форм социально — научного знания, основанного на модели "традици­онной теории".

Однако указанное отличие от классического марксизма является, скорее, "количественным", чем "качественным": приведенные выше положения Хоркхаймера, в принципе, совместимы с идеями Маркса. Намного более радикальным является второе расхождение, касающееся фактического от­каза Хоркхаймера от ортодоксальной оценки революцион­ных потенций рабочего класса и от представления о необхо­димости для социально — критического мышления солидаризи­роваться с его борьбой за свои интересы. В данной статье Хоркхаймер еще сравнительно сдержан в выражениях и глав­ным образом подчеркивает момент автономии критической теории относительно любой фактической социальной силы и любой политической практики: дескать, критическая теория не является рецептологией для политической деятельности, а фактический успех оппозиционных социальных сил еще не означает истинности теории.

И все же, не ограничиваясь такими уклончивыми конста — тациями, Хоркхаймер утверждает: нет никакого обществен­ного класса, одобрение со стороны которого могло бы слу­жить опорой для критической теории. Сознание всех клас­сов в наличном обществе идеологически ограничено и кор­румпировано, "ситуация пролетариата также не образует в этом обществе гарантии правильного познания" '. Поэтому критическая теория не отождествляет "субъекта критичес­кого отношения" с пролетариатом; она не имеет никакой спе­цифической инстанции для себя, кроме связанного с ней интереса в снятии общественной несправедливости.

Принципиальное значение имеет также и третья точка разрыва: коммунистический профетизм классического марк­сизма сменяется акцентом на критике современности. Разде­ляя с марксизмом идею прогресса, критическая теория Хор — кхаймера полагает, что основная форма современного обще­ства после периода подъема, развертывания человеческих сил, раскрепощения индивидуума в итоге препятствует дальней­шему позитивному развитию и не приводит к социализму, а ввергает человечество в новое варварство.

Критическая теория, как и классический марксизм, руко­водствуется идеалом социальной эмансипации, однако отка­зывается от содержательного определения этого норматив­ного образа. "Цель, которую оно (критическое мышление. — В. Ф.) хочет достигнуть — разумное состояние — коренится, правда, в бедственном состоянии (in der Not) современного общества. Однако с этим бедственным состоянием еще не

дан образ его преодоления"'.

Конкретный образ "светлого будущего" невозможен; вме­сте с тем абстрактная идея эмансипированного общества зак­лючает в себе нормативное содержание, которое сохраняет свое значение при всех изменениях исторической ситуации. Как понимание того, что господствующие сегодня социальные пороки и общественная иррациональность должны быть пре­одолены, эта идея воспроизводится снова и снова. И ее фун­кция заключается не в том, чтобы указать цель, эмпирически достижимую в более или менее отдаленном будущем, а в том, чтобы установить нормативные ориентиры критики совре­менности. Критическая теория общества — это прежде всего и главным образом целостный критический образ современ­ности.

Таким образом, уже в версии 1937 г. критическая теория общества в ряде принципиально важных пунктов порывает с марксистской ортодоксией. В дальнейшем (уже с начала 40 —х гг.) разрыв разрастается. Во —первых, основные предста­вители классической критической теории — Хоркхаймер, Адорно, Маркузе — диагностируют структурную интеграцию рабочего класса в развитый капитализм; в связи с этим во Франкфуртской школе утверждается представление о том, что критическая теория сама является формой практики и для достижения своих целей не нуждается в апелляции к вне­шним ей формам политической борьбы.

Во —вторых, развитие новых форм социального подавле­ния стимулирует отход от использования экономического master code (соответственно, от концепций способа произ­водства материальных благ и классовой структуры общества), унаследованного от классического марксизма, и переориен­тацию на анализ амбивалентности специфической рациональ­ности западной цивилизации. Это приводит к развитию рас­ширительной трактовки овещнения как тотального социокуль­турного факта: принимается, что выявленное Марксовым за­коном стоимости экономическое овещпение является лишь частным случаем более общего феномена; тотализация овощ — нения в развитом капитализме предстает как реификация сознания2.

В результате, критическая теория Хоркхаймера, Адорно и Маркузе предстает как целостная исследовательская про­грамма, генетически связанная с классическим марксизмом, но являющаяся достаточно оригинальной и самостоятель —

ной. Ясно при этом, что конкретные анализы и оценки, пред­ложенные в рамках Франкфуртской школы, представляют сегодня, главным образом, исторический интерес. Вместо с тем, я думаю, что можно, опираясь на наследие Франкфурт — цев ', выделить, так сказать, "идею" критической теории, определяющую основное эпистемологическое своеобразие данной исследовательской программы, продуктивность ко­торой далеко не исчерпывается ее исторически преходящей реализацией.

Основное содержание этой "идеи" я бы определил — в виде первичного наброска — по следующим пяти парамет­рам: 1) природа критической теории, 2) ее ключевая установ­ка, 3) форма ее реализации, 4) главная функция и 5) способ воспроизводства.

1) Критическая теория представляет собой порождение модерного типа общественного развития. Она возможна толь­ко в условиях типичности кардинальных изменений в соци­альной материи, приводящих к прогрессивной2 перестройке оснований жизнедеятельности людей; действительно же уме­стна она тогда, когда действенно проявляется "теневая сто­рона прогресса" — эффекты иррациональности и подавле — ния, связанные с анонимным и неподконтрольным характе­ром нового типа общественного воспроизводства.

2) Специализация критической теории — ее собственный Fach — состоит в целостной критике современности. Говоря более конкретно, критическая теория не зовет в будущее, а работает в современности — на стратегическом острие изме­нений. При этом она стремится к целостному пониманию из­менений форм жизни (в смысле эволюции "социального мира"), и этот целостный образ оказывается критическим благодаря восприятию современности в нормативном свете "зрячей уто­пии" эмансипированного общества.

3) Формой реализации этой установки является разви­тие теории социального мира как интердисциплинарного пред­приятия, которое задействует для построения целостного образа общественной эволюции концептуальные ресурсы ряда научных — прежде всего, конечно, социально — научных 3

дисциплин. Интегрирующую роль при осуществлении интер — дисциплинарного синтеза выполняет философская составля­ющая анализа — на основе тематизации скрытых предпосы­лок ("дисциплинарных матриц") частнонаучных теоретичес­ких моделей.

4) Основной функцией критической теории является опоз­нание реификации социальных отношений и объяснение ее механизмов. Критическая теория выявляет искусственность мнимо — естественных рамок наличного общества: то, что ка­залось натуральным "порядком вещей", обнаруживает свой социальный генезис и тем самым проблематизируется '. Не нуждаясь в опоре на внешние ей формы практической дея­тельности, критическая теория сама является формой поли­тической практики: выполняя функцию разоблачения реи — фикации, она формирует у своих реципиентов открытую (или разомкнутую) идентичность2 — осуществляет своего рода сублимированную революцию.

5) Наконец, представляя собой критическую саморефлек — сию модерного общества — общества быстрых и глубоких изменений, критическая теория воспроизводится не в виде определенного учения или школы, а содержательно транс­формируется вместе со своим предметом. Никогда оконча­тельно не воплощаясь в доктриналыюм содержании, она все­гда остается открытой возможностью нашего мышления.

Возвращаясь к Хабермасу после этих, надеюсь, не черес­чур пространных, разъяснений (возвращаясь, так сказать, "яко — бы к старому"), мы можем уже вполне осмысленно и концеп­туально ответственно определить его как одного из ведущих представителей современной критической теории. Основные пункты, в которых Хабермас пересматривает подход класси­ческой критической теории, модернизируя его, уже были ука­заны во введении. Это — 1) экспликация нормативных осно­ваний самой критической теории и обоснование стратегии

внутренней критики общественных патологий; 2) усвоение фаллибилистского самосознания эмпирических наук, позво­ляющее осуществить эффективную кооперацию философии с социально — научным знанием; 3) дифференцированная кри­тика современности, сочетающая выявление потенциала ра­циональности модерных обществ и его фактических воплоще­ний в социальных практиках с опознанием и объяснением специфических для развитого модерна форм реификации.

Теперь мы в состоянии более артикулировано и обстоя­тельно сформулировать то, чему мы можем поучиться у Ха — бермаса в связи с проблемой "большой теории" в актуальной философии. Выше — в подчеркнуто предварительном виде — этот урок был выражен в форме следующего утверждения: современная критическая теория общества является образ­цом "большой теории" в актуальной философии. Этот тезис может быть развернут и конкретизирован в виде трех следу­ющих положений: теория коммуникативного действования, представляющая собой версию современной критической те­ории общества, является образцом, во-первых, как модель са­мообоснования философии, во-вторых, как платформа син­теза стратегий постметафизического философствования и, в-третьих, как модель разработки гибридных дискурсов на основе взаимодействия философии с социальными науками.

Первый тезис непосредственно примыкает к соображе­ниям по поводу перспектив философской рациональности, затрагивая, в принципе, ту же проблему, по уже с другой стороны: сильная философская позиция является необходи­мым условием разработки "большой теории". Легитимность концептуальных моделей, развиваемых философией, зависит от обоснованности самого интеллигибельного поля философ­ского исследования. У Хабермаса традиционная (и консти­тутивная для философии) экстраординарность философской позиции, открывающая доступ к так или иначе трактуемому "миру истины", выступает не в облике суверенного крити­ческого сознания и уж, конечно, не в виде самодостаточного теоретического мышления метафизика, а принимает личину социального критицизма (в эксплицированном выше смысле "идеи критической теории общества").

Если, опираясь на теорию коммуникативного действова — ния, допустить, что современная критическая теория обще­ства является релевантной сегодняшним реалиям реинкар­нацией "духа философии", то, пожалуй, основной вопрос, на который мы сразу же наталкиваемся, это вопрос о том, на­сколько вместительны рамки социальной теории, действитель­но ли в них можно вписать традиционную универсалисте —

кую установку философии, не приведет ли такая попытка к "вульгарному социологизму"? Несмотря на впечатляющую аналитическую проработанность теории коммуникативного действования, я склонен, все же, считать этот вопрос пока открытым.

Лучше обстоит дело со следующим вопросом: в какой мере критическая теория общества может претендовать на роль наследницы прежней — прежде всего, конечно, постметафи — зической — философии? И с этим вопросом мы переходим к разъяснению второго тезиса. В рамках постметафизической философии XX века — при всем многообразии идей и кон­цепций — можно типологически выделить три основные ори­ентации (стратегии философствования), различающиеся ха­рактером "преодоления метафизики", ценностными и тема­тическими приоритетами и интеллектуальной стилистикой: экзистенциально — феноменологическую, аналитическую и со­циально — критическую (западный марксизм)1.

В ходе эволюции этих стратегий произошла трансформа­ция, которая обычно определяется как "переход от модели сознания к модели языка"2; при этом в философии после­дней трети века наблюдаются интенсивные процессы кон­вергенции, приводящие к размыванию прежних четких гра­ниц между философскими "измами". "Языковые игры" и "формы жизни", "жизненный мир", "понимание", "соци­альные практики", "идеологии" и т. п. образуют во многом общий понятийный инструментарий. Вопрос заключается, скорее, в том, в рамках какой масштабной парадигмы можно максимально широко и максимально эффективно задейство­вать концептуальные схемы, наработанные различными шко­лами и течениями философии XX века.

И здесь следует указать еще на одно принципиальное различие между классической и современной критической теорией. Первая очевидным образом представляла собой одно из течений (быть может, наиболее значительное и оформ­ленное) в рамках западного марксизма. Вторая (и пример Хабермаса свидетельствует об этом с полной убедительнос­тью) упраздняет школьные границы и представляет собой, скорее, форму синтеза аналитической3 и экзистенциально — феноменологической4 стратегий на базе переосмысленного

наследия социально — критической философии ',

Наконец, третий тезис и соответственно третий конкрет­ный урок Хабермаса в связи с проблемой возможности "боль­шой теории" в актуальной философии: современная крити­ческая теория выступает базой для развития гибридных дис — курсов. Этот тезис представляется наименее проблематичным из всех трех: достаточно известно, что современное состоя­ние и тенденции развития знания характеризуются "прони­цаемостью" дисциплинарных границ и интенсивным разви — тием интердисциплинарных исследований. Далее, ясно, что сегодняшняя философия может продуктивно работать лишь в кооперации с позитивным знанием и что этой ориентации отвечает встречное движение "философизации" (по крайней мере, методологизации) социальных наук. Установка на та­кую кооперацию изначально конститутивна для критической теории. Совершенно очевидно, наконец, что теория комму­никативного действовапия является впечатляющей демонст­рацией способности современной критической теории к раз­витию гибридных дискурсов, основанных на критике —реф­лексивной ассимиляции концептуальных моделей социально — научного знания2.

Однако новый повод призадуматься возникает из следу­ющей констелляции: а) теория коммуникативного действова — ния является ярким примером современной критической те­ории общества; б) современная критическая теория не огра­ничена теоретическими горизонтами марксистской традиции, а представляет собой исследовательскую программу, синте­зирующую концептуальные ресурсы различных школ и на­правлений в философии и социальных науках. Тогда как оп­ределить общие контуры современной критической тео­рии, которая, очевидно, не сводится к версии, представлен­ной Хабермасом? Коль скоро она более не связана школьными рамками, то современная критическая теория в отличие от относительно когерентных версий классической критической теории неизбежно становится полиморфной и гетерогенной.

Интересной попыткой решить проблему — концептуаль­но охватить всю широту спектра современной критической теории — является трактовка, предложенная Томасом Мак — карти: современная дивергенция критике — теоретических по­зиций генетически восходит к двудейственности (и двусмыс­ленности) кантовских "идей разума". Известно, что разум определяется Кантом как способность образовывать идеи. Идеи необходимы для мышления, но вместе с тем им ничего эмпирически не соответствует. Поэтому их законное приме­нение в теоретической сфере является исключительно регу­лятивным; в этом смысле они являются необходимыми пред­посылками познавательной деятельности. Если же мы пони­маем их как конститутивные, то они сразу же порождают иллюзии спекулятивной метафизики. Причем, поскольку ис­точник этих иллюзий глубоко укоренен в природе нашего мышления, их разоблачение не означает их окончательного искоренения. "Сегодняшние метафилософские споры впол­не можно рассматривать как расхождения по поводу того, что надлежит делать с такими идеями разума. Являются ли они иллюзиями логоцентрического мышления, которые не­обходимо неутомимо деконструировать, или же они являют­ся неустранимыми предпосылками рационального мышления и действия, которые должны точно реконструироваться?" ' Сам Маккарти, вслед за Кантом, считает значимыми оба под­хода; первый он связывает с именами Рорти, Фуко и Деррида (сразу становится ясно, что деконструктивная стратегия по­нимается им достаточно широко), второй представлен, есте­ственно, Хабермасом.

Конечно, отмечает Маккарти, сегодняшнее понимание ра­зума значительно изменилось со времен Канта, причем сто­ронники как деконструкции, так и реконструкции солидарны в понимании разума как инкарнировагшого, культурно опос­редованного, вплетенного в ткань социальной практики и в признании того, что критика разума должна поэтому осуще­ствляться в единстве с социокультурным и историческим ана­лизом. "Однако имеется острое несогласие относительно того, какую именно форму должна принимать критика нечистого разума. С одной стороны располагаются те, кто, следуя Ниц­ше и Хайдеггеру, нападают на кантовские представления о разуме и рациональном субъекте в их самых основах; с дру­гой стороны — те, кто, следуя Гегелю и Марксу, придают этим идеям социоисторические формы. Исходя из точки зрения, принятой здесь, этот спор несет с собой опасность утраты кан —

товского бифокального видения идей разума" '.

Реконструкция, выполненная Маккарти, представляется весьма интересной, однако она все же оставляет без доста­точного ответа вопрос о принципиальной идентификации современной критической теории и соответственно о том, какой круг концепций, представленных в современной фи­лософии и социогуманитарном знании, может быть к ней отнесен. Интеллектуалы, как известно, вообще редко быва­ют довольны обществом, в котором живут, и возникает опас — ность, что контуры современной критической теории обще­ства утратят всякую определенность, поскольку к ней, при достаточно гибком подходе, можно причислить любое мало-мальски теоретически оформленное проявление социально­го недовольства интеллектуалов.

При этом, на мой взгляд, ясно, что, определяя сущность современной критической теории, следует не столько идти от имеющегося, от фактически представленного многообра­зия подходов и концепций, и уж, тем более, никак не пытать­ся ассимилировать в итоговом образе всю их пестроту и раз­нородность, сколько действовать прагматически, контриндук — тивно и волюнтаристски: рассматривая имеющиеся версии как занятные экземплярификации искомой эпистемологичес­кой модели, эксплицировать ее основное содержание, руко­водствуясь собственными нуждами.

В завершение темы следует сделать еще две оговорки. Во —первых, хотя я все время говорю о теории, нелишне под­черкнуть, что под современной критической теорией здесь имеется в виду, скорее, исследовательская программа, чем конечная всеобъемлющая доктрина. Во —вторых, интуитивно ясно, что критическая теория — не единственный возмож­ный образец "большой теории" в современной философии, в частности в постсоветской. Что касается лично меня, то мне он нравится. Вам нет? Что ж, тогда извольте предложить дру­гой, который считаете лучшим, — будем конкурировать, спос — пешествуя тем самым общей динамике философской жизни.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...