Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДИАЛЕКТИКА ПОВСЕДНЕВНОСТИ



 

I. Предметы бытового обихода всегда обладали знаковым содер­жанием и потому характеризовали социокультурную принадлежность человека, ими пользовавшегося. <...> Повседневная жизнь и её инвен­тарь взяли на себя во второй половине XX века функцию эмоционально­го общественного самовыражения, которая так долго была монополией идеологии, слова, высокого искусства. Эстетика костюма вот уже не­сколько десятилетий развивается в сторону преодоления противополож­ности бытового и официального. В предшествующую пору парадная, праздничная или деловая одежда принципиально отличались от домаш­ней. Надевая последнюю, человек «давал себе волю», надевая первую, отказывался от «воли» ради пусть стесняющего и неудобного, но импо­зантного внешнего вида, соответствовавшего официальным представле­ниям о приличном и красивом как противоположном повседневному.

<...> Оппозиция «прикровенность - откровенность» характеризует тот же контраст между былой и современной системами социокульту-рых координат и ту же тенденцию в их соотношении. На протяжении очень долгого времени быт рассматривался как изнанка бытия, т.е. как неприметная и непривлекательная противоположность высоким формам человеческого самовыражения - общественным, государственно-поли­тическим, художественным, светским. В Древнем Риме <...> и в Новое время <.. .>, и, наконец, в распространённом в конце прошлого и начале нынешнего века типе квартир, - принцип, - выражавшийся в том, что - в главной анфиладе, окнами на улицу, располагались парадные комнаты и жила хозяйская чета, а подальше от глаз, во внутренней анфиладе, окна­ми во двор, либо на антресолях и в полуподвале, помещались дети с няньками и гувернантками, спали слуги. Архитектурная организация могла быть иной, принцип оставался неизменным, и если сейчас от него отказались, то вовсе не только из-за нехватки жилплощади, а, прежде всего, из-за изменившегося отношения к повседневности, из-за того, что отпала сама психологическая потребность в делении существования на открытую и закрытую сферы. Функциональная дифференциация жилого пространства строится на совершенно иной основе, предполагающей все то же определяющее для современной цивилизации взаимопроникнове­ние общественно-деловой, художественно-культурной и повседневно-житейской сфер: функциональное зонирование, «перетекание» одного помещения в другое без дверей с помощью широких проемов и не дохо- дящих до верха внутренних перегородок, использование кухни как места дружеских встреч и семейного общения <...>.

С изживанием противоположности «прикровенность - откровен­ность» отчетливо связаны все проявления так называемой сексуальной революции 1970-х гг. - ослабление грани между официально оформлен­ным браком и свободным сожительством, обсуждение в прессе и в про­изведениях искусства самых сокровенных сторон семейных отношений, немыслимое в прежнюю пору по своей откровенности изображение об­наженных фигур и любовных сцен в театре и кино, мини-одежда, вооб­ще выход эротической стихии в повседневную жизнь, за пределы той интимной сферы, в которой она пребывала при прежних поколениях.



II. Что перед нами - набор случайных фактов или характеристика эпохи? Есть по крайне мере два обстоятельства, заставляющих думать, что верно последнее.

Внимание современной исторической (в широком смысле чслова) науки в растущей мере привлекают как раз те стороны общественно-ис­торической жизни, которые связаны с явлениями <...>: семиотика вещей и повседневность^восприятие характерной для той или иной эпохи кар­тины мира обыденным сознанием, внеправовые и внеэкономические ре­гуляторы общественного поведения - архетипы массового сознания и этикет, престиж и мода, реклама и имидж, такие аспекты художествен­ной жизни, как дизайн, организация и культурный смысл материально-пространственной среды и т.д. Все они ещё несколько десятилетий назад либо вообще оставались вне научно-исторического рассмотрения, либо изучались несравненно меньше. <.. .>

Соответственно, если, как всё чаще говорят, одна из «горячих» то­чек сегодняшней исторической науки связана с социально-психологиче­ским прочтением исторического процесса, если традиционное понима­ние культуры как совокупности достижений в области искусства, науки и просвещения всё чаще уступает место более широким определениям, входящим в понятие культуры обыденное сознание, повседневность и быт, технические формы цивилизации, если для изучения культуры в та­ком широком её виде возникает и растёт фактически новая дисциплина -культурология, то мы, по-видимому, вправе констатировать и на анали­тическом уровне положение, которое задано общественной интуицией: сближение и контрастное взаимодействие традиционных «высоких», над- и внебытовых форм культуры и обиходной жизни потому привлека­ет столь широкий интерес и порождает особенно быстро развивающиеся научные направления, что такое их сближение и контрастное взаимодействие воплощают одну из коренных, глубинных тенденций цивилизации и массового сознания второй половины XX столетия.

Второе обстоятельство, убеждающее в том, что <...> явления культурной действительности второй половины XX века обладают опре­делённым единством, состоит в следующем. Все они в той или иной форме и степени основаны на нескольких общих принципах: приобре­таемое™, тиражированности, связи с техникой, создании и (или) потреб­лении коллективом. Общность этих принципов, во-первых, подтвержда­ет мысль о том, что перед нами не ряд разрозненных фактов, а опреде­лённая система; во-вторых, ставит эту систему в особое положение по отношению к дихотомии «культура - цивилизация». <...> Многие сторо­ны цивилизации, такие, как совершенствование производства средств производства, промышленная экспансия, сфера управления, остаются за пределами слоя существования, описанного выше. Цивилизация в нём, другими словами, представлена не во всём объёме этого понятия, а лишь в аспекте повседневности. Точно так же меняется в анализируемой сис­теме и понятие культуры. <...> Использование материальной среды для выражения духовного самоощущения личности и масс, насыщение жиз­ненного пространства знаниями и искусством, распространение эстети­ческих переживаний и научной информации среди огромных масс насе­ления - всё это, бесспорно, факты культуры, но культуры, которая имен­но в силу своей тиражируемости и приобретаемое™, соотнесённости с техникой и ориентации на коллективное - групповое или массовое - пе­реживание отлична от высокой культуры, воплощённой в великих созда­ниях искусства и науки прошлого, неотделимой от тех глубоко личных озарений, которыми ознаменовано рождение этих созданий и их воспри­ятие. <...> Явления современной действительности объединяются своей принадлежностью к культуре, растворённой в повседневности, и тради­ционной Культуре «с большой буквы». В этих явлениях дихотомии культуры и цивилизации, с одной стороны, как бы нейтрализуется, сла­гаемые её доходят до неразличения, до тождества, а с другой - та же ди­хотомия приобретает форму резкой антиномии культурной традиции и повседневности.

<...> Проблема взаимоотношений традиционной, высокой культу­ры с низовой, текущей жизни - жизни с растворенными в ней своими особыми, ею модифицированными культурными смыслами - остаётся кардинальной проблемой эпохи, которая, по словам одного из первых исследователей этого процесса, «оказывает безграничное влияние как на теоретическую мысль, так и на характерное для нашего времени миро ощущение»; факт высокой духовной культуры ныне «выходит из своей скорлупы», «утрачивает присущую ему ауру» и «растворяется в массо­вом восприятии». На глазах одного-двух поколений рядом с Культурой «с большой буквы» создалось особое культурное состояние, альтерна­тивное по отношению к традиционному. Сегодняшняя социокультурная ситуация может быть понята, по-видимому, лишь через взаимодействие этих двух регистров духовной жизни.

Откуда и когда возник альтернативный компонент культуры?

<...> Если на относительно ранних стадиях общественного разви­тия человек постоянно «выступает несамостоятельным, принадлежащим к более обширному целому», как бы растворён в нём, и культура обще­ства поэтому удовлетворяет запросы личности, то по мере неуклонного усложнения общественных структур целостные формы национально-го­сударственного бытия обособляются от существования и прямых инте­ресов каждого, замыкаются в самостоятельную сферу, в результате чего и традиционная культура более или менее официализируется господ­ствующими социальными слоями и властью, вызывая всё более страст­ную критику во имя возвращения культуре её изначального смысла и подлинно человеческой духовности. <...> На протяжении первого столе­тия своего существования открытая таким образом «Жизнь» выступала в философских построениях и художественной практике чаще всего как величина умозрительная, <...>, нежели как подлинное содержание. Во­площением её была противостоящая филистёрству и прозе окружающей действительности одинокая художественная натура <...>; «проклятые поэты» <...>; буйный носитель жизненной силы, <...>; в парадоксаль­ном родстве с этими персонажами оказался и патриархальный русский крестьянин, которого Толстой и Достоевский, <...>, бесконечно и не слишком считаясь с реальным состоянием русской деревни и эмпириче­ским жизненным опытом, «доводили» до нужного им идеала, воплощав­шего «народ» в отличие от «публики». Сама чистота «жизни», вопло­щённой в таких людях и образах, была возможна потому, что рассматри­валась эта «жизнь» вне конкретных реальных условий, вне настоящей повседневности, вне быта, лишь как принцип и тезис, как Жизнь «с большой буквы». <...> Вся та идеализация была важным слагаемым эпо­хи, могла порождать значительные художественные достижения, по­скольку в конечном счёте отражала реальные исторические тенденции, но оставалась в своей умозрительности этим тенденциям далеко не адек­ватной. Культурный переворот, наступивший после второй мировой войны, в частности, в том, что <...> «Жизнь» перестала быть императи вом и тезисом и воплотилась в материальной, осязаемой технико-эконо­мической и политико-демографической реальности, в практическом по­вседневном существовании миллионов людей из плоти и крови. Безгра­ничные технические возможности послевоенного мира <...> убеждали, казалось, в том, что в конкретной действительной повседневности зало­жено сильнейшее тяготение к своеобразному особому культурному со­стоянию, таящему в себе огромные резервы самовыражения каждого на простом языке простых вещей, резервы втягивания в свою орбиту всех, кто открыт элементарным и очевидным духовным смыслам. Возникло впечатление, что тут-то и снималось наконец противоречие экзистенции и макроистории, переживания и знания, злобы дня и традиции, личной свободы и общественной ответственности - словом, противоречие меж­ду обоими главными действующими лицами европейской философской драмы прошлого столетия - Жизни и Культуры, что это противоречие растворялось в обновлённой культуре - культуре «с маленькой буквы», т.е. человечной и демократичной.

Во всех странах, принимавших участие во второй мировой войне, первые годы после установления мира и демобилизации отмечены небы­вало высокой рождаемостью. Происшедший «демографический взрыв» привёл к тому, что на рубеже 1950-1960-х годов большая часть общества оказалась состоящей из подростков и молодежи тринадцати-девятнадца-ти лет. <...> Их объединяло разочарование в организованно-коллективи­стских ценностях довоенной эры, в соответствующих им нравственных постулатах, <...>, объединяло стремление выразить своё разочарование и свой протест на принципиально новом языке, <...>- на языке бытово­го поведения, вкусов, вещей, способов организации досуга и материаль­но-пространственной среды. <...> Цивилизация на глазах стала приобре­тать новый облик.

Молодежный демографический взрыв 1950-х годов, однако, был всего-навсего взрывом-детонатором, обнаружившим несравненно более широкие и глубокие общественные процессы. <...> Впервые за всю ис­торию Европа стала более или менее сытой, что породило новое отноше­ние к труду - он остался, разумеется, необходимым, но для значитель­ных масс населения (в том числе и для части молодежи) перестал быть принудительно неизбежным и постоянным. <...> В 1960-х годах в боль­шинстве стран Европы к власти пришли социал-демократические прави­тельства, проведшие ряд более или менее прогрессивных реформ (преж­де всего в области социального обеспечения и народного образования) <...>. Описанные процессы привели прежде в таких масштабах неиз вестному усилению вертикальной социальной подвижности, а распад ко­лониальной системы - к наводнившим страны старой европейской куль­туры выходцами из бывших колоний, ■<.. .>. К этому надо добавить неви­данное распространение всех иных видов миграции - туризма, импорта рабочей силы, интернационализации студенчества, и мы сможем пред­ставить себе ту атмосферу, в которой зарождались и складывались фор­мы существования, отношения между культурой и повседневностью

III. Как соотносился изначально такой массовый модус общест­венного бытия с традиционной Культурой «с большой буквы»? Первый ответ состоял в том, что он был, бесспорно, связан с этой культурой, об­разовал этап и разновидность её развития. <...> Прямо указывает на та­кую связь: облегчение доступа к культурным ценностям самым широ­ким слоям населения; проникновение культурных ценностей в повсе­дневный жизненный обиход; противопоставление тоталитаристским и милитаристским жизненным программам. Помимо всех этих общих при­знаков, знаковая выразительность бытовых вещей и среды представляет собой особый язык - язык культуры: не только потому, что здесь нахо­дит себе выражение в материальных формах духовное содержание, но и потому ещё, что текст на этом языке читается лишь на основе культур­но-исторических ассоциаций. <...> Язык альтернативной цивилизации состоит из символов культуры и истории.

Свидетельством своеобразного синтеза традиционной культуры и альтернативных ей процессов являются <...> многие более частные яв­ления той же эпохи 1950-1960-х годов: музейный бум <...>; слияние ту­ризма с паломничеством к «святым местам» истории и культуры <...>; бесчисленные имена деятелей культуры всех времён и народов и цитаты из их произведений <...>; старорусская культовая символика, после мно­голетнего запрета заполонившая полотна <.. .>; широкая поддержка, ко­торую получили в самых разных странах молодежные движения со сто­роны общественных групп иного возраста и иных культурных традиций; распространение в авангардистской музыке коллажа <.. .>; произведения искусства, где синтез традиционной и альтернативной культур либо за­ложен объективно в самой ткани, либо составляет предмет художествен­ного изображения <.. .>.

Наконец, альтернативная сфера породила за послевоенные годы и немалое количество произведений, которые сами по себе, по своей худо­жественной значимости составляют звенья единой преемственной цепи культуры. <.. >

Таков первый ответ на поставленный вопрос. Послевоенная куль­тура воспринималась в первый период своего существования с полными объективными основаниями как амальгама традиционных, «высоких», и непрофессионально-массовых, повседневно-бытовых форм как своего рода коррекция первых вторыми.

 

IV. Сложившись <...>, альтернативное культурное состояние с са­мого начала представало как явление в высшей степени неоднозначное. Развитие его во времени чем дальше, тем больше опровергало найден­ные <...> решения основных противоречий, характеризовавших отноше­ние культуры и жизни, - противоречий между традицией и обновлением, между индивидом и обществом, между повседневностью как формой культуры и повседневностью как её противоположностью.

В основе альтернативного культурного состояния лежит понятие неотчужденной духовности - повседневности, воспринятой как цен­ность. Соответственно, традиционная культура, оперирующая обобщён­ными художественными образами и научными идеями <...>, с самого начала рисковала быть воспринятой в системе альтернативной культуры как противоположность непосредственно данному повседневно-реально­му существованию каждого, следовательно, как часть отчужденной дей­ствительности, и в частности того общественного состояния, <...> кото­рое обозначается английским, <...> словом истеблишмент. Понятие это носит для всего разбираемого круга явлений фундаментальный харак­тер: альтернативное культурное состояние, по сути дела, существует лишь через свою противоположность истеблишменту. Истеблишмент <...> эмоционально окрашенное представление о социальной среде, в котором слиты воедино жесткая государственность, послушная вписан­ность граждан в существующий порядок, «правильный», определяемый школьными программами образ национальной истории и культурной традиции, официальный патриотизм и государственно регламентируе­мая идеология, респектабельность как критерий человеческой ценности, этика преуспевания и бодрой деловой энергии, умение жить, «как все, так и я» и «все нормально». <...>.

Во второй половине XX века истеблишмент заговорил на языке повседневности, пронизанной техническими достижениями, интернарна-ционализованной, расцвеченной знаковыми смыслами всего и вся, на языке цивилизации, которая уже так плохо стала отделима от культуры. И лишь тот же самый язык знает и альтернатива истеблишменту - аль­тернатива, сама целиком растворённая в цивилизации, амальгамировав­шей культуры. Истеблишмент в этих условиях в несравненно большей

мере, чем раньше, вбирает в себя повседневную жизнь, пропитывается ею, и альтернатива ему в той мере, в какой она говорит на его же языке, отрицая его, превращается в отрицание собственного содержания. При­равнивание общества к истеблишменту незаметно, мало-помалу, но не­избежно приводило людей альтернативной культуры либо, если они ос­тавались верны своим началам, к выпадению из общества, <...> либо <...>- к возвращению в отрицаемую действительность.

<...> В лишенном глубины и тяжести поверхностном мире сию­минутных, легко и непрестанно сменяемых знаковых манифестаций про­тивостояние становится формой - имиджем.

Альтернативное мироощущение порождало альтернативное пони­мание культуры: «Может быть, она и не прекрасна, но как же она очаро­вательна - жизнь, жизнь, а не наследие».

В характеристике альтернативного культурного состояния имидж - одно из ключевых понятий, которое связано с фундаментальным свой­ством этого состояния - семиотическим отчуждением. <.. .> Этот естест­венный механизм всякого языкового общения приобретает неожидан­ный смысл там, где средством самовыражения становится знаковая се­мантика материально-пространственной повседневно-бытовой среды.

Среда эта состоит из вещей, изготовленных, производимых на ры­нок, неограниченно тиражируемых. Мой выбор индивидуален, но сами вещи индивидуальности лишены, могут быть куплены или изготовлены каждым независимо от того, пережил ли другой человек то содержание, ради которого я впервые подобрал и приобрёл эти вещи. Призванные выразить личный вкус и тем самым личное мироощущение, они начина­ют использоваться и распространяться независимо от меня, их для себя избравшего, по законам моды, в которой по самой её природе всё личное изначально опосредовано безличным и становится безличным уже в мо­мент возникновения.

<...> Ориентация альтернативной культуры в целом на бытовую повседневность делает знак универсальным языком этой культуры, а промышленное происхождение современной бытовой среды и, следова­тельно, её приобретаемость, продажность, стремительная сменяемость, её вездесущность, обусловленная непрестанными её отражениями на эк­ранах телевизоров и кино, на видеокассетах и в журнальных иллюстра­циях, её способность экспортировать и импортировать все свои элемен­ты и потому становиться независимой от местной почвы и традиции, от исторических корней культуры, делает её знаковый язык неадекватным тому прямому, непосредственному и личному переживанию культурных ценностей, к которым стремился человек первых послевоенных лет <...>. В знаке отражается сегодня лишь то, что <...> отвлечено от собст­венного содержания воспринимающего Я. Своё неповторяемо-личное, интимно переживаемое культурное содержание Я на семиотическом языке высказать не может и вынуждено либо его постепенно утрачивать, либо хранить это содержание в невысказываемых глубинах личности, проявляться же вовсе оно обречено лишь в знаковом и потому заведомо неадекватном обозначении самого себя - в имидже.

Всё это не теоретические выкладки, а самоощущение эпохи.

<.. .> В середине прошлого века Маркс подверг научному анализу отчуждение человека в капиталистическом производстве. В начале ны­нешнего Фрейд попытался обнаружить и описать отчуждение человека в цивилизации. Нам, во второй половине столетия, по-видимому, суждено задуматься над отчуждением человека в знаке. Противоречие между аль­тернативным культурным состоянием и традиционными ценностями преемственного культурного развития находит себе выражение не толь­ко в понятии истеблишмент и не только в феномене семиотического от­чуждения, но также в постепенном распаде внутреннего единства повсе­дневного существования и его культурной санкции.

Изначально само непосредственное содержание феномена повсе­дневности состояло в воспроизводстве человеческой жизни - в продол­жении рода, обеспечении его выживания трудом и борьбой с природой, с врагами, в создании, сохранении и совершенствовании защитной мате­риально-пространственной среды. Но такое воспроизводство всегда кол­лективно, в процессе его между людьми возникают определённые отно­шения, а вместе с ними нормы и убеждения, принципы и идеи, вкусы и верования, которые, вполне очевидно, составляют духовную сферу, сфе­ру культуры, и в этом смысле нетождественны изначальному непосред­ственному содержанию повседневного самовоспроизводства, обособле­ны от него, но в то же время, и столь же очевидно, от этого непосредст­венного содержания неотделимы и в нём растворены. <...>

Когда в прошлом веке бытовав повседневность в качестве само­стоятельной категории исторической действительности впервые стала привлекать внимание исследователей, это единство первичных и идеали­зированных нравственно-культурных смыслов воспринималось как са­моочевидное и постоянное её свойство, а возможность противоречия ме­жду ними даже не обсуждалась. <.. .>

Сомнения в единстве утилитарной и духовной сторон существова­ния людей стали возникать довольно рано, по мере насыщения повседневно-бытовой сферы продуктами стандартизованного рыночного про­изводства. Как угроза культуре в целом этот разрыв был осознан на ру­беже прошлого и нынешнего веков, породив многочисленные попытки <.. > вернуть бытовому инвентарю (а в связи с ним и всей атмосфере по­вседневной жизни) если не собственно сакральный, то, по крайней мере, традиционный духовно-культурный смысл. Общественно значимых ре­зультатов эти попытки не дали <...>.

С середины нашего века <...> для многих слоев населения изме­нились цели и смысл труда. Из средства обеспечения главной, самой ре­альной и, в конечном счёте сакральной ценности - сохранения и воспро­изводства личной и родовой человеческой жизни труд стал средством за­работка, предназначенного во все большей части на обеспечение ценно­стей условных: комфорта, престижности и развлечений. <...> При этом важно, что условные ценности сегодняшнего существования во многих случаях перестают быть вторичными, дополнительными величинами, надстраивающимися над основными, первичными потребностями и ста­новящимися привлекательными лишь после того, как эти последние удовлетворены, а превращаются в их замену, обретая самостоятельную, как бы трансцендентную ценность. <.. >

В этих условиях абсолютизация повседневности как ценности пре­вращается в абсолютизацию её практической стороны. Духовность, при­сущая повседневному существованию как целому в единстве его трудо­вых, семейных, общественных сторон, престижно и комфортно ориенти­рованный современный быт начинает монополизировать, упрощать, себе подчинять, начинает судить все явления духовной жизни по своим кри­териям, а те, которые втянуть и подчинить не удаётся, воспринимает как неадекватные ценностям простого человеческого существования, как слишком над ним возвышающиеся или от него отклоняющиеся, а пото­му <...> раздражающие. Постепенно раздражение начинает вызывать всё несводимое к жизненной эмпирии и повседневному интересу. В ори­ентации на бытие как быт, на немудрящую непреложность повседневно­го существования как главную ценность раскрывается потенциально де­структивный и антикультурный смысл. Раздражение обращается, прежде всего, против самой альтернативной культуры. <...>

Повседневность, сведенная к постоянной борьбе за конкретное ов­ладение вещами, престижем и комфортом, телесным и духовным, не все­гда явно, но всегда внутренне отталкивает от себя любые подлинные ценности культуры и тогда, когда они растворены в обиходе молодежного общения, и тогда, когда они сосредоточены в консерваториях, музеях, произведениях искусства. <...>

Демаркационная линия между живым и мертвым отделяет не тра­диционную культуру от альтернативной, а культуру как духовность от некультуры и бездуховности.

«Над жизнью нет судьи», - утверждал некогда Ницше. «Так ли? -пишет по этому поводу Томас Манн. - Ведь как-никак в человеке приро­да и жизнь перерастают сами себя, в нём они утрачивают «невинность» и обретают дух, а дух есть критическое суждение жизни о себе самой». Эти слова справедливы для позиции «культура» - «жизнь»; они тем бо­лее справедливы для оппозиции «культура» - «бытовая повседневность». Повседневный опыт второй половины XX столетия остаётся капиталь­ным фактором культуры в той мере, в какой он «перерастает сам себя» и расценивается по отношению к собственному духовному содержанию, по своим беспрецендентным возможностям распространения культуры, её демократизации, сближения её с жизнью, насыщения ею существова­ния самых широких масс. Но в условиях технизированной и тиражируе­мой цивилизации эти культурные потенции изначально отягощены сво­ей отрицательной противоположностью - потенциями бездуховности, имманентной такому быту, в котором главное - облегчение жизни за счёт комфорта, то есть за счёт снятия напряжения - физического, а затем и духовного, и в котором, соответственно открываемые каждый для се­бя, индивидуально пережитые трудные ценности культуры непременно перерастают в условные и внеиндивидуальные ценности престижа и мо­ды. Там, где эти потенции реализуются, повседневность переживает диа­лектическое обращение, становясь из особого модуса культуры её отри­цанием.

Кнабе Г. С. Диалектика повседневности / Г.С. Кнабе//ВФ. - 1989. -М5.-С. 30-53.

 





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...