Главная Обратная связь

Дисциплины:






ДЕВОЧКА С ЛЕСНОГО КОРДОНА



Владимир Киселев

ЛЮБОВЬ НА СНЕГУ

Рассказы и повесть

 

«АИСТ»

Арьевское издательство собственных творений

 

 

ДЕВОЧКА С ЛЕСНОГО КОРДОНА

(повесть)

 

Дважды в неделю уроки у Аркадия Орехова выпадали на вторую смену. Проведя последний, он возвращался домой в половине седьмого. Свет не включал, подходил к окну и ждал: без четверти семь на станцию прибывала электричка, с ней – его Елена. Минуты ожидания были томительно-сладкими. Аркадий сосредоточенно вслушивался в уличные шумы, задолго выделяя в них нарастающий гул приближающейся электрички, и, когда стремительное тело ее мелькало в просветах меж домами, рассыпая в темноте бусы ярко освещенных окон, Аркадий ощущал в легких ветерок восторженной радости.

- Один, два, три,- начинал считать он про себя,- раскрываются вагонные двери… Тридцать три, тридцать четыре – Ленка подходит к газетному киоску. Восемьдесят, восемьдесят один – Ленка в начале улицы. Двести сорок – вот она, родная, у калитки. Двести семьдесят – сейчас застучат по коридору Ленкины каблучки…

Аркадий осторожно, боясь скрипнуть половицами, подходил к порогу и широко раскидывал руки. Распахивалась дверь, взлетала на порожек Ленка и проваливалась в его объятия, тонула в его поцелуях.

Но сегодня, первого сентября, что-то случилось с ним, с Ореховым, что-то внесло возмущение в орбиту его движения вокруг светила его Вселенной – Ленки… Что-о?

Он мысленно перебирал все события сегодняшнего дня и упрямо останавливался на одном, непонятно взволновавшем его кровь, остро заставившем копаться в отдаленных закоулках памяти. Почему, почему, черт возьми, лицо новенькой, лицо новоиспеченной биологички показалось ему до боли знакомым? Где он мог его видеть прежде? В институте, в уличной толпе, на фотографии в альбоме друзей? Да мало ли на свете лиц, на чьи-то похожих?

«Валентина Леонтьевна.., Валя, Леонтий…- рассеянно бормотал он.- Отчество редкое, но кто такой Леонтий?»

Он не слышал, как простучали веселые Ленкины каблучки, как распахнулась дверь. Он услышал только: «Арк!» и обернулся. И сделал к жене шаг навстречу.

«Милый мой Ленок, ну зачем мне какая-то Валентина Леонтьевна? Неизвестно кто, неизвестно что… Зачем я пыжусь что-то вспомнить?»

Чмокнув супруга трижды в лоб и щеки, Елена ушла переодеваться, а он сел в кресло и закрыл глаза.

Она, перед глазами возникла Она! И Аркадий не открыл их. Он не гнал это наваждение!

«Во что она была одета? Кажется, в темно-серый костюм… Нет, нет, не то… Какие у нее глаза?»

Аркадий не успел рассмотреть и запомнить их, потому что … Потому что она, едва войдя в учительскую и увидев его.., спрятала глаза на весь остаток дня. Или он возомнил? И все-таки странно. И что все это значит? Почему с ее стола упал на пол и раскрошился мел именно тогда, когда Аркадий громко рассмеялся в разговоре с коллегой? Почему, почему он больше не ощущал сегодня на себе взгляд ее несомненно красивых и выразительных глаз?



- Арк, ты меня слышишь?- голос Елены.- Ты намерен сегодня ужинать?

Ужин протекал молча. Молча! В кои-то веки случалось такое?!

- Аркаша, ты сегодня не здоров?

- Нет, что ты, Ленок! Слегка устал.

Он поднялся из-за стола, подошел к жене и поцеловал. Но что это: то ли губы сегодня у Елены холодные, то ли у него горячие. Он поцеловал осмысленно, и это покоробило его.

 

 

Ночью он долго не мог уснуть. Но думал, странное дело, не о ней, новенькой биологичке, а об Елене.

Уже три года он и она – муж и жена, целых три года по вечерам они одни, совсем одни: он и Ленка. И не надо искать в институтском общежитии пустующую комнату, не надо напрашиваться к родственникам пожить в их отсутствие у них, кормить кошку и поливать комнатные растения. Не надо, ничего не надо! У них есть все. Крыша над головой. И койка.

По вечерам они не уставали пересчитывать в сотый или тысячный раз родинки друг у друга. И, засыпая, утомившаяся от ласк Елена, заключала его в объятия, как створки раковины - жемчужину. Аркадию страшновато становилось порой: хватит ли их обоих на Такую любовь?

В баню они ходили к дяде Аркадия, Ивану Парфеновичу. В черной, чумазенькой бане белоснежная Елена становилась божественной. Это была Афродита, рождающаяся из пены; Галатея, возникающая из-под резца Пигмалиона; Ева, выходящая из ребра Адама. Аркадий, наскоро помывшись, садился на порожек и с приятной тошнотцой в груди любовался своей богиней.

- Да, да,- угадав однажды его мысли, лукавым голосом произнесла Лена,- всевышний творил меня по пропорциям Венеры Милосской.

И, смеясь, приняла хрестоматийно известную позу безрукой Венеры Агесандра, сделав упор на правую ногу и приподняв руки с пустым тазом перед собой, подобно Венере, которая, по утверждению искусствоведов, держала в руках щит-зеркало.

«Елена, Прекрасная Елена…»- стократно повторяя про себя, засыпал Аркадий.

 

Проснувшись утром, он с досадой отметил, что первой сегодняшней мыслью была мысль о Ней, о новенькой. Он виновато глянул на сладко спящую Елену и строго выговорил себе: «Это мальчишество, маль-чи-шест-во».

В учительской он сегодня не замечал ничего, кроме входной двери. Не забывал, правда, машинально здороваться со всем входящими.

И вот… И вот в учительскую вошла Она! Ее взгляд скрестился с его взглядом, и…вчерашнее повторилось! Темные, горячие глаза ее метнулись в сторону, руки и плечи сделались робкими и непослушными. Он не отвел своих глаз и жадно вглядывался в черты ее лица.

«Нет, не помню,- с отчаянием подумал он уже через мгновение.- А лицо ее… На такие лица оглядываются в быстротекущей толпе. Это лицо северной креолки, причудливая смесь славянских и азиатских черт: крупные, очень крупные и словно бы влажные глаза, неплавные дуги длинных бровей, упругие полные губы, прекрасно заоваленные щеки, хорошо вылепленные нос и подбородок, родинка в самом центре щеки… Впрочем, лицо ее правильным не назовешь: глаза чересчур глубоко посажены, губы излишне полны, щеки излишне длинны… Но лицо прекрасно. Впрочем, нет, лицо ее гармонично. Все его правильные и не слишком правильные черты неуловимым образом сочетаются друг с другом и придают лицу привлекательность, идущую не от заурядной миловидности, присущей немалому количеству женщин, но от природной женственности, данной совсем немногим из них. Секрет же обаяния этого лица, пожалуй, в особенном, как бы вопрошающем выражении глаз. Да, да, в них извечный вопрос, и я чувствую, что он обращен именно ко мне».

«Я хорошо знаю эти глаза,- с твердостью заключил Аркадий.- И бесхитростно, с кажущейся небрежностью зачесанные в волну волосы я тоже видел…» И совершенно иная мысль: «Ленка, милая Ленка! Сейчас ты торопишься в свой методкабинет и знать ничего не знаешь, что твой любимый и единственный занят в это время изучением не твоей внешности, и тщится припомнить что-то, вовсе не с тобой связанное. Зачем это надо твоему Арку, спроси его, Ленка, зачем?»

И вновь Аркадий зрит голову Валентины Леонтьевны, сидящей за своим столом к нему спиной.

На вид ей лет двадцать пять, и она, разумеется, замужем. Об этом говорит кольцо на правой руке и сумка, повешенная на спинку стула, в каких носят хлеб и другие продукты. Кто же ее муж? У такой симпатяги, наверняка, ревнивый и дотошный муж. Ревнивцу пристало работать с женой в одном коллективе. И кто она такая, Валентина Леонтьевна, тихоня всамделишная или делается таковой только в моем присутствии? Во всяком случае, она чрезмерно стыдлива, что чувствуется и в походке ее, и в осанке. Впрочем, походка ее, как и подобает северной креолке, скора и горда. Ленка ходит медленней».

Елена служила для Аркадия эталоном. Все другие женщины по сравнению с ней имели рост меньший или больший, ноги длиннее или короче. И если глаза других не похожи на Ленкины, то это вовсе не красивые глаза. Красивые глаза ее напоминали кошачьи – уголки их слегка тянулись к вискам, отчего лицо приобретало постоянно-лукавое выражение. Но, черт возьми, глаза Валентины Леонтьевны также несомненно красивы.

«Вздор, вздор городите, молодой человек!- остановил себя Аркадий.- Вы эти ловеласовы штучки бросьте! Или вы неудачливо женаты? Или вы не рационалист до мозга костей, и рассудочность ваша не подсказывает вам неуместность сих размышлений?»

Аркадий считал себя почти законченным рационалистом, ибо опыт жизни постоянно подтверждал тезис о том, что счастливы в ней не эмпирики – «природные люди», а именно рационалисты. Все реалии его жизни, казалось ему, достигнуты только благодаря работе ума, и, в очень ограниченной степени, сердца: с отличием окончена школа, с отличием – институт, обретена красавица-жена…

Маячившая перед глазами волна волос загадочной Валентины Леонтьевны не отвечала его незыблемому закону рацио. И, ведя урок, Аркадий продолжал думать о ней и размышлял над откровенными вспышками ее смущения. А вон та девочка, сидящая за второй партой в первом ряду, весьма похожа на Валентину Леонтьевну… Это, надо полагать, случайное сходство, фамилия девочки - Кавелина, да и по возрасту она никак не может быть дочерью Валентины Леонтьевны. А вдруг сестра? Такая же волна волос, темные глаза с неплавными дугами ресниц…

На перемене он не видел Валентину Леонтьевну в учительской.

«Уж не скрывается ли она от меня?- с непонятной досадой подумал он.- Но с какой, черт возьми, стати?»

 

Дни Аркадия, да и ночи тоже, наполнялись необъяснимой, мучительной, но и сладковатой тревогой. В иные моменты он с грустью смотрел на Елену и думал: «Сказать ли тебе, Ленок, что делается со мной? Но поймешь ли?» Он избегал сейчас разговаривать с Еленой о работе, чтобы случайно не обронить в разговоре имя Валентины Леонтьевны. Такая мнительность казалась Аркадию смешной, в дневнике появилась запись: «Ты у меня красавица, Ленка, ты красивее всех! Я люблю тебя. В.М. мне элементарно нравится, напоминая что-то до странного знакомое. Но мало ли в мире симпатичных и напоминающих кого-то женщин!»

А Валентина Леонтьевна все так же откровенно стеснялась его, при встрече ускоряла шаг и, если была возможность, исчезала за первой же дверью. Аркадия удивляло, не по-хорошему потешило такое ее поведение, заставляло думать, что Валентина Леонтьевна имеет какое-то основание быть к нему неравнодушной.

Через неделю после описываемых событий он узнал мужа Валентины Леонтьевны. Им оказался новый шофер школьной машины Гена, что вполне соответствовало логической выкладке Аркадия, но весьма противоречило желаемой раскладке вещей. Валентина Леонтьевна, похоже, побаивалась своего ревнивого мужа. Гена, по первым наблюдениям, был предельно скромен, аккуратен и вежлив. Забавной казалась лишь его черепашья манера ездить – Гену на велосипеде мог при желании обогнать любой школьник. Данное качество выдавало в Гене натуру флегматичную и сверхосторожную. И неизвестно было, то ли дополняет его жена своим подвижным темпераментом, то ли противоречит ему.

Внешность Гена имел невыдающуюся, если что и было отталкивающим для Аркадия в его лице, так это глаза: рассудительные, холодные, словно промерзшие до дна. Полная противоположность глаз жены – темных и горяче-влажных. Генин взгляд словно заявлял: вот он я, правильный и насмешливый до всяческой наивности, и пожалуйте принимать меня таким, какой я есть; от неприятия же вашего мне досадно не будет: я себе цену знаю. А вот глаза Валентины Леонтьевны, видимо, мало изменились с детства. Необманутые, доверчивые.

Гена был весьма практичным человеком, в свои двадцать шесть имел «Жигули», исключительно чистые в нынешнюю сентябрьскую грязь. Характерно, что Аркадий еще ни разу не видел супругов в «Жигулях» вместе. Что объединяет их: любовь или только общность крыши над головой?

Аркадий настойчиво искал случая заговорить с Валентиной Леонтьевной, но случая такого все не выпадало. Однако, господин случай свел-таки их в учительской перед очередным уроком одних. В этот день неожиданно и сильно подморозило - до образования ледяных узоров на окнах, что и послужило Аркадию ничтожной, но завязкой для разговора.

- Как полагаете, Валентина Леонтьевна, с точки зрения биолога, сей фантастический ледяной лес на окнах из папоротникообразных – биологическое явление или физическое?

Валентина Леонтьевна вздрогнула, обернулась и, почему-то ничуть не смутившись, также с иронией ответила:

- Это проблемно, как прогноз погоды на будущий год.

- Аркадий торопился задать следующий вопрос:

- И все-таки занятно: чего в узоре больше - закономерного или случайного?

Вот тут Валентина Леонтьевна заметно смутилась и после недолгого молчания тихо произнесла:

- В мире все случайно и все закономерно, смотря к чему эту категорию прикладывать.

Аркадий долгим взглядом поглядел в осторожные глаза собеседницы, излучающие темное тепло, и решился на отчаянный вопрос:

- Если вы так полагаете, то ответьте, пожалуйста, где мы могли с вами раньше встречаться? Закономерно или случайно, но мне кажется, что я знаю вас всю свою сознательную жизнь…

Валентина Леонтьевна встрепенулась и склонила голову над раскрытым классным журналом. Краска заливала кончики ее ушей, а руки слепо искали что-то на пустом столе.

- Я вас впервые увидела здесь,- через силу выдавила она.- Это случайность…

- «Нет же, нет!»- воскликнул про себя Аркадий и хотел произнести эти слова вслух, но тут в учительскую вошел Женя Кондрашов, литератор. О, как он был некстати!

- Здравствуйте, молодые люди,- приветствовал их Женя и пошутил: - Влюбляетесь?

Шутка сразила Валентину Леонтьевну, и она, неловко поднявшись из-за стола, поспешила скрыться за дверцей шкафа, чтобы спрятать там свое невероятное смущение. Аркадий готов сейчас был вытолкать Кондрашова из учительской в три шеи. Но вместо этого запоздало поздоровался:

- Здравствуй, Женя.

- Здравствуйте, Аркадий Юрьевич,- приподняв воображаемую шляпу Женя.- Моя фамилия Кондрашов.

Аркадий облегченно улыбнулся.

Жене было двадцать четыре года, но выглядел он много старше. Старила его рыхлая кожа лица и рук, какая бывает у не следящей за собой женщины средних лет. Кудрявые Женины волосы уложены в прическу а-ля Есенин. В руке – книга.

- Читаем?- поинтересовался Аркадий.

- Да, времени цейтнот, вот и читаешь на ходу.

«Томас Манн. Доктор Фаустус»,- прочитал Аркадий на обложке протянутой книги и усмехнулся: такую книгу и сидя-то не одолеть.

 

В конце первой четверти был педсовет. Доклад по итогам работы делал завуч Вострышев. Он детально проанализировал оценочную деятельность каждого из педагогов. Первыми в обзоре шли математики, затем – словесники, в третью очередь – естественники. Услышав фамилию Валентины Леонтьевны, Аркадий насторожился: пауза завуча не предвещала ничего хорошего. Так замолкал он перед тем, как начать распекать вызванного в учительскую нерадивого ученика.

- А здесь, коллеги,- показал Вострышев собранию классный журнал шестого «Б»,- здесь, извините, сплошной либерализм. И это при том, что ни один из воспитанников уважаемой Валентины Леонтьевны не тянет ни на Дарвина, ни на Тимирязева.

Аркадий недоумевающе покривился: Валентина Леонтьевна проработала в здешней школе всего-то четверть.

- Ни единой двойки!- воскликнул завуч, смешно дернувшись.- Ни единой, подчеркиваю. И это в условиях школьной реформы, когда требовательность к знаниям учащихся выдвигается на первый план. Я, извините, думаю начинать перестать понимать молодого педагога,- выдал дикую глагольную этажерку.

Тревога за Валентину Леонтьевну все больше овладевала Аркадием. Вострышев вышел из-за стола и прошелся перед доской.

- Ответьте, уважаемая Валентина Леонтьевна, как все это нам следует, понимаете ли, понимать?

Валентина Леонтьевна неуверенно поднялась, ссутулилась, словно девочка, и Аркадию почудилось в ее позе опять что-то чрезвычайно знакомое.

«Ну же, ну!- подумал он едва не вслух.- Будь смелой».

- Я люблю своих учеников…- тихо произнесла она.

- Кто же их не любит-то?- перебил Вострышев.

Директор школы укоризненно глянул на завуча.

- Я люблю их,- продолжила Валентина Леонтьевна уже уверенней,- и не вижу среди них ни одного дебила. И считаю, что учитель, выставляя двойку в журнал, ставит ее не ученику за незнание, а себе – за неумение донести до него это знание. Двойкой учитель расписывается в собственном бессилии.

- Конечное, это новейшее слово в педагогике,- иронически заметил Вострышев и весело оглядел лица коллег.

- У вас всё, Валентина Леонтьевна?- спросил директор Бронин.

- Пока всё,- ответила та, краснея от волнения.

- Не могу оценить положительно вашу методу,- заговорил Бронин.

- Какая метода, Иван Иванович, что вы!- вклинился и тут Вострышев.- Сие чистейшей воды голая абстракция, альтруизм!

- Назовем, однако, это методой, Федор Игнатьевич, поскольку она в состоянии дать далеко не абстрактные последствия.

Аркадий черкнул на листочке: «Вам не надо молчать!» Передал его Валентине Леонтьевне. Та обернулась, приняла листочек через проход между столами, разделяющий их, опасливо, как через горный ручей. Их руки коснулись. Аркадий испытал нечто похожее на восторг.

Но развивать дискуссию директор отчего-то не стал, и педсовет на этом начал затухать.

- Нам не по пути?- набравшись храбрости, спросил Аркадий у Валентины Леонтьевны в раздевалке.

Та, поколебавшись, кивнула головой.

Вышли на улицу в морозную вечернюю тишину. Валентина Леонтьевна шла на полшага впереди. Аркадий мучительно искал начальную фразу так необходимого для него разговора. Нашел:

- Вы фанатично верите в способности своих учеников, Валентина Леонтьевна…

- А разве бывают неспособные?- неподдельно удивилась та.- Человек, как масляное пятно на воде: ущемишь в одном месте, увеличится в другом. Так и со способностями: в одном человек слаб, зато силен в другом. Надо искать эту силу. Зачастую ведь как бывает? Чем больше у ребенка недостатков, тем больше достоинств.

- Не слишком ли безоглядно вы любите людей?

- Не слишком. Излишек этому делу не повредит. От нелюбви все наши пороки. И больше всего не люблю в людях их нелюбовь к людям.

- Ого, чуть ли не второе заседание педсовета у нас в вами получается, Валентина Леонтьевна,- улыбнулся в темноте Аркадий.- Не поссориться бы нам… Но любить всех, иначе говоря, быть добрым ко всем, не значит ли чувствовать себя должником перед всеми? Легко ли это – жить в долгу?

- Вот мы и пришли,- вместо ответа сказала Валентина Леонтьевна.- Это моя улица. До свидания, Аркадий Юрьевич.

- Уже?- растерялся тот и промямлил:- Но я вас еще не спросил. Я хотел спросить у вас…

- Спрашивайте.

- Пройдемте чуть по вашей улице?

- Вам известно, что я замужем?

- Послушайте, Валентина Леонтьевна,- не обратил внимания на ее слова Аркадий и замолчал, не находя смелости произнести одно-единственное слово, могущее открыть, быть может, всю тайну их отношений.

А Валентина Леонтьевна уже тронулась с места и быстро пошла к калитке дома.

«А-а, была не была»,- решился Аркадий и окликнул ее:

- Валюша!

И словно исполинский камень свалился с плеч его.

- Валюша,- повторил он уже с отчаянной легкостью и двинулся к ней навстречу.- Я узнал тебя. Ты – девочка с лесного кордона. Ты помнишь меня?

- Не надо, Аркаша,- осторожно сказала она из темноты.- До свиданья.

И снег захрустел под ее ногами.

 

Он шел, он летел по улице, всей грудью вдыхая морозный воздух. Он был счастлив сейчас, в сию минуту, он все позабыл сейчас, всю свою прошлую жизнь, и себя, и Елену… Всё, всё, кроме ее, девочки с лесного кордона, милой девочки с русой головкой и горячими темными глазами. Это она, это она, она! И она помнит его! Он вспоминал сейчас ее, ту давнюю-предавнюю, почти нереальную, почти сказочную девочку из сказочного снежного леса.

Белый снег, белый лес, белое небо, всё ослепительно белое кругом, и среди белизны – голубой дом лесника. В голубом доме за столом сидит Аркашка с отцом и хозяином дома – худощавым, русобородым лесником. Лесник, весело поглядывая на гостей пытливыми глазками из-под низких бровей, ведет речь о капканах и бобрах, о смолке и порубках, но Аркашке куда интересней не разговор взрослых людей слушать, а краешком глаза следить за большеглазой девчонкой, спрятавшейся на русской печи и также украдкой изучающей его. Светлое личико ее в короне мягких, пушистых волос светилось в полутьме, как солнышко, и Аркашке страшно хотелось показать солнышку язык или скорчить рожицу, но он с солидным видом сидел и помалкивал.

- Так и рассчитывай, Юрей, оставляй мальчиша,- услышал Аркашка голос лесника, обращенный к отцу,- на печи-то теплей, чем у тебя в кабине. Морозец сегодня, я те дам! Вон с Валюшкой знакомство сведут, не то дичком у меня девка растет.

Светлое личико, мигом зардевшись, спряталось за высоким печным кожухом, через минуту появилось вновь, прикрытое снизу до самых глаз валенком. Солнышко смеялось, солнышкины глаза излучали лукавое тепло.

«Да, да, всё было словно вчера»,- удивлялся Аркадий внезапно возникающим в памяти забытым картинам детства, будто его поездку с отцом засняли тогда на кинопленку и сегодня, спустя полтора десятка лет, достав из пыльных тайников, прокручивали…

- Ты в какой класс ходишь?- небрежно спросил он Валюшу, поднявшись на приступок печи, после того, как отец оставил его ночевать на лесном кордоне, а сам уехал за лесом на дальний участок.

- В четвертый уже,- ответила девочка,- стрельнув темными глазенками.

- А я в шестой,- играя в безразличие и не глядя на нее, сказал он,- Книжки есть?

- Есть!

Девочка живо соскочила с печи, притащила ему сказки про животных, рассказы Бианки и Пришвина.

- А про Спартака?

- Есть,- ответила, недолго подумав.

Принесла учебник для пятого класса, заранее купленный для школы.

- Хе, это не то. Мы это уже прошли… А кем ты будешь большая?

- Дояркой. А ты?

- Еще не знаю. Наверное, генералом.

Девочка с уважением посмотрела на будущего генерала горячими, темными глазами. Аркашка смутился от этого взгляда. Не в тот ли миг он и врезался навсегда в его память? А девочка, освоившись с гостем, шепнула ему на ухо:

- Хочешь, свою горнушечку покажу?

Повела его на кухню, заставила сунуть руку в углубление в стенке печи для просушки варежек и носков. Аркашка запустил руку в горнушку и ощутил что-то липкое.

- Тащи!- шепнула Валюша.

Он вытянул руку, на ладони оказались растаявшие, слипшиеся в душистый комок конфеты- подушечки.

- Теперь я.

Валюша запустила руку в горнушку по самое плечо, вытащила оттуда горячий, твердокаменный пряник.

- Теперь ты.

Аркашка выудил на этот раз баранку.

Они ели пряники и конфеты, рассматривали на печи новенькие, пахнущие школой, учебники для пятого класса, и Аркашка важно объяснял, чего учить надо, а чего не надо. А надо было учить то, что его самого когда-то на уроке спрашивали.

А затем он продемонстрировал Валюше свое искусство фокусника: выстригал из газетного листа две узкие бумажные ленты, скручивал их в катушки, одну незаметно зажимал в левой ладони, а другую на Валюшиных глазах медленно расстригал ножницами на мелкие кусочки, после чего подбирал бумажки с пола, зажимал в левой же ладони, а вытаскивал из нее бумажную ленту целую. Валюша требовала повторить фокус раз пять подряд, не уставала ликовать и хлопать в ладоши, и смотрела, смотрела на Аркашку с восхищением во все свои темные, горячие глаза.

И до поздней, тишайшей ночи они мечтали, кем будут, когда вырастут большими. А утром приехал отец, он пил с лесником деревенское пиво, и лесник все уговаривал отца оставить Аркашку пару деньков погостить на кордоне:

- Что ты, Юрей Иваныч, в самом деле! Мальчиш с Валюшкой сдружились, как опутанные. Каникулы ведь. И Валюшке дико здеся без дружков…

- В другой раз оставлю, вот с супругой столкуемся и оставлю, хоть на целую неделю.

Валюша в длинном материнском пальто вышла с отцом на улицу их провожать. В то утро неожиданно грянула оттепель, и по двору степенно выхаживали гуси. Белые-белые гуси на белом снегу. Валюша взяла хворостину и бросилась их, шипунов, отгонять от гостей. Такой она Аркадию и запомнилась: бегущей по глубокому снегу с голыми коленками в длиннополом распахнувшемся пальто, отчаянно размахивающей гибкой хворостиной.

Его тряс озноб от мороза и возникших невесть из каких тайников мозга воспоминаний и пронзительных видений. Но в теплый дом не хотелось, ничего не хотелось. Ничего! Как-то он встретится завтра в школе с Валентиной Леонтьевной, с милой Валюшей, светлой и чистой девочкой из детства?..

 

- Не надо, Аркаша,- осторожно сказала она в темноту,- до свиданья!!

Открыла калитку, быстро поднялась по ступенькам крыльца, остановилась перевести дыхание и, прислонившись лбом к холодному стеклу веранды, с отчаянием подумала: «Ой, что же это я наделала? Зачем я не сумела молчать, зачем я проговорилась?» Торопливый стук сердца отдавался в ее висках.

«Какая же я дура!.. И он хорош… Зачем ему понадобилось вспоминать то, что мы не должны сейчас вспоминать? Мы не имеем права вспоминать, да и нечего вспоминать! Нечего! О, господи, зачем мы приехали сюда! Изменился ли он за эти долгие годы, изменился ли? Все тот же сосредоточенный взгляд, упрямый рот, и те же непослушные, спадающие на лоб волосы… Он ушел, и это хорошо. Я больше никогда-никогда не должна позволять ему вспоминать тот день, вернее, тот единственный вечер… Это было сто лет назад, и не с нами, а с детьми, похожими на нас. Это была добрая, милая сказка. И всё. Всё! Сейчас войду в квартиру и расскажу всё Геннадию, иначе я не могу, не умею, не хочу. Нет… Нет, я лучше проплачу всю ночь, а завтра утром и вида не подам Аркадию, что… Ой, какая я дура, - ду-ура…»

Валентина Леонтьевна чувствовала на щеках теплые слезы. А сердце не успокаивалось. О, как ругала она себя сейчас, и как соглашалась с мужем, Геннадием, что да, да, да, у нее несносно впечатлительный и увлекающийся характер, что «так же нельзя», что пора приспосабливаться к «возможностям семейной жизни», пора прекратить эту «блажь» - экспериментированием с получением мумие, ночные штудирования сочинений Брэма, отнимающие много времени занятия фотографией и гербарием, пора жить «нормальной семейной жизнью». Пора, пора, пора…А какая она, нормальная семейная жизнь? Валентина Леонтьевна за три года замужества так и не поняла этого. Ей казалось, что они вполне «нормально» живут: не успели приехать сюда, а уже и сносное жилье нашли, и обстановка у них вся есть, легковая машина. Геннадий не пьет и не курит, на прежней работе его хвалили, не ругают и здесь. И дочка у них такая славная…

 

Теплые слезы текли и капали на рукав голубого пальто, и замерзали серебристыми пятнышками. Валентина Леонтьевна, заметив это, испугалась и принялась быстро оттирать их варежкой: чего доброго, Геннадий заметит и обо всем догадается - от него ничего не скроешь. А как же она войдет в комнату с зареванными глазами?

За дверью послышался звонкий, смеющийся голосок дочери.

«Поревели и хватит,- приказала себе Валентина Леонтьевна,- и выбрось все лишнее из головы! Надо жить… Нормальной семейной жизнью. Всё, слышишь, всё…»

 

Ночью Аркадию снился нескончаемый сон. Он, мальчишка, и она черноглазая девочка с лесного кордона, идут по светлому сосновому лесу. Тепло и тихо, пахнет земляникой и папоротником, по желтой тропке топают, переговариваясь, муравьи… И вдруг – гром при чистом небе, лес наполняется криками. Взявшиеся невесть откуда толпы людей несутся им навстречу, увлекают в свой суматошный, визжащий поток. Горячая вулканическая лава преследует обезумевших людей, обрушивая на их головы молнии и громы. Он и Валюша выбираются из людского потока и взбираются на высокую сосну, издирая в лохмотья одежду, кровавя руки и ноги. Вот они остались совсем нагими. А огнедышащая лава неумолимо поднимается к их ногам. Вот он, не видя более над собой спасительного ствола дерева, а видя лишь пустое, убийственно равнодушное небо, поднимает Валюшу над головой. Лава лижет его ноги, обнимает все его тело, но не может достать его рук, и он верит, верит, что девочка с лесного кордона не погибнет. Сгорает и верит…

Сон был кошмарным, но просыпаться не хотелось.

 

Аркадий переживал трудные дни. Он, словно железная песчинка, пребывал на стыке силовых полей равновеликих магнитов, разумей под этим Ленку и Валентину Леонтьевну. Как только не изощрялся он в своей ироничности, издеваясь над собой, какими только нелестными словами не обзывал свою персону! По вечерам, дома, виновато тянулся к Ленке. Днем, в школе, чувствуя себя еще более виноватым перед женой, стремился к Валентине Леонтьевне, желал увидеть ее, услышать ее ни на чей другой не похожий голос. Для того, чтобы у него появилось рабочее настроение, ему необходимо было с утра увидеть ее. В ином случае он день считал испорченным.

В осенние каникулы на Аркадия впервые пал жребий заседательства в районном суде, куда он был избран по весне. И он отправился в суд.

- Павел Петрович Меденников,- представился Аркадию судья.- Извиняйте, я не дописал тут кое-что по предстоящему делу. Присаживайтесь пока…

И Меденников застрочил на листе, яростно высасывая из сигареты дым и с шумом выпуская его через частокол длинных, прокуренных зубов. Было судье недалеко за сорок, но жесткий ершик коротких волос на голове уже заметно поседел, а красные, крупные белки глаз выдавали застарелого гипертоника. Временами Меденников ехидно хмыкал или произносил одно-два слова, фразу: «Хм, распоясался… Доигрался, голубь мой… Вот, стервец…» Аркадия поведение судьи забавляло, оно не вязалось с его представлении о судье, как бесстрастном вершителе чужих судеб, лишенном эмоций и какой-либо мимики лица.

В кабинет вошел пожилой человек, молча поздоровался за руку с Меденниковым, с Аркадием, сел в сторонке.

«Второй заседатель»,- предположил Аркадий.

Пришедший, вдруг спохватившись, назвался:

- Кирилл Нестерович Ковальков.

Назвался и Аркадий.

Роста Кирилл Нестерович был невеликого. А голова была богатая, и костью, и волосом еще. Волосы и глаза, по наблюдениям Аркадия, являются главными определителями возраста. И если глаза в одних случаях молодят, а в других старят, то обилие волос всегда только молодит.

Так вот глаза Кирилла Нестеровича казались старыми-престарыми, если отождествлять со старостью ум.

- Завершил, други мои!- воскликнул, наконец, Меденников и, весело похлопав себя по бокам, упруго поднялся, подошел к двери и крикнул:

- Зоечка, тащи делишки!

Зоечка, волоокое, несоразмерно коротконогое создание, секретарь суда, выросла на пороге, протянула Меденникову две тощие папки. Тот переадресовал их заседателям:

- Прошу засвидетельствовать свое почтение скромному труду следственных органов.

Аркадий с любопытством принял папку с чужой судьбой и со вниманием принялся читать. Кирилл же Нестерович полистал Дело, как листают скучный журнал, в одном лишь месте задержался, закрыл папку и забарабанил по ней пальцами.

Материалы дела сообщали о хулиганских действиях некоего гражданина двадцати двух лет Сизова Валентина Федоровича, выразившихся в «проникновении на свадьбу гражданки Филимоновой Надежды Петровны двадцати лет и гражданина Филимонова Семена Борисовича тридцати трех лет, оскорблении жениха и невесты, а также присутствующих, и нанесении гражданину Филимонову С.Б. легких телесных повреждений тремя ударами ребром ладони по шейной части позвоночника», а также в «уничтожении личного имущества супругов Филимоновых». Аркадия развеселила официальность судебного делопроизводства. За сухими формулировками он представил себе, как В.Ф.Сизов, двадцатилетний детина, врывается в шумную застолицу, отпускает гостям парочку ругательств и бесцеремонно стукает великовозрастного жениха по шее, а в довершение всего В.Ф.Сизов опрокидывает на белоснежное платье невесты плошку с винегретом.

- Плевое дело-то, а?- заметив улыбку Аркадия, спросил Меденников.- Навыступался, голубь, на свою шею, а теперь пусть посидит в клетке пару годиков, перышки почистит.

- Павел Петрович,- вновь возникла на пороге Зоечка,- пора спускаться в судебный зал.

- Что, зал уж полон, и ложи блещут? Ну, други мои, к делу! И пусть Фемида соблаговолит нам.

 

- Подсудимый, встаньте!- потребовал Меденников ровным, трескучим голосом. Сейчас он не грешил против образа истинного судьи, хладнокровного до судеб потерпевших и обвиняемого. Вначале выслушивались показания виновника происшествия, потерпевшей стороны и свидетелей. Аркадий, пока шло представление состава суда, защиты и обвинения, успел обозреть внешности участников процесса и составить о каждом некоторое мнение.

Обвиняемый Сизов оказался обыкновенным молодым человеком, отнюдь не детиной, и без садистских черт в обличье. Но уже то, что сидел он отгороженный барьером от честного зала, невольно заставляло выделять в нем неприятное: помятый воротник и манжеты новой еще рубашки, слишком крупную родинку или бородавку на левом виске. Да и манера его держать себя производила малоприятное впечатление. Он все как будто пытался спрятаться за барьером, скрыть от собравшейся публики глаза.

Из публики Аркадий по расстроенным лицам сразу выделил потерпевших – молодоженов Филимоновых. Супруга была мила, но печальные глазки портили ее симпатичное личико. Супруг старался держать себя солидно, отчего его высокая, худая фигура казалась и вовсе длинной.

- Семнадцатого мая текущего года,- начал рассказывать подсудимый,- я направился на свадьбу Надечки… То есть на свадебное торжество гражданки… Филимоновой Надежды Петровны. В качестве подарка нес хрустальную вазу для фруктов стоимостью две тысячи восемьсот рублей…

В зале оживились. Филимонова, покраснев, низко опустила голову.

- Приглашенный я не был,- продолжил Сизов, но тут и замолчал, так что Меденников вынужден был поторопить его:

- Что дальше, подсудимый Сизов? В каких отношениях вы находились с гражданкой Филимоновой Надеждой Петровной?

- А то не знаете!- буркнул Сизов.- Я любил эту гражданку…- и завершил фразу совсем тихо:- Филимонову. Вот я и пошел вручить ей свадебный подарок, хрустальную вазу для фруктов. Вошел и сказал всем: «Здрасте». Ну и…

- Что - и?- вновь подторопил Меденников.- Вы прорвались сквозь строй не пускавших вас в помещение ребят и…

- Прорвался и сказал всем: «Обыватели, будьте вы все трижды прокляты!»

По залу прокатился смешок. Не смог удержать улыбки и Аркадий, а Сизова слушал со все возрастающим интересом. Дело показывало свою неожиданную сторону.

- Это из Маяковского фраза!- перекрыл смешки Сизов.- А дальше я вручил вазу для фруктов гражданке Филимоновой, но при этом выронил ее из рук.

- Ударили об пол, едва пальцы Филимоновой коснулись подаренной вещи,- заметил Меденников.- Подсудимый, прошу вас выражаться точнее.

- Грохнул, если хотите,- кисло улыбнулся Сизов,- и вазочка раскололась на тысячу осколков… Это мое сердце раскололось.

Филимонова закрылась платочком. А Аркадий представил вдруг себя на месте Сизова, а на месте молодоженов Филимоновых – Валюшу и Геннадия. Картинка получилась забавной. Сизов определенно начинал нравиться ему.

- Ваза для фруктов шикарно раскололась. Не бойтесь, раскололась только она. Вообщем, про сердце я пошутил и гражданке Филимоновой прощаю восемь лет дружбы…

Сизов сел, но Меденников заметил ему:

- Подсудимый, вы не закончили рассказ. А что было потом?

- А потом,- вскочив, выпалил Сизов,- ее хахаль нагнулся над столом, решив проверить, на самом ли деле раскололась вазочка, и его длинная шея сунулась мне под руку.

- Подсудимый,- строго прервал его Меденников,- прошу выражаться культурнее.

- Я уже все выразил,- криво усмехнулся Сизов.

 

- Ну-с, други мои,- объявил Меденников заседателям, когда уединились в совещательной комнате,- теперь набирайтесь терпения часа на два, я буду строчить приговор. Из комнаты не выходить, курить здесь, разговаривать в четверть голоса. А сначала давайте определим срок мальчику с хрустальным сердцем.

- Минимальный,- без обиняков заявил Кирилл Нестерович,- хулиганские действия налицо, но и мотивы тоже.

- Ну, ваше мнение, уважаемый, мне заранее известно,- шутливо махнул рукой Меденников.- Будь твоя воля, вы бы все тюрьмы, как Бастилию, с землей сровняли… Горе мне с вами, Кирилл Нестерович, ой, горе, а без вас не могу, совесть моя ненаглядная… А каково ваше мнение, Аркадий Юрьевич? Существует «вилочка» в законе: год, два, полтора?.. Впрочем, подумайте, подумайте, я не тороплю. Бумажки пока разложу, заголовочек напишу.

Аркадий торопливо перебирал в уме все слагаемые дела, вспоминая лица Сизова, Нади Филимоновой, ее супруга, реакцию зала на выступление адвоката, показания свидетелей, и никак не мог одолеть эту несложную арифметику: один, полтора или два года. Ему – арифметика, а Сизову? А ведь выход один, друг Сизов: год Королькова – слишком мягко для тебя, два года Меденникова – слишком жестко. В середине истина, в середине. Следовательно, остается идти на компромисс и определить…

- Полтора года, Павел Петрович,- высказал, наконец,- полтора.

- Это ваше окончательное мнение?- с некоторым сожалением уточнил Меденников.

- Пожалуй,- ответил Аркадий, которому страх как не хотелось сейчас от азов элементарной арифметики отступать в дебри высшей математики.

- В таком случае, подведем итоги,- сказал Меденников.- Кирилла Нестеровича переубеждать бесполезно, я знаю. В таком случае, други мои, и я за полтора. Вердикт вынесен, и я, с вашего позволения, удаляюсь за «судилищный» стол.

Аркадий с Кириллом Нестеровичем обосновались в дальнем углу комнаты.

- Довольны своим решением?- сразу спросил Кирилл Нестерович, ударив на слове «своим».

- Трудно сказать,- ответил Аркадий.

- Знаю, что недовольны… По себе сужу: двадцать лет заседаю в суде, а ни разу не чувствовал себя без вины. Присяжным заседателям легче. Нас с тобой двое, а их все-таки вшестеро больше. Соответственно и мук душевных поделить на двенадцать надобно… А парнишка безвинно пострадал: не от злого умысла совершал, а от чувства оскорбленного…

Аркадий промолчал, в этот момент он опять подумал о Валюше, о предстоящей встрече с ней.

- Вы, кажется, в школе работаете?- заметил безучастность собеседника Кирилл Нестерович.

- Да, историю веду.

- Коллеги мы с вами. Четыре десятка лет школе отдал. Математику с физикой преподавал, требовалось – рисование с пением; случалось, некому было вести - русский и иностранный, физкультуру и труд.- Кирилл Нестерович негромко рассмеялся:- Мы, старые учителя, универсалы. Советские гувернеры, так сказать.

Мысли же Аркадия упорно возвращались к Валюше. Беседа угасала. Остаток времени он листал Гражданский процессуальный кодекс, а Кирилл Нестерович – журнал «Огонек».

- Ну-с, други мои,- через полтора часа объявил Меденников, бодренько вскакивая из- за стола,- прошу вас в зал судебных заседаний вершить правосудие.

- Правильней бы не судебных,- заметил Кирилл Нестерович, - а - судебных, с ударением на первом слоге.

- Оченно может быть,- усмехнулся судья,- все едино.

В конце первого заседательского дня Аркадий завернул в универмаг за бритвенными лезвиями. Проходя через парфюмерный отдел, проскользил нелюбопытствующим взглядом по пестроте разложенных товаров. Мимо, мимо. Но что-то остановило его. Что-то пронзило его мозг. Он повторил путь. Что может быть интересного в этих бесчисленных баночках, шкатулках, флаконах, тюбиках, во всех этих затейливых безделушках, услаждающих взор праздношатающегося люда?

Стоп! Вот оно! Василькового цвета коробка с силуэтами белых птиц, вытянувшихся в ленту… Аркадий сделал шаг к прилавку и остолбенел от нечаянной радости. Духи «Гуси-лебеди»! Это добрый знак, это доброе предзнаменование…

Он шел домой и не мог дать себе отчета, зачем купил эти духи, когда и как сумеет подарить их Вале, Валечке, Валюше. Эврика! Валюша каждый вечер ходит за молоком к старухе Мальцевой. Он направится ей навстречу… Она ходит за белым молоком по белому снегу. Зачем он не черный? Тогда черной была бы и ночь, и были бы они с Валюшей совсем невидимы в ночи…

 

В половине седьмого он вышел на улицу.

«Черный вечер. Белый снег»… Начало ноября, а уже снег,- роились в голове беспорядочные мысли, собственные и чужие. «Душе настало пробуждение: и вот опять явилась ты»… «Луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные желтела»… Луна сегодня совсем некстати. «Скрип шагов вдоль улиц белых, огоньки вдали»… «И хоть сожгла ты прошлое дотла, душа, как нищий, просит подаяния»… «И в полночь на край долины увел я жену чужую»… «И ласкал он меня, цаловал он меня; на щеках моих и теперь горят, живым пламенем разливаются поцелуи его окаянные»… Не сходишь ли ты с ума, Аркадий Юрьевич? «Черный вечер. Белый снег»… «Душе настало пробуждение»…

Кто-то двигался ему навстречу по противоположной стороне улицы. Нет, это не Валюша, это другая. Незнакомка поравнялась с ним, а он, пряча лицо, мимо, мимо. А если это «та», а не «другая»? Он развернулся и устремился за уходящей.

- Валюша!

Она, она, она!

- Валюша…

- Здравствуйте, Аркадий Юрьевич!

- Здравствуй, Валюша,- с упорством повторил он.- Ты думаешь, я здесь случайно?

- Не надо так, Аркадий Юрьевич,- с холодком в голосе ответила она.- Я еще раз прошу вас забыть все.

- Ну, пройдем, пройдем чуть дальше!

- Что с вами?

- Разве ты не глохнешь от стука моего сердца?- не удержал он сокровенных слов, не желая верить в холодность ее.- Валюша, ты ведь ждала эту встречу, как и я. Извини, я нагл сегодня. Или болен тобой…

Валентина Леонтьевна промолчала, молчание обрадовало его. О, он разбудит этот дремлющий вулкан, он создаст землетрясение вокруг нее, и пусть огненная лава из его снов поглотит их обоих!

Но пока их поглощала ненадежная темнота…

- Как жизнь твоя, Валюша?- спросил он ее как давнего своего друга, встреченного после долгой разлуки.

И она неожиданно ответила ему, как давний друг:

- Хорошо. У меня дочка, зовут Майей…

- Майя Геннадьевна… Неплохо звучит,- Аркадия покоробило от собственных слов. Нет, не те слова. А где те?- Как же ты познакомилась со своим будущим мужем?

- Нас познакомили. Это было через пять лет после нашей с тобой…- она нечаянно перешла на «ты», и это обрадовало его еще больше,- после нашей с тобой встречи. Его родители были дружны с моими родителями. Они привезли Гену к нам…

Валентина Леонтьевна замолчала.

- И что же?

- Мы познакомились. Начали переписываться, когда он ушел в армию. Он мне писал часто, о себе, о командирах, о погоде… Потом умерла моя мама…

- И что же, что же?

- Мама умирала и хотела видеть меня счастливой. Гена – хороший, правильный мальчик, сказала она перед смертью, я была бы спокойна за тебя на том свете…Он и в самом деле неплохой,- резко сменила тон Валюша,- он все умеет делать по хозяйству и любит… Майю.

А Аркадий почти ожесточенно произнес:

- Исполнив свой так называемый долг перед матерью, ты потеряла свое право на счастье. Мать спокойна за тебя на том свете, а жить-то тебе на этом!- А нас-то,- сначала он хотел сказать «меня-то»,- нас-то ты вспоминала?

- Я надеялась увидеть тебя еще раз, еще хотя бы разик,- совсем тихо ответила она.

- И ты помнила меня все это время?- со смешанным чувством дикого восторга и недоверия спросил он.

- Да. На лесном кордоне гости очень редки, каждый запоминается на всю жизнь. Я помнила…

- Валюша…- единственное слово сумел произнести он, не узнавая собственного голоса, а неодолимым желанием было сейчас броситься к ней, встряхнуть за печально опущенные плечи и крикнуть на всю улицу: «Чучело ты бесчувственное, ведь я же люблю тебя! Люблю!»

- Валюша,- еще раз вымолвилось у него, но та вдруг метнулась в сторону и, не сказав ни слова, быстро пошла. Ее испугал человек, приближающийся к ним. А Аркадий остался стоять, как пень, хотя знал, что сейчас надо было делать ему. Бежать. Бежать за ней! И не мог бежать. Но и домой идти не мог.

«На мертвой точке,- с отчаянием подумал он,- с Валюшей еще ничего не найдено, с Еленой еще ничего не потеряно…А, может, наоборот: с Валюшей найдено все, с Еленой все потеряно? Коварная неопределенность положения! Но я ни в коем случае не согласен с Валюшей на ничью, я настроен только на победу!»

«А Елена?- впервые с болью подумал и о ней.- Ленка, Леночка, я ведь и тебя люблю, ведь все же у нас с тобой было по любви, все было так прекрасно до проклятого сентября, а сегодня твой Арк, как юный вертопрах, разрывает себя между вами двоими. Но мыслимо ли, мыслимо ли любить двух женщин»?!

А ноги между тем повели его домой.

Дома он, не раздевшись и не включив свет, тяжело опустился в кресло, закрыл глаза, и вновь Елена явилась ему. Он увидел сейчас ее чужой, собирающей вещи в чемодан, и кто-то третий и равнодушный помогал им делить имущество, лениво называя стоимость пестрых тряпок и полированных досок. А затем Елена, отворив дверь, обернулась на пороге и с ласковой улыбкой сказала ему: «Ну, вот и все, мой милый Арк, вот и все, до свидания».

- Нет, нет!- едва не застонал он от мучительного видения и открыл глаза, и вздрогнул: на пороге стояла всамделишная Елена и, напряженно вглядываясь в темноту, спрашивала, очевидно, уже не в первый раз: «Где ты, Арк?» Но почему же она не включает свет?

Наконец, свет вспыхнул, и Елена увидела мужа.

- Что с тобой, Аркаша? Что стряслось?

- Заснул,- стараясь выглядеть заспанным, соврал Аркадий,- ей богу, заснул. В суде столько впечатлений…

Елена поверила.

«Она поверила!- с испугом подумал он.- А я соврал, не моргнув глазом. Вот он, момент рождения подлеца».

- Знаешь что, Ленка,- сказал он,- давай сегодня пораньше ляжем спать. Простудился к тому же, похоже, слегка…

Он хотел, чтобы сегодняшний вечер прошел быстрее, он не хотел сегодня ненавидеть себя, не хотел верить в то, что его отношения с Валюшей уже исчерпаны. Будет ли послезавтра решающим и разрешающим все днем?

 

Второй день в суде обещал быть заурядным днем. Меденников явился без официального галстука, Зоечка – без крупного перстня на левой руке, что, по всей видимости, означало: серьезного дела не ожидается.

- Ну-с, други мои,- объявил Меденников,- есть возможность отпустить вас сегодня домой пораньше: три несложных дельца, три рассерженные женщины против троих обиженных мужчин.

- В один день три бракоразводных процесса?- выразил догадку и удивление Аркадий.

- Точно так. Всего три. Бывает и пять, и более. Ищет молодежь, ищет, черт ее дери. Если б не разводы, золотая жизнь для моего брата настала.

Аркадия снедало любопытство. Его в теперешнем положении интересовало все, касающееся пары разнополых существ.

Первое дело, однако, разочаровало его. Все в нем оказалось предельно ясным: белобрысый вертлявый супруг во всю матушку изменял своей невзрачненькой, сутуленькой супруге да и ребенка уже от другой женщины имел. Меденников мог и не спрашивать у заседателей их мнения, а прямо выносить определение: брак расторгнуть.

Но не содержание Дела разочаровало Аркадия, а форма разрешения его: разводящихся супругов Беловых усадили на обшарпанные стульчики, напротив такого же обшарпанного столика, за которым уселись судья и не успевшие еще отдышаться заседатели, сбоку пристроилась судебный секретарь, судья задал два-три вопросика разводящимся, уведомил об ответственности, назвал сумму денежного удержания за развод… и все. Супруги Беловы больше не муж и жена. Чужие люди.

- А вопросы и ответы!

- Каковы мотивы вашего развода кроме измены мужа и сожительства с другой женщиной?

- Не люблю. Не могу жить с нелюбимым человеком.

- Так ведь любили же раньше! За что любили-то? По каким причинам?

- А какие у любви причины? Это же любовь…

Закрылась за первой парой дверь, и Кирилл Нестерович менторски проконстатировал:

- Ленивые мы до объяснения любви. А вот о нелюбви, об этом толкуем сколько угодно…

- Что же, и все лучшие умы человеческие ленились объяснить таинство любви? Сказал же кто-то: прекрасное невыразимо! Или вы не согласны с этим?- заметил Аркадий.

- Видимо, это еще не были лучшие умы,- удивил ответом Кирилл Нестерович.- Слишком мы уверовали в басню о сороконожке, которая, якобы, разучилась ходить, едва задумалась, какую из ног ей надобно переставлять в следующий момент.

- И все-таки, я полагаю, что объяснить любовь немыслимо, как не объяснить запаха цветов. Разве объяснишь, чем пахнет, к примеру, обыкновенная сирень?

- Любовь понятие человеческое, а не природное.

- Извините,- упорствовал Аркадий,- противопоставлять человека природе…

Договорить он не успел. Зоечка объявила о рассмотрении Дела следующей пары. Спор пришлось отложить.

Вошли разводящиеся. Супруг, лет двадцати восьми, важно внес свое крупное тело. Супруга оказалась изящной женщиной лет двадцати пяти. Право же, они стоили друг друга. Этим чего не хватило?

- Причина вашего заявления, гражданка Перетягина?- начал задавать вопросы Меденников.

- Мне надоела его пьянка,- коротко ответила Перетягина.

- И это все?

- Разве этого мало?- тревожно поглядев в лицо судьи, спросила та.

- Не так уж и мало. А вы не задумывались над причиной злоупотребления алкоголем со стороны вашего мужа?

- Об этом можете спросить у него самого.

- Хорошо. Гражданин Перетягин, по каким причинам вы пьете?

- А она мне изменяет,- последовал резкий ответ.

- Так ли это, гражданка Перетягина?

- Вообщем-то так,- после некоторой паузы признала та.- Но прошу суд разобраться, что здесь следствие, а что причина. Пьет ли он от того, что я изменяю, или изменяю ему от того, что он пьет.

- Суд доверяет вам в этом разобраться самим,- не без желчи сказал Меденников,- и определяет вам шесть месяцев на раздумье.

- Но как же заявление?- испуганно спросила Перетягина.

- Явитесь к нам через шесть месяцев,- сухо отрезал Меденников,- и за это время постарайтесь поумнеть, ведь у вас двое детей.

Перетягины удалились. Меденников послал Зоечку в приемную узнать, не явилась ли третья пара. Нет, не явилась. Аркадий с Кириллом Нестеровичем вышли в коридор. Конечно же для продолжения спора. Но прямо продолжать его Аркадию показалось неудобным, необходимо было начать разговор с чего-то другого, а затем вывести его на нужную тему. Но пока он размышлял, как это сделать, заговорил Кирилл Нестерович:

- Вот, пожалуйста, Аркадий Юрьевич, только что судимые вами молодые люди также расплачиваются за нежелание размышлять в любви. Когда-то юный дискобол Перетягин, привыкший полагаться во всем на силу собственных мускулов, овладел будущей супругой, не очень-то любопытствуя, любит ли она его, и теперь расплачивается…

- Вы оправдываете измену?- язвительно, но и с какой-то робкой надеждой для себя спросил Аркадий. Он вдруг увидел в собеседнике своего спасителя.

- Нет. Но и не отказываю ей в праве, если она – из любви.

- Изменить может любая женщина?

- Ну, не любая… Обыкновенно добрая и чувствительная. Ну, хотя бы вот Перетягина. Допускаю мысль, что она изменила уже не с одним мужчиной, но встретила, наконец, желанного, потому и решилась на развод. Вообще, мне думается, в измене женщины всегда повинны мы, мужчины. Ведь право выбора на нашей стороне. Испокон веков выбирает мужчина, а не женщина, а потому она и бывает крайне редко удовлетворена в браке. Обычно женщина приспосабливается к характеру мужа, привыкает, притерпливается. А в любви самое ненадежное - приспосабливание. Не приспосабливаться надо к человеку, а угадывать его. Угадают любящие друг друга, значит, будут счастливы. Не угадают – их ждет судьба Перетягиных.

- Вот вы и противоречите себе, Кирилл Нестерович! Недавно заявляли, что любовь объяснять надо, размышлять в ней, а сейчас доказываете, что надо полагаться на угадывание.

- Однако же, чтоб угадать, и поразмышлять надобно немало. А еще до любви дорасти надобно.

- Как это – дорасти?- удивился Аркадий.

- Элементарно. Боюсь показаться в ваших глазах и вовсе рационалистом, но, увы, мышление и рационализм неразделимы, а поскольку человек существо мыслящее, то, уверяю вас, ему до любви непременно дорасти, доумствовать надо, чтобы без лишней страсти сказать: «Я люблю». Любовь ведь не просто совокупление тел, но более – душ. И когда обыкновенная деревенская баба физиологическую потребность, созрев, принимает за любовь, то любовь ли это? Стоит мужику ею натешиться и к ней охладеть, она и заявит: «Нету никакой любви-то». Души, души такой любви не хватает! Чем богаче душа, чем шире ее умственность, тем большее количество точек соприкосновения у любящих появляется, тем интереснее они друг другу.

- Браво, браво, Кирилл Нестерович!- воскликнул за спинами собеседников Меденников.- Вы все так же, друг мой, абстрагируете в своих умозаключениях. А жизнь требует конкретики. Кон-кре-ти-ки! И это конкретная гражданка Перетягина изменяет конкретному супругу, забывая о том, что она не солистка кордебалета, которой выдается на один спектакль до трех пар туфель-пуантов. И это конкретный гражданин Белов из первой пары изменял конкретной супруге, которая…

- Которая встречала его с работы дома не в вечернем платье с великолепной прической,- очень серьезно продолжил за Меденникова Кирилл Нестерович,- а в застиранном халатике, в стоптанных тапках, и вдобавок с кремовой маской на лице, делающей ее завтра красивой не для него. Да-да, вы тысячу раз правы, Павел Петрович! Мы стремимся к любви парадной и ломимся в ее заманчивые ворота, а вход в любовь черненькую в виде прихварывающей жены быстро надоедает нам. Вы миллион раз правы! И в то же время вы сами не желаете вникать в эту конкретику. Вам важен факт: гражданка А изменила гражданину Б…

Меденников не сразу собрался с мыслями, и Аркадий почувствовал больше правоты в словах Королькова.

- Да, но вы забываете, Кирилл Нестерович,- наконец сказал Меденников,- что и богиня правосудия изображается не иначе как с завязанными глазами и открытыми ушами.

- Изображение сие давненько устарело,- парировал Кирилл Нестерович,- у богини правосудия должны отлично работать все пять чувств, а особенно шестое.

- Какое же!- усмехнулся Меденников.

- Чувство души, вызревшее из ума.

- Ну-с, милый мой Кирилл Нестерович, с вами невозможно спорить, когда вы заговариваете о душе. Здесь, увы, я – пас. Моя душа заключена в два кодекса – уголовный и гражданский. Вам же оставляю ваше право на незакодексированную душу.

- И на том спасибо,- рассмеялся Кирилл Нестерович,- и это означало, что спор давних соперников исчерпан.

«Но за чьим преимуществом?»- подумал Аркадий. И ответил ли Кирилл Нестерович на его, Аркадия, больной вопрос? Ему хотелось сейчас побыть одному. Еще вчера вечером, после встречи с Валюшей, хотелось. Лишь бы никто не мешал ему, и он бы нашел ответ.

- Павел Петрович,- вывел его из задумчивости голос Зоечки,- явились супруги Логуновы.

- Приглашай,- сказал Меденников.

И вновь троица чинно восседает за столом.

- Товарищ судья!- войдя, часто и смущенно заговорила Логунова.- Мы с мужем передумали. Мы хочем забрать заявление обратно…

Муж стоял рядом смущенный, как молодожен. Меденников облегченно рассмеялся:

- Вот и молодцы! Такие молодцы, ребятки! Такие молодые, а уже молодцы. Ну-с, поздравляю вас, так сказать, еще раз с законным браком.

- Спасибо,- в один голос ответили смущенные супруги Логуновы и, неловко задевая стулья, направились к выходу, не решаясь поглядеть друг на друга.

- Какова конкретика, а?- громко рассмеялся в сторону Кирилла Нестеровича Меденников.- Знать, и мои предварительные беседы с горячими головами чего-нибудь да стоят? Вот вам и душа! Ну-с, Зоечка, все у нас на сегодня?

- Не совсем. Просит принять гражданка Филимонова.

- Филимонова? Это по вчерашнему делу? Что там еще? Ну, давай, пригласи.

Филимонова робко переступила порог, в руках ее белел платочек. готовый в любой момент устремиться к глазам.

- Мне можно?- неуверенно спросила она.

Меденников кивнул головой.

- Вы помните меня? Я вчера была на суде… Судили Валю Сизова…

- Было дело, было,- пробубнил Меденников,- ну и что же?

- Я… вот принесла заявление… Прошу освободить Сизова из тюрьмы. Если надо, я разорву брак с Семой… Я же не знала, что судят так строго, я же не хотела…

- Не знали?- зловеще отчеканил Меденников.- Что ж вы, голубушка, поздно опомнились? Соп…- хотел сказать: «Сопливых вовремя целуют», но опомнился и ловко довершил фразу:- Сопереживать-то на суде надо было…

- Но я же не знала,- упрямо повторила Филимонова, и губы ее сжались, удерживая рыдания.

- Мы многого в жизни не знаем,- нехотя сказал Меденников,- и за это жизнь проучивает нас. Идите, гражданка Филимонова, идите и живите спокойно с молодым супругом. Негоже в начале семейной жизни кидаться в крайности.

- Вы жестоки, вы слишком жестоки,- не удержала рыданий Филимонова и выбежала в коридор.

Аркадий невольно смутился от последних ее слов, ведь они были адресованы и ему. Даже более, чем кому-либо, поскольку стоило ему вчера поддержать Кирилла Нестеровича, стоило не пойти на пресловутый компромисс, и участь Сизова могла оказаться менее тяжелой, срок сократился бы на полгода… Но утешат ли полгода Филимонову?

Из суда Аркадий и Кирилл Нестерович вышли вместе.

- Мы прошлый раз так и не выяснили с вами, Аркадий Юрьевич, можно ли и нужно ли объяснять любовь,- заговорил Кирилл Нестерович.- Бог знает, когда еще мы с вами свидимся, потому хочу развеять у вас впечатление о себе как о законченном сухаре. Глупо, разумеется, глупо измерять силу своей любви какими-то мерками, рассуждать о количестве и качестве своих чувств. Здесь в полной мере мысль изреченная может оказаться ложью, ибо выразишь ли словом со всей полнотой чувство? Объяснишь ли, как вы выразились, чем пахнет сирень? Да, другому не объяснишь: увы, беден наш язык, и тут прав наш современник Фет: «И что один твой выражает взгляд, того поэт пересказать не сможет». Я повторяю: другому не объяснишь, а себе – почему же?..

- Да ведь ясненько все, Кирилл Нестерович!- воскликнул Аркадий.- И я вас понимаю, и Меденников вас понимает, и все друг друга понимают, а вот когда дело доходит до конкретного…

- Вас что-то тревожит конкретно?

« Если б просто тревожило,- горько, но не без иронии подумал про себя Аркадий.- Сегодня вновь будет вечер, и ноги вновь поведут меня к Валюшиному дому. Надо же, надо кончать с неопределенностью»!

- Вы не одобряете моего мнения по вчерашнему делу Сизова, что я не поддержал вас?- вместо ответа на вопрос сам спросил Аркадий.

- Полу,- усмехнулся Кирилл Нестерович,- но я полностью одобряю то, что сейчас вы засомневались в принятом вчера решении. Будем считать, что первый блин получился комом, второй окажется удачней.

- Да если б блин,- мрачно проговорил Аркадий,- а тут – живой человек… Скажите, Кирилл Нестерович, вы много пожили и, наверное, сумеете ответить: приемлем ли компромисс в вопросах нравственности?

- Ага. Вон куда вас потянуло. Сложный вопросец… Даже определение нравственности дать, и то неимоверно сложно. Взять два типа людей: один требует для себя ото всех, с цветущего луга жизни подавай ему все цветы, какие он пожелает; второй же требует от себя и от каждого – для всех, и довольствуется, ну, скажем, тремя экземплярами с этого луга. Чье желание правее? Как будто, последнее? Но и первый тип по-своему прав: жизнь ведь единственна, и обидно будет уйти из нее, всего не отведав. Вот и ищи здесь компромисс…

- По-вашему, выходит, нравственности императив противопоказан?

- Императив всему человеческому противопоказан. Он удобен разве для объяснения научных явлений. Так спектр условно разделяют на семь цветов, а их в природе на самом деле около семи тысяч.

- И любви императив противопоказан?- рискнул Аркадий осветить насущный вопрос для него сегодня.

Кирилл Нестерович понимающе улыбнулся, чем невероятно смутил Аркадия, и с непонятной усталостью в голосе, но и с некой торжественностью сказал:

- Я придерживаюсь простого мнения, что человек подобен реке, которая не всегда течет плавно и прямо. Важно, однако, донести ей свои воды от истока до устья, важно реке остаться рекой…

- А человеку – человеком,- завершил фразу Аркадий.

- Вот видишь,- добродушно рассмеялся Кирилл Нестерович,- сколь понятлив человек!

 

Домой Аркадий возвращался в смутном состоянии.

- Живо собирайся к Матвеевым в баню!- встретил его шутливый приказ жены.- Топлено специально для нас, будем твою хворь выгонять.

- Ты сегодня так рано, Ленок…- рассеянно ответил Аркадий, а подумал о Валюше. Видимо, не удастся встретить ее вечером.

Иван Парфенович Матвеев приходился Аркадию дядей по матери. Человек он был рабочий, но интеллигентный. Есть такая категория людей: на работе он грязь грязью, а после – что тебе член парламента. Специальность у Ивана Парфеновича была самая прозаическая - слесарь автобазы. Жена его, Евдокия Степановна, работала в той же автобазе диспетчером. Обоим уже за сорок. Дети, сын и дочь, учатся в институте. Вот к Матвеевым и ходили Ореховы в баню.

Евдокия Степановна была дома одна, гладила белье. Чуть Ореховы переступили порог, пустилась в расспросы: как на работе дела, не ожидается ли ребеночка. Узнав, что племянник ездил в суд заседателем, дотошно выпытывала у него все подробности дел. Аркадий живописал с подробностями. Там, где были слезы, вставлял ремарку: «Слезы». Где смешки, отмечал и их. Евдокия Степановна, увлеченная рассказом, даже гладить перестала, села на табурет и, нервно теребя края кофты, слушала с явным намерением сказать что-то свое, добавить что-то, выяснить.

Потом, когда племянник завершил рассказ, она поднялась и с минуту ходила по комнате, совершая бессмысленные действа: переставила будильник с места на место, выдернула вилку радио из розетки, вновь воткнула, сказала, наконец:

- Вот и у меня история… Ведь и у меня это же, Аркаша. Ты спроси, где сейчас мой? Может быть, и у нее… Много я, Аркаша, натерпелась от него, но конец должен же быть когда-то? Дети уже взрослые… Уйти от позора…

Евдокия Степановна опустилась перед изумленным племянником на табурет.

- Я все расскажу,- сказала тихо,- все… Не могу больше в себе носить.

Вот так поворот судьбы! Это ему, это Аркадию-то исповедуются! Он не знал, куда упрятать свой взгляд. А Евдокия Степановна продолжала:





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...