Главная Обратная связь

Дисциплины:






Девятая глава Подземелья его святейшества Вновь найденный



 

 

Еженедельная пресс-конференция в зале д’Анджели в Ватикане без особых происшествий подходила к концу, как это обычно бывало каждый четверг. На приглашение падре Микоша Вилошевича, югославского священника, руководившего пресс-службой Ватикана, откликнулось меньше пятидесяти журналистов. Остальные аккредитованные в Риме представители прессы знали, что Вилошевичу сказать нечего, поскольку все, что происходило за Леонинской стеной в те дни, имело высшую степень секретности.

Эта пресс-конференция, во время которой речь шла в основном о возможном причислении к праведникам одной монашки из Южной Америки, проводившей социальную работу в трущобах Рио и поплатившейся за свои благие намерения жизнью семь лет назад, ничем не отличалась бы от других, если бы Дезмон Брэйди, глава офиса американского телеканала Эн-би-си в Риме, не задал под конец свой вопрос:

– Падре, вы бы не могли рассказать подробнее, что стало причиной возникновения слухов о работе над новым папским посланием?

Ответ Вилошевича был краток и беспристрастен:

– Мне очень жаль, но я подобной информацией не располагаю.

– Говорят, это послание будет называться «Fides Evangelii», – не отступал Брэйди.

Последняя фраза всполошила всех присутствующих журналистов. В очередной раз оказалось, что у американца из Атланты отличные связи в Ватикане. Поговаривали, что его снабжали информацией даже те, кто работал в самой приемной Папы.

Вилошевич надеялся, что удастся отделаться коротким ответ, но сейчас ему было совсем не до шуток. Остальные журналисты тоже начади давить на него, а глава пресс-службы Ватикана не производил впечатление человека, способного достаточно долго стоять на своем и утверждать, что он ничего не знает.

– Господа, – сказал Вилошевич, – все вы знакомы с точкой зрения Церкви, в соответствии с которой дела, связанные с католической верой, являются делом католической церкви и общественности.

На эту фразу Чезаре Бонато из итальянского агентства новостей ANSA отреагировал моментально: «Chiacchierone!»– что означало примерно то же самое, что «болтун», и, если бы Вилошевич понял это замечание, имело бы определенные последствия. Но журналист тут же добавил вопрос относительно того не хотел ли он, Вилошевич, намекнуть, что именно упомянутое дело является для курии в высшей степени секретным.

Рассерженный и в некоторой степени обиженный чиновник Ватикана ответил:

– Не существует никакого папского послания, а потому оно не может быть в высшей степени секретным. Я благодарю вас за внимание.

Все должны были понять, что ритуал окончен. Вилошевич и его ассистенты, два молодых капеллана из Рима и из Вероны собирались уже сойти с белого подиума Надо заметить, что в католической церкви ни одно событие не проходит без подиума. В этот момент Бонато выкрикнул так громко, что перекрыл шум, царивший в помещении:



– Падре Вилошевич! Тот факт, что вы отрицаете существование послания Папы, вряд ли означает, что оно не существует, верно?

Такая формулировка вопроса заставила всех присутствующих улыбнуться, но она полностью соответствовала манере говорить, которую так любили чиновники Ватикана. Вилошевич знал Бонато. Он знал также, насколько хорошо этот репортер разбирается в делах, связанных с Церковью, ведь в свое время сам собирался быть священником, пока не встретил на своем пути искушение в виде прелестной молодой девушки. Поэтому Вилошевич поспешил к Бонато, надеясь, что удастся поговорить с ним наедине, чтобы их разговор больше никто не услышал. Но как только глава пресс-службы Ватикана оказался рядом с репортером, обоих тут же окружили остальные журналисты, как Иисуса и Филиппа перед тем, как хлебов стало в несколько раз больше.

– Что вы хотите этим сказать? – раздраженно спросил Вилошевич.

– Что же, – неторопливо ответил Бонато с вежливостью. Которая внешне выражена столь ярко, что может стать причиной скорее обратного эффекта, – всем нам известна политика Ватикана, целью которой является сохранение в тайне некоторых вещей. Это, так сказать, особенность католической церкви, которая не делает нашу работу проще.

– Вы услышали все, о чем мне известно! – воскликнул Вилошевич, но по его неуверенному взгляду можно было понять, что сам он не особенно в это верил.

–… О чем вам позволено говорить! – исправил священника Дезмон Брэйди. – А дозволено вам не так уж и много. Большая часть правды остается за стеной молчания.

Всего лишь за несколько мгновений настроение в зале резко изменилось. Все присутствующие были возмущены, и глава пресс-службы взглянул на своих ассистентов в надежде, что они придут ему на помощь. Но они не производили впечатления людей, способных помочь падре в подобной ситуации, и сами выглядели абсолютно беспомощными. Больше всего их пугал Брэйди. В одном из репортажей о политике Ватикана он позволил себе ряд довольно резких высказываний, а также имел смелость утверждать, что ни нацисты, ни коммунисты не окружали свою деятельность такой плотной завесой таинственности, как курия в Риме. Но если о тайнах говорить, то они вряд ли останутся тайнами и будут забыты. Поэтому Ватикан предпочитал о тайнах молчать. Возможно, именно по этой причине на тот репортаж Брэйди за Леонинскими стенами никак не отреагировали. Его никто даже не пытался в чем-либо обвинить. Смысл репортажа исчез, как запах фимиама.

Вилошевич вызывающе взглянул на Брэйди:

– Что вы хотите этим сказать?

– Я выразился достаточно ясно. В отличие от вас, падре Вилошевич. Но прошу принять во внимание, – добавил он излишне вежливо, – что мои упреки направлены не против вас лично – думаю, вы отдаете себе в этом отчет, – а против государственного секретариата и священных обязанностей сановников в Ватикане. Возможно, нужно наконец вспомним в какое время мы живем.

Чезаре Бонато, по-видимому, решил, что этого вполне достаточно, и напоследок сделал замечание, способное заставить покраснеть любого приверженца Папы:

– Это было бы не первое папское послание, которое, хоть его и составляют для верующих, никогда до них не дойдет. Я думаю о Папе Пие XI.

Это замечание подействовало на падре Вилошевича как нокаутирующий удар боксера. Он поискал глазами выход, но журналисты окружали главу пресс-службы столь плотным кольцом что о бегстве можно было забыть. Сам падре, Брэйди и большинство здесь присутствующих знали, на что намекал Бонам. Пий XI подготовил в 1938 году энциклику под названием «Ниmani Generis Unitas»[52], которая так никогда и не стала достоянием общественности. До сих пор неизвестны обстоятельства, помешавшие издать папское послание. Однако все знают, что речь в нем шла о расизме и антисемитизме, и энциклика в то время могла иметь огромное значение.

Вилошевич был буквально загнан в угол. Ему не оставалось ничего, кроме как атаковать Бонато: – Возможно, вы обладаете лучшими контактами в курии, чем я. Что вам известно о новой энциклике? Мне было бы очень интересно вас послушать!

Вилошевич, очевидно, надеялся, что его замечание прозвучит в достаточной степени иронично и разрядит обстановку, но оно лишь подогрело недовольство остальных журналистов. Началась неразбериха. Из отдельных выкриков можно было сделать вывод, что речь идет о не так давно найденном пергаменте, текст которого написали во времена Иисуса из Назарета. По Риму ползли абсолютно дикие слухи. Некоторые утверждали, что перевод рукописи Святая Церковь собиралась сохранить в тайне, как это произошло с предсказаниями Малахиаса, содержание которых было известно, однако ни один простой смертный не видел их своими глазами.

– Все это слухи и провокация! – возмущенно ответил Вилошевич. От ярости на лбу у него вздулась вена, которая к тому же сильно потемнела и придавала внешности падре нечто демоническое. – Назовите источник, из которого вы получили данную информацию! Тогда я охотно проведу расследование и передам официальный ответ лично вам в руки!

Брэйди лишь язвительно ухмылялся. Он ответил, что ни один журналист в мире не назовет источник, из которого была получена секретная информация, поскольку такие действия положили бы конец деятельности его информанта. Бонато ничего не говорил, лишь сочувственно улыбался, глядя на главу пресс-службы Ватикана. Однако состоявшаяся дискуссия свидетельствовала о том, что до каждого из присутствующих здесь журналистов дошли тревожные слухи, которые уже довольно длительное время расползались от стен Ватикана по всему Риму. Во всяком случае, существовало невероятное множество версий относительно того, что же на самом деле послужило причиной для беспокойства. Один испанский радиокорреспондент утверждал, что его святейшество тяжело болен и что болезнь эта неизлечима. Ведущий одной из колонок в «Мессаджеро» обладал сведениями о том, что третья тайна пророчества Фатимы была раскрыта самым жутким образом (однако сам он не мог пояснить, что же, собственно говоря, было жутким). Корреспондент журнала «Шпигель» в Риме утверждал: по его информации, целибат отменят уже в этом году, А Ларри Стоун из «Ньюсуик» уверял, что на самом деле речь шла о массовом отречении от Церкви епископов в Южной Америке. Эту спекуляцию все присутствующие высмеяли, несмотря на совершенно серьезное лицо Стоуна.

Вилошевич воспользовался тем, что журналисты развеселились и утратили бдительность, и начал интенсивно прокладывать себе дорогу к выходу из зала д’Анджели. Он подобрал свою сутану, хотя прекрасно понимал, как недостойно выглядит падре, поступая подобным образом. Но практическая сторона дела оказалась на тот момент гораздо важнее: глава пресс-службы мог делать гораздо более широкие шаги, а соответственно развивать значительно более высокую скорость. Не опуская сутану, Вилошевич промчался по каменному полу длинного коридора к мраморной лестнице, ведущей на третий этаж Апостольского дворца, где за высокими белыми дверями, запертыми за исключением одной, находится резиденция кардинала, выполняющего обязанности госсекретаря.

 

 

С госсекретарем Феличи, добродушным пожилым мужчиной с короткими седыми волосами и слегка дрожащими руками (он занимал свою должность уже при трех Папах) у Вилошевича сложились доверительные отношения. Можно было даже предположить, что глава пресс-службы сменит старика на этом посту. Но этот факт делал Вилошевича заклятым врагом кардинала Берлингера, главы Святого Официума, являющегося одной из ветвей власти в Ватикане. В лице Берлингера и Феличи сталкивались земля и огонь: Берлингер, убежденный консерватор был против любых изменений или новшеств, в то время как Феличи являлся либеральным и даже прогрессивным кардиналом, который уже перед последним конклавом считался рaраbіІе[53], но, как он сам любил выражаться, башмаки рыбака казались ему на размер больше.

После того как Вилошевич пересек две приемные, скудно обставленные мебелью темного цвета и с коврами на стенах, – надо заметить, что в качестве секретаря в Ватикане выступают исключительно одетые в темные сутаны падре, – он вошел с поклоном в помещение, где было сильно натоплено. Там за невероятно широким письменным столом, заваленным грудами папок и бумаг, сидел Феличи.

– Господин кардинал! – воскликнул Вилошевич, находясь еще в другом конце комнаты. Он знал, что Феличи не терпел никакого другого обращения, кроме этого. – Господин кардинал, вы обязаны наконец что-то предпринять. Журналисты о чем-то пронюхали. Я не представляю, как мне от них отбиваться. Некоторые знают даже больше, чем я сам. Во всяком случае, после сегодняшней пресс– конференции у меня сложилось именно такое впечатление.

Дружеским жестом кардинал предложил главе пресс-службы присесть на обитый красной тканью стул с такой же красной спинкой, который одиноко стоял на приличном расстоянии от письменного стола в самом центре огромного ковра.

– Прошу вас, все по порядку… – предупредил Феличи и тут же произнес фразу, над которой в Ватикане потешались все кому не лень, поскольку старик использовал ее в любом разговоре: – И прошу вас, соблюдайте дистанцию!

– Вам легко говорить «соблюдайте дистанцию», – не сдержался Вилошевич, – меня атаковали пятьдесят журналистов и ознакомили с невероятными слухами, основанными на том, что готовится новая энциклика, которая будет иметь для Церкви огромное значение.

Феличи был невозмутим.

– Каждая энциклика имеет фундаментальное значение для святой католической церкви. Почему же эта должна от них отличаться?

– Значит, мы все же имеем дело с новой энцикликой? Тогда, по порядку, как вы и просили. Вопрос первый: когда? Вопрос второй: какого содержания?

– Я не говорил, что готовится новая энциклика, падре Вилошевич. Я лишь намекнул вам, что если бы и велись работы над новым папским посланием, то оно имело бы такое же фундаментальное значение, как и все другие, опубликованные до настоящего момента.

– Господин кардинал! – Вилошевич беспокойно заерзал на стуле. – Прошу вас, не испытывайте моего терпения! Продолжайте! Я по воле Господа и всех святых занимаю свою должность и являюсь руководителем пресс-службы. Я глас представителя Бога на земле, и журналисты правы, ожидая от меня объяснений. Даже воробьи на каждой крыше в Риме свистят, о том, что вот уже несколько месяцев в Ватикане неспокойно Но никто не знает, что тому причиной. Все об этом просто молчат. Неудивительно, что поползли совершенно дикие слухи! Сегодня мне сказали, что епископы из Южной Америки собираются отречься от Церкви.

– Надеюсь, Вилошевич, вы тут же объяснили, насколько данное предположение абсурдно?

Нет, я не сделал ровным счетом ничего! На любое абсурдное предположение я был вынужден отвечать молчанием. И буду продолжать молчать до тех пор, пока не получу объяснений свыше. Откуда мне знать, может быть, в этих предположениях есть доля истины?

– Это же просто смешно! – прошипел Феличи И поднялся из-за своего огромного письменного стола. Он заложил руки и спину, подошел к одному из высоких окон и взглянул на площадь Святого Петра, которая в это время года казалась заброшенной и никому не нужной. Даже белые мраморные фигуры на колоннадах Бернини, которые обычно выделялись среди окружающих строений, словно факелы на фоне ночного неба, излучали меланхолию.

– Слава Богу… – начал Феличи, не отводя взгляда от окна. – Слава Богу, что это дело не в моей юрисдикции. Им занимается глава Святого Официума, кардинал Берлингер.

Даже со стороны Вилошевич заметил, что на лице Феличи появилось злорадство, когда он назвал это имя. Кардинал подошел к Вилошевичу. Тот поднялся со своего стула, и оба стояли почти вплотную друг к другу. Феличи спокойно сказал:

– Я бы хотел, поскольку вы мой друг, открыть вам всю правду и рассказать, что на самом деле является причиной беспокойства внутри курии. Но, брат во Христе, дайте мне слово, что вы никому об этом не скажете и даже не намекнете. Пока не будет указания свыше, разумеется. Эта правда горька для нашей Церкви. Некоторые из тех, кто уже знает ее, считают, что Ватикан и католическая церковь не смогут существовать, если это знание станет достоянием общественности. Вот что вызывает беспокойство.

– Ради Бога! Умоляю вас всем святым! Объясните же наконец, о чем идет речь!

– Похоже, нам придется смириться с тем, что Матфей, Марк, Лука и Иоанн были не единственными евангелистами. По всей видимости, существует еще одно, пятое Евангелие. Евангелие от Бараббаса. Его обнаружили в одной коптской гробнице, а иезуиты Григорианы сейчас как раз заняты его переводом.

– Я вас не понимаю! – признался Вилошевич. – Ведь существование пятого Евангелия означало бы лишь укрепление позиций для учения святой матери Церкви!

– Да, все верно… Но только при условии, что оно соответствовало бы текстам четырех признанных Евангелий.

Вилошевич с трудом смог выдавить из себя лишь короткую фразу:

– А оно не соответствует?

– Наоборот, – ответил кардинал, – оно лишь подчеркивает слабые места четырех имеющихся Евангелий, которые по большей части основаны на том, что Матфей, Марк, Лука и Иоанн писали о событиях, которые им описывали другие люди. Бараббас же, автор пятого Евангелия, был современником Иисуса. Он пишет так, словно лично знал Иисуса Христа. Более того в Евангелии от Бараббаса многие места Нового Завета звучат совершенно иначе.

– Иисус Христос! – Вилошкевич глубоко вздохнул и тут же повторил: – Иисус Христос! – Затем продолжил: – И кто же этот Бараббас?

– Пока что на ваш вопрос нет ответа. Манцони из папского. университета делает все возможное, чтобы решить эту головоломку. Он собрал лучших членов своего ордена, но – как он утверждает – самые важные части текста, которые могли бы поведать нам, кем на самом деле являлся Бараббас, повреждены либо отсутствуют вовсе. Еще до того как стало известно, какое значение имеет этот пергамент, его разделили на части и продали. Сейчас же почти невозможно обнаружить все фрагменты и сложить их в одно целое.

– Но, – возразил Вилошевич, – существует целый ряд апокрифических Евангелий, признанных подделками. Как мы можем знать, что именно это Евангелие настоящее?

– К такому выводу после определенных тестов пришли ученые, определяющие возраст и подлинность древних артефактом Эксперты, профессионально занимающиеся изучением Библии и коптологи пришли к тому же выводу: текст настоящий.

– Каково же его содержание?

Кардинал вернулся к окну и вновь обратил взгляд на площадь перед собой. Но он смотрел не на площадь Святого Петра и колоннады. Он смотрел в пустоту. Феличи ответил:

– Этого я не знаю. Мне известно лишь, что предложение «Петр, ты скала, и на этой скале я собираюсь построить мою церковь» в пятом Евангелии не встречается ни разу. Понимаете ли вы, что это значит, Вилошевич? Вы это понимаете? – Феличи повысил голос, глаза его стали влажными. – Это значит, что все вокруг нас, абсолютно все здесь, в Ватикане, не имеет смысла. Вы, я, его святейшество и три четверти миллиарда человек потеряли свою веру!

– Господин кардинал! – Вилошевич подошел вплотную к Феличи – Господин кардинал, успокойтесь. Прошу вас ради всех святых, успокойтесь!

– Всех святых! – с горечью ответил Феличи. – О них вы тоже можете забыть!

Падре рухнул на стул и закрыл лицо ладонями. Он был не в состоянии осознать, как все, что он только что услышал от кардинала, могло оказаться правдой.

– Возможно, теперь вы, падре, сможете понять, почему в Ватикане неспокойно. Теперь вы понимаете, с чем приходится иметь дело курии? – заметил Феличи.

Вилошевич, извиняясь, ответил:

– Я не знал обо всем этом, Ваше Высокопреосвященство! самом деле, я не имел ни малейшего представления…

– Послушайте! – довольно грубо прервал собеседника кардинал. – Можете забыть про «Ваше Высокопреосвященство»! Как раз сейчас…

Падре лишь покорно кивнул. После паузы, длившейся, кажется, целую вечность, – все это время Феличи неподвижно стоял у окна и смотрел в пустоту, – Вилошевич наконец решился прервать молчание:

– Позвольте мне задать вопрос, господин кардинал. Сколько человек знают об этом открытии?

– Вопрос не в этом, – ответил кардинал. – Об этом открытии известно многим. Во всяком случае, о той его части, которая имеет отношение к науке. Коптологи и специалисты по классическим языкам давно знают о пергаментах, найденных неподалеку от Минии. Но поскольку расхитители гробниц, которым этот пергамент попал в руки, ради большей прибыли продали это сокровище как отдельные артефакты, ни один научно-исследовательский институт не смог подвергнуть пергамент и текст надлежащему анализу. До сих пор большая часть содержания остается загадкой. Но в начале пятидесятых годов у какого-то ученого, по-видимому, возникли определенные подозрения, поскольку именно тогда внезапно появилось множество людей, проявивших интерес К пергаменту. Они-то начали скупать фрагменты.

– Курии об этом было известно?

– Одним из покупателей был сам кардинал Берлингер. руководящий сейчас Святым Официумом. Он разослал эмиссаров во все уголки света с заданием покупать каждый фрагмент сколько бы он ни стоил. Якобы для музея в Ватикане. Эти люди и сами не знали, какое значение имела рукопись, части которой они должны были доставить в Рим. У них было задание любой ценой достичь поставленной цели.

– И чем все это закончилось? Результаты оказались успешными?

– В определенной степени.

– Но это значит…

–…что Манцони имеет в своем распоряжении большую часть пятого Евангелия, – заметил кардинал после паузы

Я знаю, о чем вы сейчас думаете, падре. Глаза отражают ваши мысли. Вы думаете, что раз уж часть пергамента находится в руках Церкви, то Церковь могла бы устроить так, чтобы вся рукопись или те ее части, которые представляют угрозу, просто исчезли. Ведь вы думаете именно об этом, падре!

Вилошевич кивнул. Ему было стыдно, поэтому он смог лишь тихо пробормотать:

– Да простит меня Бог!

– Вы не должны стыдиться, – возразил Феличи, – у меня возникла такая же мысль. И я, должен заметить, не единственный член курии, подумавший о такой возможности, узнав

правду. Но, падре, да будет вам известно, что во всем этом неприятном деле есть одна загвоздка.

– Загвоздка?

Феличи энергично закивал головой:

Как раз самые важные части пергамента не попали в руки Манцони. Берлингеру не удалось купить те из фрагментов, в которых Бараббас пишет о том, насколько близко он знал Господа нашего Иисуса Христа, а также сам Иисус говорит о будущем своих апостолов.

– Странно, – сказал Вилошевич, задумавшись. – Вряд ли это может быть простым совпадением!

– Конечно же! Ни о каком совпадении не может быть и речи! – ответил Феличи.

Вилошевич вскочил со стула.

– Значит, есть и другие стороны, заинтересованные узнать содержание пятого Евангелия?

– Ваше предположение, падре, абсолютно верное.

– Значит, Церковь шантажируют? – Вилошевич подошел к Феличи. Он взглянул в окно и принял ту же позу, что и кардинал.

– Такую возможность нельзя исключать, но до сих пор к нам не поступило никаких требований. Я не думаю, что кто-нибудь попытается на этом заработать. Скорее всего, единственная цель тех, у кого в руках оказались остальные фрагменты, – унизить Святую Церковь.

– О Господи! – воскликнул Вилошевич в полной растерянности и размашисто перекрестился. – Но кто может поставить перед собой подобную цель?

Кардинал пожал плечами:

– Люди Берлингера обнаружили две группы. Обе настроены к Церкви враждебно. И те и другие настоящие фанатики, которые не остановятся ни перед чем. Их мотивы различны. Похоже, что обе группы имеют в своем распоряжении не только копии тех четырех пятых пергамента, над которыми работает Манцони и его иезуиты. Скорее всего, отсутствующие фрагменты находятся в их руках. А это значит, что они знают всю правду.

– Кто они такие?

– Первая группа – крайне опасный элитный орден, для членов которого любая религия не представляет никакого интереса. Ими руководит сумасшедший гермафродит, считающий, что в нем перевоплотился певец Орфей. Члены второй группы – исламские фундаменталисты. Они поставили перед собой цель сокрушить Святую Церковь и поставить ее на колени. Вторые так же опасны, как и первые. Их фанатизм не знает границ. Орфиками – так называют себя те, кто состоит в элитном ордене, – движет исключительно их высокомерие, поскольку они считают себя и свои знания способными править всем миром. Фундаменталисты – из религиозных побуждений. Обе группировки имеют в своем распоряжении целую сеть сторонников и центров во всех странах мира. При этом никто не обладает достоверной информацией о том, где расположены их штаб-квартиры и филиалы. Предположительно орфикам принадлежит монастырь в горах на севере Греции. Группой исламских фундаменталистов руководят из Персидского залива. Как для первых, так и для вторых деньги не имеют значения. Как раз по этой причине им не только удалось купить все имеющиеся фрагменты пергамента – зачастую за баснословные деньги, – им оказывают услуги известнейшие ученые с мировыми именами, которых вынудили работать, пообещав огромное вознаграждение, или же, если те сопротивлялись, просто запугали. Как я уже говорил, они готовы на все, в том числе похищать людей и совершать убийства.

– И эти люди могут воспользоваться пятым Евангелием таким образом, что оно навредит Церкви?

– Падре, это не вопрос. Некоторые именитые эксперты в области коптологии и изучения Библии в течение прошлых лет просто исчезли. Бросили свои семьи и карьеру. Это не может быть случайностью. И орфики, и исламские фундаменталисты мечтают о мировом господстве. А ислам показал нам, что книга со 114 сурами способна изменить мир. Книга, которая по объему соответствует Новому Завету и была реконструирована с использованием разных методов и средств, – поскольку спорным является тот факт, что Коран существовал уже при жизни пророка Мухаммеда. В соответствии с некоторыми источниками, разбросанные по многим странам фрагменты были собраны воедино лишь через несколько лет после смерти Мухаммеда. Отдельные отрывки текста были записаны на кусочках кожи, каменных табличках, деревянных дощечках, лопатках верблюдов и, конечно, на пергаменте. Их разыскали, собрали вместе и составили книгу. Я не думаю, что для этих людей будет сложно реконструировать пятое Евангелие и использовать его в своих целях.

Вилошевич вернулся назад к своему стулу. Он не прекращал качать головой, словно отказывался верить во все услышанное, через некоторое время он спросил:

– Вам известен текст этого Евангелия от Бараббаса?

– Нет, – ответил кардинал. – Пока что никто не видел полного текста. Отчасти по той причине, что он разделен на фрагменты. Отчасти потому, что Манцони даже имеющиеся фрагменты держит под замком, чтобы никто из переводчиков не имел представления о целом. История заставляет нас относиться к иезуитам с недоверием.

Падре, казалось, не очень понравились слова кардинала. В другой ситуации он вряд ли оставил бы такой выпад без достойного ответа, но сейчас дискуссия о верности Церкви ордена иезуитов казалась второстепенной.

– Почему же тогда все так боятся пятого Евангелия, хотя никто не видел полного текста? – спросил глава пресс-службы Ватикана неуверенно.

– Его читал Манцони, – возразил Феличи. – Ему известно содержание большей части этой рукописи. Берлингер знаком с отрывками, как и я.

Кардинал, до сих пор говоривший, глядя в окно, начал расхаживать по просторной комнате из угла в угол. Было видно, что он нервничает. Через некоторое время Феличи продолжил:

– Верующему христианину четыре евангелиста называют основой его веры восемь событий: Иисус был зачат от Святого Духа, его родила Святая Дева Мария, он терпел мучения из-за Понтия Пилата, его распяли, он умер, он спустился к мертвым на третий день он восстал из мертвых, он вознесся на небо

– Господин кардинал, для чего вы все это перечислили?

Феличи подошел вплотную к сидевшему на стуле Вилошевичу, схватил его за плечи, сильно встряхнул, словно хотел разбудить спящего, и взволнованно воскликнул:

– Потому что Бараббас отрицает все эти события! Понимаете ли вы, падре, что это значит? Вы это понимаете?

Вилошевич кивнул.

 

 

Из приемной послышались приглушенные массивной дверью возгласы. Через некоторое время в дверях появился секретарь и оповестил о приходе Его Высокопреосвященства, главы Святого Официума кардинала Берлингера.

Он еще не успел договорить, а в помещение уже входил быстрым шагом одетый в красную сутану глава Святого Официума, следом за которым шли три монсеньора в развевающихся рясах. Прежде чем произнести хоть слово в адрес Феличи, он смерил презрительным взглядом Вилошевича, словно хотел сказам «Исчезните! И немедленно!» Вилошевич понял, о чем говорит этот взгляд, и собрался было удалиться, но кардинал госсекретарь остановил его словами:

– Успокойтесь, падре! – А затем добавил, обращаясь к Берлингеру: – Я ему обо всем рассказал. Еминенца, вам больше нужно что-либо скрывать.

Берлингер удивленно поднял брови, всем своим видом показывая, что такое решение он не одобряет. Но по всей видимости, на дискуссии времени не было. Раз уж глава Святого Официума проделал столь длинный путь от расположенного за пределами колоннады Пьяцца дель Сант-Уффицио – из здания, где он был хозяином и которое было больше похоже на министерство обороны, чем на церковное ведомство в вопросах веры, – то у него имелись на то веские причины. Тот же факт, что Берлингера сопровождали три монсеньора из его ведомства, которое он сам называл не иначе, как Конгрегация – коротко от Congregatio Rотапае et Universalis Inquisitionis[54], возникшей при Павле III четыре столетия назад для борьбы с протестантами, – придавало его появлению еще большее значение.

Монсеньоры, аккуратно подобрав свои сутаны, словно настоящие модницы, заняли места на стульях, расположенных у стены напротив окон. Рядом с ними присел и Вилошевич. Берлингер начал говорить своим неприятным высоким голосом:

– Даже Леонинские стены не могут остановить эти отбросы, – воскликнул он возмущенно. Как обычно, его слова требовали интерпретации и пояснений, поскольку Берлингер взял за привычку говорить, подражая словам Библии и библейским притчам. По этому поводу председатель Высшего Суда Апостольской Сигнатуры кардинал Агостини иронически заметил, что Новый Завет обладает несомненными достоинствами, но Берлингер говорит гораздо лучше.

Отбросами Берлингер называл всех людей, которые не были приверженцами истинной веры. При этом не было смысла задавать вопрос, какая именно вера считалась истинной. Берлингер сообщил, что Швейцарская гвардия схватила мошенника, который, переодевшись священником, проник в секретный архив Ватикана и пытался попасть в Riserva, закрытую часть, в которую имеют право входить только Папы. В положенное время, перед закрытием, он не покинул архив. Поэтому его закрыли там на ночь. Как выяснилось, мошенник сделал это намеренно, чтобы получить доступ к тайнам христианства, взломав замок на двери закрытой части архива. Слава Богу, произведение искусства кузнецов, созданное при Папе Пие VII, не поддалось взломщику. Гвардейцы, встревоженные доносящимся из архива шумом схватили мнимого священника. Теперь же возникал вoпpoс, кто это такой и какие мотивы побудили его к подобным действиям Арестованный молчал. Похоже, что он немец.

– Я боюсь… – начал было Феличи.

– Я уверен, – перебил его Берлингер, – что мы оба опасаемся одного и того же. Кажется, существует связь между попыткой взлома и, horribile dictu[55], пятым Евангелием.

Феличи кивнул.

– Я тоже об этом подумал. Кто этот человек и где он сейчас находится?

Берлингер отвел взгляд В сторону, словно опасался отвечать на этот вопрос.

– Я бы хотел поговорить с вами наедине, – сказал он тихо.

Феличи и Берлингер поднялись, отошли к самому дальнему окну и начали тихий разговор. Глава Святого Официума пробормотал:

– Вы знаете о существовании подземелий Иннокентия X под Кортиле Оттагоно?

– Да, я о них слышал. Иннокентий приказал построить их под влиянием свояченицы Олимпии Майдалькини, чтобы заставить навеки замолчать семью своего предшественника Моффео Барберини.

– Вы великолепно сформулировали цель, с которой эту темницу построили. Воистину, никто не смог бы сказать лучше. Берлингер ухмыльнулся.

– Насколько я знаю, вот уже три столетия подземелья Иннокентия замурованы!

– Верно, – ответил Берлингер смущенно, – но это не значит, что при необходимости их нельзя открыть.

Феличи сделал шаг назад, быстро перекрестился и сказал так громко, что расслышали все:

– Берлингер, вы ведь не хотите сказать, что велели открыть Подземелье, чтобы…

Берлингер подошел к госсекретарю и зажал ему рот ладонью:

– Тише! Тише же! – прошипел он. – In nomine Domini[56], Молчите, еминенца!

– Да вы с ума сошли! – набросился на коллегу Феличи. – Неужели вы хотите живьем замуровать взломщика?

– Мой приказ уже выполнен, – тихо ответил глава Святого Официума. – Или вы предпочли бы передать его полиции Рима, чтобы его допросили и он выложил все, что ему известно о секретном архиве Ватикана? Чтобы он рассказал о цели своего вторжения? Может быть, вы и ответственность возьмете на себя?

Феличи сложил перед собой руки и уставился в пол, словно собирался молиться, но шок был слишком сильным. Он снова обратился к Берлингеру:

– Кто знает об этом инциденте?

– В этом помещении мы с вами и еще трое. – Глава Официума взглядом указал на пришедших с ним монсеньоров, которые молча смотрели себе под ноги с таким видом, словно все происходящее их ни в коей мере не касалось. После короткой паузы Берлингер добавил: – И еще Джанни, который закладывал стену.

– Кто такой Джанни?

– Наша правая рука в этом деле, набожный и покладистый человек, готовый выполнить любую работу, о чем бы его ни попросили.

– Но ведь рано или поздно он расскажет, какой жуткий приказ вы ему отдали!

– Этого не допустил сам Бог, – покачал головой Берлингер.

– Что вы имеет в виду, кардинал?

– Джанни глухонемой.

– Но ведь он сможет каким-нибудь образом объясниться.

– Ему не поверят. Все знают, что он не в своем уме.

Феличи медленно направился к своему рабочему столу. Он сел на стул, вытащил из кармана большой белый носовой платок и вытер им покрасневшее лицо. Все присутствующие видели, как госсекретарь в растерянности качал головой, словно не хотел понимать ничего из только что услышанного. Наконец он вскочил со своего места, подошел вплотную к Берлингеру, который все еще стоял у окна, и закричал изо всех сил. Раньше никому не приходилось слышать, чтобы он так повышал голос.

– Берлингер, немедленно приведите этого Джанни! Пускай возьмет с собой инструменты. Через десять минут мы встречаемся с вами перед входом в темницы Иннокентия!

На Берлингера никогда в жизни так не кричали. Даже во время семинаров в Регенсбурге. Он был до смерти напуган реакцией Феличи. Глава Святого Официума хотел еще что-то добавить, но госсекретарь опередил его:

– И молите Бога, чтобы этот несчастный был еще жив!

Уже на ходу, подгоняя впереди себя Берлингера, словно тот был обвиняемым и его вели на суд, Феличи добавил:

– Я думал, что инквизиция прекратила свою деятельности в прошлом столетии!

 

 

Лицо человека, появившееся напротив пролома в стене, не выражало никаких эмоций. Прищурив глаза, он пытался рассмотреть незнакомых людей. Его слепил свет переносной лампы, которую держал в руках Феличи. Джанни, не издавая ни звука, продолжал свою работу. Похоже, взломщик уже попрощался с жизнью, поэтому столь неожиданное спасение должно было Казаться ему сном или бредом.

Вилошевич помогал глухонемому. Берлингер и три монсеньора из Святого Официума стояли в стороне. Все молчали. Когда проем в стене стал достаточно большим, чтобы в него мог протиснуться человек, кардинал Феличи протянул руку пленнику. Только теперь он заметил, что руки мужчины связаны. Феличи бросил полный злости взгляд на Берлингера, но тот смотрел в сторону.

Лишь теперь пленник понял, что кардинал собирается спасти его. На его лице появилась смущенная улыбка. По всему было видно, что мужчина не решается поверить в происходящее. Выбираясь через пролом в стене, он бормотал:

– Я… Я вам все объясню…

– Он вдруг захотел все объяснить! – с издевкой в голосе заметил Берлингер.

Феличи сделал нетерпеливый жест и ответил:

– Я бы советовал вам помолчать, господин кардинал, поскольку вашему поведению нет оправдания!

– Я требую проведения допроса ex officio![57] – брызгал слюной Берлингер. – Он должен назвать своих сообщников! Я хочу знать имена и требую исчерпывающих объяснений!

Взломщик же не переставал повторять:

– Я вам все объясню!

Феличи развязал руки пленника, а три монсеньора повели его по лестницам и коридорам в направлении Святого Официума путем, который полностью исключал возможность встречи с кем-либо.

Допрос на втором этаже здания у Пьяцца дель Сант-Уффицио был делом инквизиции, как и любое тайное собрание, в котором принимали участие более двух чиновников в пурпурных сутанах. Берлингер собрал примерно полдесятка высокопоставленных персон, сообщив им, что дело, о котором пойдет речь, в высшей степени секретно (так бывает со всеми сомнительными и компрометирующими случаями, как, например с левитирующей монашкой из ближайшего окружения его святейшества, которая в религиозном экстазе подбирала подол и начинала парить над землей, – случай, которым должны заниматься экзорцисты, поскольку, как утверждают ученые, это против законов природы, а значит, не обошлось без дьявола.

За узким длинным столом сидели три монсеньора, кардинал-госсекретарь Феличи, председатель Верховного Суда Апостольской Сигнатуры кардинал Агостини, глава папского секретного архива монсеньор делла Кроче, глава Святого Официума кардинал Берлингер, личный секретарь его святейшества монсеньор Паскуале, професс Манцони из Папского университета, глава пресс-службы Ватикана Вилошевич и прелат, в обязанности которого входило ведение протокола. На столе горели две тонкие высокие свечи. Перед ним сидел обвиняемый. Как и во всех служебных помещениях Ватикана, здесь по неизвестным причинам пахло мастикой для натирания полов.

После обращения к Святому Духу, которое предшествует любым действиям Святого Официума, Берлингер высоким неприятным голосом потребовал:

– Назовите ваше имя!

Обвиняемый казался испуганным. Он выпрямился и ответил достаточно громко, но голос его дрожал:

– Меня зовут профессор Вернер Гутманн.

– Вы немец?

– Да. Я профессор коптологии.

Среди одетых в пурпурные рясы чиновников послышался шепот.

– Все, что я делал, меня вынудили совершить! Я действовал не по собственной воле! – воскликнул Гутманн.

Берлингер направил на него указательный палец правой руки и строго заметил:

– Вы будете говорить лишь тогда, когда вас спросят! Что вы искали в секретном архиве Папы?

– Доказательство!

– Доказательство чего?

– Доказательство того, что уже много столетий Церкви известно о существовании Евангелия от Бараббаса.

Такой ответ вызвал тревогу у всех присутствующих. Они задали на стульях, словно грешники на раскаленных решетках, Берлингер тайком бросил взгляд на Феличи, словно хотел сказать: «Ведь я вас предупреждал! Не одни мы знаем о существовании пятого Евангелия!» Затем он задал Гутманну вопрос:

– Значит, вы считаете, что в архиве Папы хранится пятое Евангелие, которое Церковь прячет от всех верующих и держит под замком?

Гутманн пожал плечами.

– Есть такое предположение. Наверняка же известно только одно – в архиве хранится доказательство.

Монсеньор делла Кроче, глава секретного архива, привстал со стула, наклонился через стол, чтобы видеть лицо говорившего, и с нескрываемым интересом сказал:

– У вас был при себе фотоаппарат. Но на пленке не обнаружили ни одного снимка.

– Да, – ответил Гутманн, – тем, кто меня послал, вполне хватило бы фотографии того, что служит доказательством.

– Что именно вы имеете в виду, когда говорите о некоем доказательстве?

– Рельеф, являвшийся некогда частью арки императора Тита. Папа Пий VII распорядился удалить его, как только понял значение изображенной на нем сцены.

Манцони наклонился к Берлингеру и прошептал ему что-то на ухо. Остальные его слов разобрать не могли. Глава Святого Официума продолжил:

– Назовите ваших сообщников! И даже не пытайтесь врать!

– Я сделал все это не по своей воле, – вновь повторил Гутманн. – Они накачали меня наркотиками. Одна женщина звали Хелена – стала инструментом в их руках, сама того не зная. Они пригрозили убить меня, если я хотя бы словом обмолвлюсь о том, кто вынудил меня совершить подобные действии Арестованный вскочил со стула. – Я расскажу вам всю правду, только, прошу вас, защитите меня! Ватикан – единственное место на земле, где один из тех, кто не смог справиться с заданием орфиков, может быть спокоен.

– Вы упомянули об орфиках? – спросил Феличи.

Гутманн энергично закивал головой:

– Орфики, тайный орден, который поставил перед собой главную цель – мировое господство. Одна из промежуточных целей – уничтожение Церкви.

– Спасибо, профессор, спасибо, – остановил Феличи обвиняемого. – Мы обо всем этом осведомлены.

Гутманн вопросительно взглянул на кардинала, но Берлингер опередил госсекретаря:

– Неужели вы могли подумать, что в Ватикане сидят идиоты?

Некоторые из присутствующих самодовольно усмехнулись.

Лишь Манцони оставался серьезным и был бледен как смерть.

– Я уже давно предполагал, – заметил он после долгого молчания, – что Лозински ведет двойную игру! – Затем он обратился к Гутманну: – Вы ведь знали падре Лозински, иезуита из Польши?

– Лозински? – Обвиняемый задумался. – Я не знаю никакого Лозински, а тем более не знаком с иезуитами. Но это ни о чем не говорит. Ведь я оказался среди орфиков совсем недавно!

– Это, – заметил Берлингер, сощурив глаза так, что они стали больше похожи на две узкие щели, – довольно странное утверждение, если учесть, какую важную миссию вам доверили.

– Да, я знаю. Но я оказался лишь жалким заместителем, если можно так выразиться. Человек, который с самого начала

занимался этой проблемой, отвернулся от ордена, а такое поведение рассматривается как измена и карается смертью. Я слышал, что тот несчастный умер в одной из психлечебниц Парижа от сердечного приступа. Но я в это не верю. Я знаю, что орфики – страшные люди. Их предводитель носит имя мифического героя, и они готовы идти по трупам. Наверняка и я уже попал в этот черный список.

Тут вмешался Феличи:

– Как звали этого человека?

– Фоссиус. Он был профессором компаративистики и наткнулся на упоминание о тайне Бараббаса в дневниках Микеланджело.

– Кто еще из членов этого ордена занимается пятым Евангелием?

– Откуда же я могу знать? – не выдержал Гутманн. – У них такой закон – никто не знает о содержании работы остальных. Так они вынуждают своих членов днем и ночью трудиться над их заданиями. Они считают, что это всего лишь здоровая конкуренция, которая способствует прогрессу. При этом каждый должен понимать, что все остальные могут контролировать его. Каждый контролирует каждого! Дьявольская система, которую могли изобрести только дьяволопоклонники!

– Я не могу понять одного, – заметил Феличи. – Если орфики преследуют цель разрушить нашу святую мать Церковь и если они знают содержание пятого Евангелия лучше, чем члены курии, то почему же они до сих пор не воспользовались своими знаниями?

– На этот вопрос я вам с легкостью отвечу, господин кардинал. На то есть довольно веская причина.

Берлингер не вытерпел:

– Говорите же, ради Бога!

– В пергаменте, части которого оказались разбросанными по всему свету, есть только одно место, где евангелист Бараббас упоминает о том, кто он есть на самом деле. И как раз этот фрагмент не попал в руки орфиков.

– Dео gratias![58] – воскликнул монсеньор делла Кроче еле слышно.

Неподходящее замечание, по мнению главы Святого Официума, которое говорило о том, что глава папского тайного, архива не имел ни малейшего представления о том, что происходило на самом деле. Берлингер негодующе поднял тонки, брови, наградил монсеньора презрительным взглядом и прошипел:

– Si tасcuisses![59] – Это выражение часто использовалось членами курии, хотя имело языческое происхождение. Затем, обращаясь уже к Гутманну, он сказал: – Но наверняка орфики знают, где находится эта часть документа, и, без сомнении предпринимали попытки заполучить ее, верно?

– Вы абсолютно правы, господин кардинал! – ответил обвиняемый.

– Они добились успеха?

Гутманн смотрел в пол, себе под ноги. Он чувствовал, что взгляды всех присутствующих кардиналов и монсеньоров направлены на него.

В огромном полупустом помещении царила мертвая тишина когда он ответил:

– Мне очень жаль, но об этом я бы предпочел не говорить Оригинал находился у немки, которая, похоже, надеялась получить за него большую сумму денег. Она даже не имела представления о содержании текста. Но чем больше людей проявляли интерес к документу, тем упрямей она становилась. Последний раз я видел ее в монастыре-крепости орфиков, где она уверяла меня, что все знает. О пятом Евангелии, о Бараббасе, обо всем…

– Как вы считаете, это возможно?

– He могу себе представить, чтобы она обладала подобными сведениями. Откуда она могла получить такую информацию?

– Как ее зовут?

– Анна фон Зейдлиц.

 

 

Гутманна проводили в отдаленное помещение, что-то вроде архива, где находились сотни томов, описывающих дела, возбужденные в связи с действиями, направленными против учения Церкви. Документы хранили сведения о процессах, связанных с искажением и пренебрежительным отношением к законам Церкви, с лживыми учениями, богохульством и не одобренными попытками проведения реформ. Все эти действия карались преданием анафеме и отлучением от Церкви, как это случилось с движениями вальденсов или манихеев. Гутманна охраняли два гвардейца, хотя профессор даже не помышлял о бегстве.

Конгрегацию Святого Официума тем временем занимал вопрос, какие действия следовало предпринять ввиду новых обстоятельств. При этом господа кардиналы и монсеньоры представляли на рассмотрение очень отличающиеся друг от друга точки зрения, которые, как и все слушание ex officio, подробно протоколировались. Следует заметить, что все присутствующие были полностью уверены в правоте именно своих слов.

Для Феличи, самого пожилого из всех присутствующих, было абсолютно ясно: это конец католической церкви. Обратного пути нет. Он сравнивал Рим с вавилонской блудницей и цитировал отрывки из Откровения Иоанна Богослова. В одном из них ангел вещал громоподобным голосом: «Пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице». Старый госсекретарь не видел ни малейшего шанса на спасение Церкви.

К такому мнению ни в коем случае не собирался присоединяться кардинал Агостини, верховный судья курии. Он утверждал, что Церкви удавалось преодолевать и более опасные кризисы. На реформацию доктора Лютера ответили Реформаций! Кроме того, католическая церковь пережила времена, когда два Папы боролись за власть, обвиняя друг друга в связи с дьяволом. Так почему же Церковь не сможет пережить новый кризис?

Кардинал Берлингер соглашался с мнением, что курия ни в коем случае не должна пускать все на самотек и принимать происходящее как должное. Нужно бороться. В первую очередь необходимо захватить инициативу в свои руки и делать все возможное, чтобы гарантировать свое существование в будущем. А это значит следующее: использовать все средства и заполучить пергамент с еретическим текстом.

Глава секретного архива, монсеньор Кроче, предложил задуматься, не являются ли текст и содержание уже имеющейся части пятого Евангелия в достаточной степени весомыми дли того, чтобы уничтожить учение Святой Церкви. Возможно, все усилия и попытки что-либо предпринять заранее обречены на провал.

Только один человек не хотел делиться с присутствующими своим мнением и упорно молчал – професс Манцони из Григорианы. Он невидящим взглядом смотрел на полированную крышку стола. Казалось, что професс в своих мыслях где-то невероятно далеко.

На вопрос Берлингера относительно того, проинформирован ли Папа в полной мере о всех событиях и если да, то как он предлагает противостоять проблеме, монсеньор Паскуале дал понять, что его святейшество узнал все обстоятельства данного дела от самого господина кардинала-госсекретаря и был крайне обеспокоен. Он не перестает думать о том, какому унижению может подвергнуться Церковь, а подобные волнении противопоказаны при нынешнем состоянии здоровья Папы Его святейшество уже давно отказывается принимать пищу из-за чего личный врач был вынужден прописать искусственное питание при помощи инъекций. Секретарь добавил:

– Папа говорит крайне редко и только шепотом, как господа сами могли убедиться в последние дни. Его психическое состояние можно назвать депрессией. В этом депрессивном состоянии он и принял решение созвать церковный собор…

Вилошевич нервно закашлялся.

Берлингер вскочил со стула. Он смотрел на Паскуале с таким выражением, словно тот только что сказал нечто ужасное. Затем глава Святого Официума обратился к госсекретарю:

– Еминенца, вы об этом знали?

Феличи спокойно кивнул и отвел взгляд в сторону.

Тогда Берлингер закричал, даже не пытаясь сдерживаться:

– Как я понимаю, об этом уже знают все: смотрители в музеях, служки Сан-Пьетро и добровольцы в «Osservatore Romano»! Только главе Святого Официума ничего не известно!

– Это решение пока что не является официальным, – попытался успокоить кардинала Феличи. – Я тоже узнал это во время разговора один на один с его святейшеством.

Берлингер рухнул на стул, оперся правым локтем о стол, а лбом – на сжатый кулак правой руки. В его голове все смешалось, но самым сильным чувством оставалась ярость. Он предполагал, что в случае возникновения ситуации, подобной этой, которая была непосредственно в его компетенции, он как глава Святого Официума будет первым, кого Папа проинформирует о своем решении. Он, Берлингер, а не госсекретарь!

Около минуты он не мог думать ни о чем другом, кроме как об этой проблеме. Остальные присутствующие не решались нарушить молчание и помешать Берлингеру в его скорбных размышлениях. Наконец он заговорил, предварительно протерев глаза кулаками:

– И какова же цель этого церковного собора?

Он смотрел на Феличи так, словно бросал ему вызов и хотел сказать: ты-то наверняка знаешь ответ, ведь его святейшество открыл тебе и этот секрет.

Феличи неуверенным взглядом окинул всех присутствующих, будто надеясь, что кто-нибудь избавит его от обязанности отвечать на этот вопрос. Но все молчали, поэтому кардинал начал свое объяснение:

– Об этом мы не говорили. Но раз уж ввиду сложивших обстоятельств его святейшество решил созвать собор, то…

Госсекретарь не закончил мысль и запнулся.

– Что же тогда? – вскипел Берлингер. Все присутствующие не могли оторвать взгляд от Феличи.

– Тогда речь может идти только о соборе, целью которого является роспуск Святой Церкви.

– Misere nobis[60].

– Luzifer!

– Penitentiam agite![61]

– Fuge[62], идиот!

– Еретик!

– Да помилует нас Бог, несчастных грешников!

Словно буйные умалишенные, запертые в одной палате, кардиналы и монсеньоры выкрикивали ругательства вперемежку с проклятиями. Видя приближающийся конец, они уже не разбирали, кто друг, а кто враг, и самым отвратительным образом оскорбляли друг друга без каких-либо причин.

Причина такого поведения крылась глубоко в их душах и в самых темных уголках сознания. Эти люди просто не были готовы к подобному открытию и последствиям, которые оно за собой влекло. Их мир, в котором они были наверху и занимали лучшие места, грозил рухнуть. Наверняка даже святые не смогли бы контролировать себя в подобной ситуации, а о простых монсеньорах не стоит даже и говорить. Постепенно крики, которые делали это помещение в самом сердце Ватикана больше похожим на дешевый кабак в Трастевере, чем на комнату для допросов в здании Святого Официума, стихли. Один за другим присутствующие пришли в себя. Они наверняка стыдились друг друга. После этого всплеска эмоций никто не решался заговорить первым, хотя перед лицом предстоящего поражения следовало обсудить довольно многое. Но каждый раз, когда для Церкви наступали трудные времена, в Ватикане было больше врагов, чем служителей Бога.

– Возможно, – начал один из монсеньоров, который сопровождал Берлингера, – возможно, Всевышний решил подвергнуть нас этому испытанию? Может быть, такова его воля? Так же как он хотел быть преданным в саду Гефсиманском? Возможно, он решил покарать нас за высокомерие?

Его перебил кардинал:

– О каком высокомерии идет речь? Чепуха! Я не высокомерен и не могу назвать высокомерными Феличи или Агостини!

Монсеньор покачал головой:

– Я не имею в виду высокомерие каждого из нас в отдельности, а говорю о всей Церкви. Вот уже много столетий наша святая мать Церковь говорит с простыми верующими с позиции, словно она является всемогущей. И тем самым пугает христиан. Неужели Господь наш не учил нас смирению и покорности? Слово «власть», насколько мне известно, он не произнес ни разу.

Простые слова монсеньора заставили остальных задуматься. Только Берлингер, который все с тем же отрешенным видом сидел за столом, чем-то напоминая пьяного, поднялся со своего места и с угрозой в голосе сказал:

– Вы прекрасно знаете, брат во Христе, что подобное замечание дает все основания вынести ваш случай на обсуждение Congregatio.

Монсеньор не оставил без ответа заявление главы Святого Официума. Он повысил голос, и волнение, с которым он обрушил на Берлингера свои аргументы, явно свидетельствовало о том, что за всю свою жизнь он еще ни разу не осмеливался разговаривать с кардиналом подобным образом.

– Господин кардинал, – начал он, – похоже, что вы до сих пор не осознали: время, когда инакомыслящих сжигали на кострах, давно прошло. По всей видимости, в будущем вы ничего не сможете поделать с тем, что вынуждены будете принимать к сведению и уважать мнение других!

Оба сидевших рядом с ним монсеньора тут же спрятали руки в широких рукавах своих сутан. Этот жест выглядел довольно комично и напоминал цыплят, которые прячутся под крылья квочки при малейшей опасности. Похоже, монсеньоры таким образом пытались укрыться от грозившей им опасности поскольку как огня боялись реакции кардинала. Но, к их величайшему удивлению, не произошло ровным счетом ничего. Берлингер был просто шокирован тем, что простой монсеньор осмелился ответить главе Святого Официума с такой прямотой и даже наглостью. Более того, фразу монсеньора следовало воспринимать не иначе как провокацию.

Агостини, в задачи которого входило урегулирование интеллектуальных споров, попытался сгладить ситуацию и примирить противников. Он внес свою лепту в дискуссию:

– Господа, прислушайтесь к голосу разума! Вы не сможете никому помочь, если между вами возникнут разногласия. В борьбе против общего врага на счету каждый верный воин. Если у нас вообще есть хоть какой-то шанс…

– Шанс? – Кардинал-госсекретарь рассмеялся, но в его интонации не было и тени веселья. Только горечь. Смех восьмидесятилетнего старика прозвучал даже несколько зловеще.

Агостини повернулся к Феличи:

– Еминенца, вы не верите, что у нас есть шанс?

На лице старика появилось такое выражение, словно он хотел рассмеяться над поставленным вопросом.

– Если уже прозвучали трубы, оповещающие нас о приближающемся конце света, то вам не удастся перенести это ужасное событие даже на один день, брат во Христе!

Во время этой дискуссии лишь один человек оставался на Удивление спокойным. Иезуит професс Манцони. Хотя такое Поведение было для него совсем не свойственно. Но его отстраненность от дискуссии была вызвана скорее не смущением или задумчивостью, а тем, что он был осведомлен о сложившейся ситуации лучше, чем остальные присутствовавшие в зале. Более того, лично для себя, в душе, иезуит уже принял дьявольское решение. Но как бы там ни было, он следил за разгоревшимся спором с известной долей безразличия, которым философы обычно отличаются от других людей. Если бы кардиналы и монсеньоры не были заняты своими мыслями, внимательнее присмотрелись к единственному оставшемуся равнодушным человеку, то наверняка бы заметили, что Манцони в душе смеялся над криками своих братьев.

Манцони улыбнулся, когда кардинал Берлингер с умиляющей, так ему не свойственной простотой предложил позвать на помощь чудотворца-капуцина, падре Пио из далекой Апулии. Утверждали, что он обладает сверхъестественными способностями и даром биолокации. Более сорока лет назад у падре Пио появились стигматы, а значит, он был ничем не хуже святого Франциска из Ассизи. Даже наоборот! В то время как Франциск в основном прославился своим умением обращаться с животными и понимать их язык, Пио ночью боролся с более опасными тварями – демонами. Каждое утро ого находили в келье кричащим и в окровавленной сутане, отчего падре напоминал воина после тяжелой битвы. Затем Берлингер продолжил:

– Несомненно, за именем Бараббаса, который является автором пятого Евангелия, может скрываться только один! Это сам Люцифер. Возможно, падре Пио окажется под силу побудить дьявола и его проклятое пятое Евангелие.

Именно так и сказал кардинал.

– О Господи! – ответил на речь главы Святого Официума Феличи. Больше по поводу услышанного от своего коллеги – не сказал ничего.

На это Берлингер в ярости возразил:

– Господин кардинал, если вы скептически относитесь к возможности существования сверхъестественных сил и способностей, то, может быть, решитесь отрицать и существование дьявола? А коль уж вы не верите в существование Люцифер – то – да будет мне позволено сделать такой вывод – вы не являетесь последователем нашей святой матери Церкви!

Старик вскочил со стула и хотел броситься на главу Святого Официума, но прежде чем он успел осуществить свое намерение кардинал Агостини, сидевший между ними, поднялся и без труда да усадил на место обоих забывших о приличиях спорщиков, Рост и сила позволили ему легко справиться с двумя повздорившими священниками. В то время как Феличи, сидя на стуле, перекрестился и сложил перед собой руки, Берлингер безуспешно пытался застегнуть две верхние пуговицы сутаны, расстегнувшиеся из-за того, что глава Святого Официума очень разволновался и принял происходящее слишком близко к сердцу.

Манцони неторопливо встал со своего места и сказал:

– Так мы, братья мои, не продвинемся вперед ни на шаг. Дайте мне четыре-пять дней. Возможно, проблема решится сама собой.

 

 





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...